Книга без названия

Гладя и целуя потом созданную по специальной программе фотографию возлюбленного, она сказала ему: «Скоро». И поверила, что это действительно так. Казалось, что глаза на снимке на миг потеплели, и Маргарита улыбнулась. А потом вдруг вспомнила Эрвина и улыбнулась повторно. Она представила его лицо, как если бы Эрвин застал ее за этим занятием. Но ей не было стыдно за свою чувственность, ей было радостно и легко.

В этот раз все было как обычно. Время ритуала было рассчитано от и до. Марго знала, что нужно спешить, но в то же время нельзя упустить ни одной мелочи.

На ней было роскошное платье «от Версаче», коллекционное, с глубоким вырезом и бриллиантами. Согласно ритуалу, его украшали два великолепных топаза по левую сторону и алый рубин по правую.

Система зеркал работала четко. Слова произносились легко и шли по древнему пути вплоть до четырнадцатого круга. Вокруг все уже мерцало, казалось времени нет вовсе. И нет ничего, кроме голоса любви, взывающего к вечности.

В нужный момент вспыхнуло три дополнительных свечи в левом углу комнаты, и синхронно ударили старинные каминные часы. С седьмым ударом из космоса, из леденящей воображение дали послышался шепот: «Я иду…».

* * *

Маргариту нашли на девятом этаже отеля «Пасифик» в номере 969. В белом платье «от Версаче» с двумя голубыми топазами, бриллиантами и счастливым мертвым лицом.

Я знал, что это навсегда. Страшное слово «навсегда»…Что Воплощения больше не будет. И ничего больше не будет. Я провел пальцами там, где раньше был алый рубин, а теперь чернело круглое обугленное отверстие величиной с горошину. И вздохнув, дал знак братьям, что можно уходить.

Я не знал, получилось ли у нее, и явится ли Спаситель. Но знал я, что битва состоится, и цену свою за Пришествие мы заплатили сполна.

Пусто только было мне и ужасно горько, словно не Он, а я висел сейчас на кресте, там, две тысячи лет назад, и меня, а не Его поил нанизанной на копье, смоченной горьким ядом губкой суровый римский пехотинец.

* * *

Израиль. Наши дни.

Через несколько дней были досняты последние кадры фильма о Мастере и Маргарите по бессмертному роману великого русского писателя.

Съемки на удивление прошли четко и быстро. Единственно, что было странным, это то, что средства массовой информации, сообщившие об этом, безусловно, важном событии, произнесли словосочетание «по мотивам», хотя изначально фильм собирались снимать буквально слово в слово, согласно текста произведения, без всякой художественной самодеятельности.

Но я знал, почему произошло так.

За месяц до этого к режиссеру со смешной фамилией Бернштейн пришел приветливый молодой человек в изящном костюме и попросил о высочайшей аудиенции. Он, очевидно, обладал удивительным даром убеждения и красноречия, ибо был достаточно тепло принят раздерганным и уже наполовину больным режиссером без всяческих проволочек и отказов. Знающие люди шептались, что это внебрачный сын Бернштейна от Софи Лорен. Так это или нет, широким массам общественности объявлено не было.

А было объявлено, по завершении визита, что сценарий необходимо переделать. Якобы обнаружились новые факты, и вообще все будет покрыто тайной до полного окончания съемок.

Народ зашевелился, в воздухе запахло Сенсацией, с большой буквы. И как ни странно фильм был снят.

Когда он вышел… впрочем, не будем об этом. Догадливый читатель наверняка уже понял, что, во-первых, тайное всегда становится явным, а во-вторых, что рукописи действительно не горят. Впрочем, молчу, молчу… всему свое время.

* * *

Брат Эрвин. Париж. Наши дни.

Он действительно был похож на Огеста. Может быть, что-то во взгляде… точно не знаю. И вообще я неважный ценитель мужской красоты. Но думаю, что женщинам он нравился.

Мсье Дюваль о чем-то оживленно беседовал с некой мадам средних лет, по манерам сильно смахивающей на представителя касты любителей живописи. Похоже, что на этой презентации все были сопричастны к искусству. Хотя при беглом осмотре развешанной на стенах мазни, я бы не сказал, что игра стоит свеч. Но у этих людей свои игры, а мне было сейчас немного не до них. И тем ни менее, я чувствовал потребность поговорить с Дювалем. Именно сейчас. И потому мне было не до церемоний.

Отодвинув слегка обалдевшую мадам, я взял француза за плечо и развернул к себе.

– Мсье Дюваль?

– Да… – он оторопело рассматривал меня, пытаясь вспомнить. Ни черта у него не вышло. – Вы, наверное, из полиции? – поинтересовался он, видя, что я молчу.

Я продолжал на него смотреть.

– По поводу мадам Лакруа?..

– Мы можем побеседовать наедине? – негромко произнес я наконец.

– Разумеется.

Мы очутились в углу зала у одного из распахнутых окон.

– Меня уже допрашивали из полиции. Я уже говорил вам, что абсолютно не причастен к произошедшему, – он смешно развел руками, – я был знаком с ней, мы дружили… но в тот вечер я… как бы это сказать…

Он все больше начинал мне не нравиться. Если честно, то я и сам не знал, чего хотел ему сказать. Такое впечатление, что с головой моей в последнее время стали происходить прелюбопытнейшие вещи. Посмотреть на него я хотел. Посмотрел. Теперь я просто ждал, что он мне еще расскажет и уже думал о том, как уйти отсюда покрасивей, что ли…

– В тот вечер я был в гостях у одной моей знакомой…

«Ох уж эти мне современные нравы». Меня немного передернуло от отвращения. Но впрочем, у каждого своя игра. Люди просто используют друг друга. Философу этому явно было интересно с Марго, но при этом он никогда не упускал случая, а она в этом талантливом ублюдке любила Огеста. Видимо из-за его глаз. Или даже из-за носа. Точно! Вылитый огестовский нос! Как я сразу не заметил.

– Вы не подумайте ничего дурного, – лепетал философ, глядя на мое каменное лицо.

Он явно занервничал:

– По роду своей деятельности мне часто приходится встречаться с разными людьми, беседовать с ними, решать проблемы…

«Нос. Точно, именно нос». Мой правый кулак нестерпимо зачесался.

– Что ж, одной проблемой у Вас стало меньше, – посочувствовал я Дювалю, вкладывая в удар все накопившееся на простых смертных раздражение.

Он не издал ни звука, а молча, свалился на пол, как мешок с философским дерьмом – мягко и без шума.

Вокруг никто даже не пикнул. Как же! Пикнут они. Элита! Богема! Пари Па Де Труа! Тьфу…

Я вышел на улицу даже не оглянувшись. С романтикой было покончено. Ужасно захотелось вскочить в седло, и помчаться на добром коне. Все равно куда. Но коня рядом не было. Я свернул на соседнюю улицу и стал спускаться в метро.

* * *

Израиль. Окрестности Ашкелона. Наши дни

Пропыленный, едва не разваливающийся пригородный автобус, тяжело пыхтя, притормозил около обшитой рекламными щитами остановки. Из распахнувшихся дверей наружу вышел его единственный пассажир. Был он худ, смугловат и как-то особенно по-мужски красив. Небритость шла ему, а темные очки добавляли неуловимого шарма. Длинные черные волосы были собраны в хвост, а одет он был в вылинявшую черную майку и тертые джинсы. За спиной висела холщовая сумка не слишком тяжелая с виду.

Он огляделся и подошел к мальчишке-инвалиду, сидящему прямо на песке.

– Эй, парень! – позвал он удивительно чистым голосом. – Как добраться до Иерусалима?

Мальчишка снисходительно посмотрел на него и, не говоря ни слова, ткнул пальцем куда-то на восток.

Пассажир пригородного автобуса улыбнулся и, слегка прикоснувшись ко лбу мальчугана кончиками пальцев, повернулся и пошел в указанном направлении. Когда он скрылся из вида, мальчуган удивленно пощупал свою искалеченную ногу и, опасаясь возможных последствий своего следующего поступка, приподнялся. И не веря, все еще не веря, но, уже обретая внутри себя что-то новое, все еще опираясь на цветной, белозубый рекламный щит, сделал робкий, нетвердый, но такой важный для него шаг…

* * *

Брат Эрвин. Тайная вечеря. Окрестности Иерусалима.

Мы собрались здесь все, все кто еще оставался жив на этот момент. Меньше всего это напоминало тайную вечерю, но все-таки что-то неуловимое напоминало о ней. Кажется, это чувствовали все.

– Помнишь Эда? – спросил Кларк, ухмыляясь. Я вопросительно посмотрел на него.

… Эда впоследствии называли Иудой. Ему пришлось сыграть роль предателя, хотя на самом деле, предательства как такового не было. Была обычная операция по внедрению агента.

– Он бы сейчас нам пригодился…

Я кивнул. Эд был неплохим воином. Хитрым и умным, а уж как он умел метать ножи! К сожалению, его ментальное тело погибло. Не тогда, нет. Гораздо позже. Около семисот лет назад.

Дэвид, Филипп, Норман и Кларк – это были все. Не густо, но и не мало. Была проведена гигантская работа. Запущенные нами механизмы уже работали автономно, оставалось лишь подкорректировать некоторые детали. Роли были расписаны, актеры собрались и лишь ждали сигнала. Думаю, наши противники сейчас ощущали нечто подобное, насколько они могли ощущать.

Дэвид был облачен в белую греческую тунику, его загорелое лицо с горбатым носом было спокойно.

Норман был в белом плаще крестоносца, глаза его были полузакрыты, похоже, он пребывал в нирване.

Филипп внимательно осматривал новые крылья и очевидно просчитывал аэродинамику. Он был все еще в очках, они ему абсолютно не шли.

Кларк был в белой хламиде с капюшоном, под ней угадывалась броня. Бородатое лицо его было по обыкновению сурово. Он не любит компромиссов. Он был уже там, в завтрашнем дне.

Снова на ум пришел Эд. Интересно, с точки зрения обычных людей, владей они Информацией, кто был бы более значителен в их глазах, Огест или Эд? Добровольно пошедший на крест во имя великой цели, или добровольно принявший на себя личину предателя, и отдавший имя доброе свое на поругание безумцам от религии, ради исполнения великой Миссии?

Тот, кто распределял наши роли, вряд ли учитывал все эти факторы. Да собственно и мы их никогда особенно не учитывали. Странно, что вообще в последнее время меня посещают подобные мысли. Наверное, старею.

Я усмехнулся и увидел, что на меня внимательно смотрят.

Что двигало нами все это время? Долг. Сознание того, что призваны мы не для славы, как говорят поэты, а для конкретного нужного дела. В конце концов, это только работа. Грязная, трудная, но без которой нельзя. Нет, мы не тупые инструменты в руках Высшего Разума. Сопричастность к нему дает право считать себя его частью. А это уже не мало. Мы не можем иначе. Мы делаем то, что делаем, и это необходимо нам как иным есть, пить, воспитывать детей, создавать музыку…

Я почувствовал что улыбаюсь, Кларк улыбнулся в ответ, Филипп сощурился за очками и тоже губы его разъехались в неосознанной улыбке. Дэвид хохотнул. Норман приоткрыл удивленные глаза, покидая нирвану. В конце концов, мы расхохотались, глядя друг на друга и смеялись как форменные придурки, облеченные великой Миссией. Может быть. Да скорей всего у каждого из нас были свои причины для веселья. Меня, например, ужасно развеселил тот факт, что под туникой на Дэвиде все еще были надеты щегольские серые брючки в черную полоску. Кстати с расстегнутой ширинкой. А он ни ширинку застегивать не спешил, ни брюки снимать. И я представил, как завтра он предстанет перед своими спартанцами в этом наряде…

* * *

Окрестности Иерусалима. Наши дни

Они собирались небольшими группами, возникая из плотного тумана, то там, то здесь и неведомая сила влекла их на равнину, теряющуюся за серою дымкой. Кто-то неведомый расставлял их на позиции, а там они получали отчасти незнакомое для многих оружие и доспехи. Его не хватало. Как всегда. Но это уже не было главным. Главным было то, что все они уже были здесь. Живые и мертвые, воскресшие в сей великий день и пришедшие сюда постоять за тех, кто придет на эту землю после них. И не было дезертиров, и не было среди них равнодушных.

Кого-то позвал Сулла, кого-то майор Орлов. Кто-то видел лик легендарного Уоллеса, кто-то шел по зову адмирала Нельсона. Последователи Жоффруа Виллардуэна в белых плащах с красными прямоугольными крестами шли сюда, узнавая знакомые много лет назад места, в ветераны Вьетнама из 343-го пехотного полка, угрюмо взирали на окружающий их незнакомый пейзаж, жевали свою резинку и с недоумением рассматривали выдаваемые полковыми интендантами арбалеты, с тоской вспоминая при этом свои короткоствольные десантные автоматы. Характерной походкой шли бывалые моряки Португалии и Старой Англии. Не спеша, подошли летчики-французы из «Нормандии – Неман». Подходили парагвайские «гуарани», египтяне Навуходоносора, невысокие калмыки и шерпы, статные викинги короля Эрика…

Все они были здесь и живые, и мертвые, и те, кто пришел, чтобы попытаться выжить вновь…

* * *

Западный Иерусалим. Наши дни

Он чувствовал, что сегодня на улице солнце. Он помнил, как это бывает, и потому, очутившись на улице, удивился, когда его башмаки захлюпали по лужам.

День был пасмурным и дождливым, но он не видел этого, он уже давно был слепым. Много лет назад во Вьетнаме под палящим азиатским солнцем он потерял способность видеть и с той поры жил лишь воспоминаниями.

Он когда-то любил темноту, теперь он ее возненавидел. Ночью во сне он видел, видел лица людей из своей «прошлой» жизни, как давно умерших, так и живущих, и разговаривал с ними иногда, и они иногда разговаривали с ним, но бывало, что молчали и отворачивались. Соседи называли его Кротом, он давно научился не обращать внимания на такие мелочи.

Шесть ступенек вниз… Он знал их наперечет и улицу свою знал. Если бы не черные очки и трость, то никто не заподозрил бы в этом человеке ничего особенного. Он шел по улице уверенно и не спеша, только чуть морщился, когда чувствовал под ногами воду. Его черный строгий костюм и черная же шляпа резко выделялись на фоне серых стен. Еще тридцать шагов… Здесь свернуть. Хлеб и немного молока, больше не нужно ничего.

Он почему-то улыбнулся и удивился этому, потому что давно уже не улыбался. «Неужели сегодня? – он подумал о смерти, эта мысль не пугала, она манила. – Интересно, все же после смерти я буду видеть?»

Гримаса боли исказила лицо человека, он остановился, чтобы немного передохнуть. Еще четыре шага… Можно поворачивать. Три ступени, вот так. Ручка двери, круглая приятная на ощупь…

– Хай? Прекрасный день сегодня?

Продавщица уже помогала слепому, сочувственно глядя в его невидящие глаза за черными стеклами очков. Он знал, что она так смотрит на него, и ему всякий раз было неприятно. «Она ни в чем не виновата, – подумал он снова, – она просто такая же, как все, зрячие…» Он повернулся и вышел из магазина, не горбясь, ступая очень прямо. Взгляд женщины жег его спину где-то между лопаток.

На улице он с удовольствием втянул сыроватый воздух. Теперь назад…

– Мистер? – чей-то голос, приятный, немного хрипловатый.

– Да?

– Не подскажете, как пройти к автобусу?

Он секунду помедлил.

– Перейдите на другую сторону и сверните налево, шагов через тридцать увидите остановку.

– Спасибо, сэр, – легкое прикосновение руки и шаги удалились.

Мелко закололо в сердце и в глазах! Что это? Боже, какие-то тени. Тени? Тени! Серые, размытые… И вдруг вспышка. Голова закружилась…

…Старый солдат сидел на асфальте. Люди помогли ему подняться. Первое, что он увидел, когда решился открыть глаза, были осколки его черных очков, лежащие на мокром асфальте.

* * *

Окрестности Иерусалима. Наши дни

– Бен! Я не пойму, что твориться в этом чертовом квадрате…

– Этого и я не пойму, более того я не знаю, что мы будем докладывать полковнику. Приборы сходят с ума…

– Похоже на массовку исторического фильма. Слушай, тут же снимали на днях что-то… Может опять?

– Да нет Том. Они закончили свои съемки и уже вернулись в свою Италию…

– Францию, Бен…

– Да один дьявол…

– Слишком уж их много. Откуда они взялись?

– А я почем знаю, сообщай летчикам. Что-то тут не ладно. Пускай сделают пробный заход…Ччерт, и компьютер завис…

– Летчики говорят, что машины отказываются взлетать.

– Как так?

– А вот так. Приборы работают, а машины стоят на месте как вкопанные. Может магнитное поле?

– Что за чертовщина!

– Вот и я говорю…

– Да пошли они все…

* * *

За странными приготовлениями в долине Армагеддон следили довольно внимательно, если не сказать более. Но, увы. Только следили. Принятые нами и «черными» меры не позволяли никому вмешиваться в ход Последней Битвы. НАТО, израильские власти, власти Сирии и Палестины стянули под Иерусалим всевозможную технику и войска. Но установленные барьеры не позволяли им ступить на Святую Землю. Их техника была выведена из строя, их оружие стало бесполезным хламом, их генералы хватались за головы, но могли только наблюдать. В отчаянии они вызвали представителей Церкви, но святые отцы ничем помочь не могли и лишь советовали военным молиться и уповать на Господа. Телевидение и журналисты наводнили близлежащие территории, но им барьеры ставили уже не мы, а сами военные. Все должно было случиться Так Как Надо и уже ни бог, ни дьявол не могли помешать тому, что должно было произойти…

* * *

Черный клан. Окрестности Иерусалима. Наши дни

И когда на сияющем пронзительной чистотой небе солнце вошло в зенит, на один из холмов окружающих Святейший Град Иерусалим, со стороны моря, источая немыслимую энергию, под рев и лающие выкрики, собравшихся внизу существ, хромая и чуть подволакивая покалеченную когда-то ногу, взошел он.

В черном плаще почти до земли с мертвенно-бледным лицом. Одни наблюдатели сказали, что был он рогат и шел без оружия, скрестив на груди руки. Другие говорили, что в правой руке он держал жезл, которым и дал сигнал к наступлению. А третьи, изумленно хлопая глазами, объявили о том, что на голове его не было никаких рогов, что это просто показалось вначале, а на самом-то деле на голове была шапка, вылинявшая шутовская шапка с единственным уцелевшим бубенцом…

* * *

Белый клан. Окрестности Иерусалима. Наши дни

Я почти не удивился, когда брат Кларк сообщил мне, что антихристом оказался Гордон. Я просто сжал челюсти и подумал о том, что Черный клан взял себе прекрасного полководца, и понял насколько нам теперь будет трудно. И еще была одна предательская неприятная мысль… Хорошо, что им не оказался я.

Все перепутано в этой жизни, добро, зло, радость и горе… Все перепутано и перемешано, до пределов непознанных и не укладывающихся ни в какие рамки.

Может в этом и прелесть Ее, не знаю, но все-таки… Все-таки шотландскую пехоту нужно выдвинуть чуть вперед. Полководец прогнал философа, и я отдал последние распоряжения.

И тут кто-то сказал: «Времени уже не будет». Я так и не понял кто, то ли Кларк, то ли седьмой ангел.

Времени действительно не было.

* * *

Апокалипсис

Все было, как предсказано.

Всадники у них были в броне, а кони с львиными головами. Дымили они огнем, и запах серы заглушил запах колосков и человеческого пота.

Их встретили шотландцы и англичане Георга V. Это были сильные бойцы, они знали, что делать с конницей, пусть она и рычит как лев. Внизу командовал Дэвид.

Я держал в руке книгу, и одна нога у меня стояла на земле, а другая – в оцинкованном корыте с водой.

Кто это придумал? Но так было нужно, и я чувствовал себя немного глупо, несмотря на торжественность моментов.

Уже оттрубили трубы, и трубачи мягкими тряпочками вытирали свои инструменты.

Сейчас должен ударить гром. Так и случилось.

Бой внизу закипел с новой силой, но помощь львиной коннице уже спешили полу-люди, полу-барсы, вооруженные своими природными когтями, и клыками. Зрелище не для слабонервных. Но тут таких не было, я это знал. Я сам подбирал себе войско.

На барсов я бросил лучников-горцев с громадными ньюфаундлендами. «Эх, собачки…», – подумал я, с нежностью глядя на них, и представляя как эти милые симпатичные твари сейчас скривились в людоедском оскале. Но какой же яростью сверкали сейчас их умные и добрые глаза.

«Выносите, родимые!» – напутствовал я их. И пошла-поехала собачье-кошачья компания в тартарары Нижнего Египта, к центру Земли, в хроники Акаши.

На правом фланге у них шел Вельзевул, не знаю, кто играл его роль, но получалось это не плохо. То ли это был Шон Коннери, то ли сам Наполеон.

Легкие отряды сарацин смяли наш заградительный отряд моряков-португальцев и вовсю сейчас рубились с ветеранами 343-го пехотного полка USA.

Нужно было отправить им подкрепление. Вот уж ребята обрадуются встрече со старыми друзьями.

Я почти физически чувствовал, как пространство над долиной заполняется освободившимися душами. Но не было боли, не ощущалось страдание. Восторгом, заставляющим сжиматься сердце, было пропитано все вокруг. Я не мог понять его причины… потом до меня дошло, это было сродни чувству выполненного долга и хорошо сделанной работы. Воистину, славен сей день. При любом исходе, подумалось мне, и я сорвал первую печать…

* * *

– Мистер, сюда нельзя! – отчаянно замахал руками полненький полисмен. Но я уже прыгнул в кабину. Этот мотор не подвел, здесь еще все работало отлично, и я хотел прорваться как можно дальше, пока была такая возможность.

Я ощущал себя мальчишкой, управляющим лошадью (было во мне все-таки что-то цыганское!), поддав газу, разогнался и, сбив не прочный шлагбаум, погнал фургончик навстречу восходящему солнцу…

* * *

Мальтийцы сдержали Вельзевула. Немало красных плащей украсило землю, но они сдержали его. Противник использовал нелюдей и германцев.

Я бросил в бой спартанцев Дэвида, и они гибли, но бились как истинные сыны Эллады, рубя направо и налево всю эту нечисть своими длинными мечами.

Слева я пустил свою конницу, нет, не тамплиеров, пока не их. Рыцарей я держал в резерве. В глубоком резерве. Они слишком хорошо владели оружием, чтобы отдать их сейчас. Это была дикая конница, легкая кавалерия, где вместе сражались монголы, египтяне и боливийцы на кургузых лошадях. Они сделали свое дело. И сгинули, смешавшись с толпой в черных эсэсовских мундирах, хлынувшей из-за холма, на котором металась щуплая фигурка нервного фюрера.

«Алла!» – вопили арабы, «майн гот!» – орали германцы, что-то нечленораздельное вопили такие спокойные финны.

«У каждого свой Бог!.. И Дьявол тоже свой!» – подумалось мне в этот миг.

Я сорвал вторую печать, и увидел, как со стороны Иерихона выступает блестящая Золотая Орда…

* * *

“Черепаха» сияла на солнце и громыхала как танк, ощерившись наконечниками копий. Она приближалась к позициям занятым красноармейцами. Мужики тихо матюгались и сплевывали сквозь зубы:

– Эх, короста! – проговорил один, смоля окурок папироски и щурясь от солнечных зайчиков, испускаемых украшавшими щиты бронзовыми львиными мордами. – Не достать подлецов…

– Отходим?

– Куда?

Сейчас «черепаха» взбиралась на пригорок, на котором стоял отряд.

– Слышь, Иваныч, а-ну, подмоги…– Карпов ухватился за толстое бревно и стал подкатывать его, перехватывая мозолистыми руками кору.

– Идея…– кивнул степенный Иваныч, и тяжелый ствол эвкалипта пришел в движение.

– Еще через несколько мгновений он покатился с пригорка под обутые в сандалии ноги римской «черепахи».

– Вали еще, Ванюшка! Давай не задерживай!

Тяжелые стволы покатились сначала медленно, потом быстрее…

Со своего возвышения я увидел, как четкие линии сомкнутых щитов качнулись, потом разорвались, пришли в движение, и грозная «черепаха», рассыпавшись как карточный домик обратилась в кучку разъяренных римлян. Часть их, придавленная бревнами, осталась лежать на земле, остальные же быстро перестраивались. А на их уже с гиканьем, уханьем и неведомой матерью неслись крепкие мужички в вылинявших и местами прикрытых кольчугой гимнастерках. С короткими палашами в мозолистых, привычных к работе руках…

Очередная атака была отбита. Мужики сели перекурить. И вытирая пот, потянулись за табачком. Солнце палило немилосердно.

–Эх, Кузю бы сюда…– вздохнул Красиков, – с пулемета как шандарахнул бы по этим павлинам.

– Ага, еще б минометов парочку…– вроде бы поддержал его Карпов.

– Слыхал чего Батя сказал?.. Спецзадание. Без всякого огнестрельного оружия.

– Красиков понизил голос:

– Непонятно оно все-таки…

– Карпов сплюнул:

– Ясно, что дело темное. А приказ есть приказ.

Красиков продолжал шептать: