Причудливые страхи

Ноктюрн

Инесса Леонидовна Вивачевская, новоиспечённая учительница музыкальной школы, чувствовала со стороны коллег отчуждение и плохо скрываемую неприязнь. Выпускница Куйбышевской консерватории по классу фортепиано, отлично понимала, что её сослуживцы, имеющие за плечами лишь музыкальное училище, просто не могут относиться к ней иначе. Тут и зависть, и опасение, что перетянет новенькая к себе в класс самых способных учеников-пианистов. Это Инесса Леонидовна знала абсолютно точно, ибо как-то раз ненароком услышала доносившиеся из коридора голоса приближающихся коллег:

– Так уж прямо сразу и оттяпает? – спросил сомневающийся, отдающий прокуренной хрипотцой, женский голос.

– Ей-ей оттяпает, Вера Андреевна, вот увидите. Или они сами к ней перебегут, что будет совсем хреново! – приквакивая вполголоса ответила собеседница.

– Да бросьте, Ангелина Никодимовна! Вашу Старлейчук, думаете переманит? Флаг в руки! Старлейчук скоро лопнет от гонора, вы же сами мне жаловались! Да и родители у неё.… Вот пусть и возится с ней как со списанной торбой! – ядовито косясь на собеседницу, пробормотала «прокуренная». Они остановились.

– Ну и пусть забирает. Думаете, она Пересмешникова у вас не отберёт? – тем же «дружеским» тоном осведомилась Ангелина.

– Это «добро»? Ради бога! Он меня за человека не считает. Помните, на показательном концерте в театре я играла «Песнь жаворонка» и сбилась? По уважительной причине сбилась, между прочим… Моего мужа накануне вечером привели домой… не в том виде…, словом, не до концерта было. Так вот, спрашиваю Пересмешникова на следующий день после концерта, заметил ли он, как мы все выступали и ошибались? А он подозрительно так прищурился и…

– Не мы, а вы ошибались, дорогая Вера Андреевна! – полуязвительно перебила Ангелина. – Чайковский, верно, в гробу перевернулся и уши зажал!

– Так вот, Пересмешников и говорит: «Хорошо все играли, ошибок не видел, и скучно не было». Пусть Вивачевская его забирает и сделает из него пианиста-барабанщика, себе подобного, – продолжила Вера Андреевна, как бы не услышав бестактной реплики Ангелины, и втайне переводя её из настоящих подруг в бывшие.

– Не обольщайтесь, он всё услышал. Его просто дома подучили, вот и схитрил, – подвела итог в разговоре Ангелина Никодимовна, после чего бывшие подруги разошлись по своим учебным классам.

Нельзя сказать, что смысл невольно услышанного разговора был для Инессы Леонидовны откровением. Никакая пелена с её глаз упасть не могла, ибо тайной тут и не пахло. Нужно было решить, какие шаги предпринять в ответ, чтобы как следует утереть нос обеим соперницам. Утереть окончательно и бесповоротно. Так требовали амбиции. Иначе нельзя!

«Мало того, что две бездарные недоучки подозревают меня чёрт знает в чём, так ещё обсуждают это вслух! А голоса то у обсуждалок какие! Тембр расплывшейся от жира Веры хрипловат и её можно было бы принять за Высоцкого, если бы не мешал сухой дребезжащий высокий обертон. В общем, мерзкий у Верочки голосишко! И что у неё за привычка мешать в кучу семейные дела и работу? Подумаешь, обделена женским счастьем! Мужа у нее, откуда-то привели, видите ли. Причём не в том виде, в каком ей хотелось. Можно подумать она этакое чудо впервые видит! Это причина плохо играть «Песнь жаворонка»? Ах, Чайковский! «Времена года». Что там трудного? И если ты преподаватель, то обязан четко сыграть, что написано и выразить понимание… да чёрт с ней, неудачницей!

Теперь неподражаемая Ангелина Никодимовна! Фигура жуть, вообще не женщина! Странно, как зеркала не рассыпаются, взирая на этот широкоплечий сухостой? А голос, будто у лягушки, отдыхающей на болоте после сытного обеда. Надо быть, как я. Я умна, красива и профессионально состоятельна. Всё при мне! И лицо и рост и стать. Хоть фотографируй! Мне говорили, что самые удачные фото получаются, когда я стою, опираясь коленом о сиденье стула, устремив строгий взгляд вниз, в сторону воображаемого ученика. И женщина, и педагог! А Ангелину Никодимовну как ни ставь, нормальной фотки не получится, можно огромной костлявой коленкой в стул не упираться… Никодимовна! «Налим Никодим гордится собою…», видать повадками своими в папу пошла. И как разговаривает, лезет с репликами, перебивает, такта никакого! Верочка, похоже, обиду на неё затаила. Небось, грызлись, пока против меня не сдружились! Ангелине же всё по барабану. Считает, поди, себя педагогом. Просто смех!

Чему они вообще могут обучить? Разве что тупо барабанить по клавишам? Мне же есть, чему научить любого и всякого. Ох, я покажу этим неудачницам, которые ученикам своим тыкают! Я, например, даже к самым маленьким обращаюсь на «Вы»! Как же иначе? Только так они станут личностями, как я!

В самом деле, надо переманить у них учеников. Конкурс пианистов впереди. Директор наш хоть и трубач, но амбиции как у пианиста-виртуоза. В конце концов, победитель конкурса нужен нам обоим. Думаю, мне он не откажет. И правильно сделает, умничка! Из моих рук получит Победителя! Стало быть, фамилии будущих счастливцев Старлейчук и Пересмешников? Фамилии чёрт знает, что, я скажу. Генералова, Майорова, Воеводина, Комиссарова, на худой конец. Она же Старлейчук. «Маловато будет!» Очевидная деградация, плюс, как говорят, говорят с гонором, но я быстро сделаю её шёлковой. И Пересмешников. В каком смысле? Впрочем, неважно, всё равно орлом у меня полетит»! – Вивачевская завершила внутренний монолог и направилась к кабинету директора.

– Мне необходимо посоветоваться с Вами, я войду!..

Полчаса спустя она покинула кабинет директора со смешанным чувством. С одной стороны, трубач-директор с радостью принял намерение Вивачевской участвовать в конкурсе пианистов. Идея перевести к ней в класс двух учеников тоже пришлась ко двору. Но, со Старлейчук ничего не получилось. Она уже занималась с репетитором из музыкального училища. У репетитора тоже было консерваторское образование и, поэтому, в услугах Инессы Леонидовны Старлейчук не нуждалась. В отношении Николая Пересмешникова старания Вивачевской увенчались успехом, и уже на следующий день он приветствовал новую учительницу. Они приступили к занятиям.

– Здравствуйте, Николай! Вы, наверное, уже знаете, что мы участвуем в конкурсе пианистов и просто обязаны занять одно из призовых мест. И, непременно, первое! Вы хотите что-то сказать? – Вивачевская увидела удивлённое выражение лица Пересмешникова.

– Инесса Леонидовна, почему вы обращаетесь ко мне на «Вы», а другие учителя говорят «ты»?

– Потому, что Вы личность. Я всем детям говорю «Вы» независимо от возраста. Я так повышаю Вашу самооценку, чтобы под моим руководством Вы могли достичь успеха! Вам сколько лет?

– Четырнадцать, – чуть помедлив, удивлённо ответил Коля. – Значит, другие учителя нас не уважают?

– Может и уважают…

– Берут за хвост и провожают? – сострил Коля. – Прикольно!

– Никогда больше меня не перебивайте! Я значительно старше, хотя и обращаюсь на «Вы». Поняли? – чеканным тоном спросила Инесса Леонидовна.

– Понял, вы старше! – двусмысленно, с точки зрения преподавательницы, согласился Пересмешников.

– Да и такт у Вас не на высоте. Но это я поправлю! Теперь, пожалуйста, сыграйте вот эту вещь с листа. Мне говорили, Вы очень способный ученик. – Вивачевская поставила перед учеником ноты незнакомой пьесы. Началась спотыкающаяся музыкальная возня в исполнении способного Коли. То здесь, то там резали благородный слух преподавательницы фальшивые ноты, а незапланированные паузы вносили смятение в душу. Наконец она не выдержала:

– Стоп! Почему Вы так скверно читаете с листа? Вера Андреевна не показывала, как это делается?

– Мне лично, никогда. Зато она показывала на концерте в театре как надо исполнять «Песнь жаворонка». Продемонстрировала своё искусство. Все слышали, – со вздохом признался Коля, простодушно глядя на учительницу.

– Я знаю, как прошло выступление. Встаньте пока, я покажу Вам как надо читать с листа. – Инесса Леонидовна наугад раскрыла «Времена года» Чайковского и технически безукоризненно сыграла пьесу «Август. Жатва». – Поняли, Николай, к чему надо стремиться?

– Понял. Только я хотел спросить, сколько раз вы это играли? «Времена года» популярная вещь, её исполняют во всех музыкальных школах и училищах. Кроме того…, – что именно хотел добавить Пересмешников навсегда осталось тайной, ибо Инесса Леонидовна встала прямо, будто проглотила шест и провозгласила:

– Вы смеете подозревать меня в том, что перед читкой с листа я заранее разучила пьесу? – обомлевший Николай хотел оправдаться, но Вивачевская ринулась к двери, бросив на ходу со сдерживаемой яростью:

– Сидите и ждите, я скоро!

Прошло не более четверти часа, как она вновь появилась в классе и бросила на стол полуметровой высоты стопку нотных книг.

– Вот! Чего Вы стоите, как вкопанный? Открывайте любую книгу на любой странице и слушайте, как я буду читать с листа!

– Извините, я не хотел вас подозревать! Это само произошло, потому…

– Потому, что Вы обязаны быть упорным и трудолюбивым! По крайней мере, в моём присутствии! Открывайте, говорю, на любой странице! – пристыженный Николай хоть и чувствовал свою вину, но что-то толкало его идти до конца, и он открыл страницу, чернеющую от огромного количества нот. Вивачевская села за фортепиано и заиграла. Лицо её стало строгим, сосредоточенным, и ни малейшего намёка на одухотворённо-мягкотелую, лирическую размазанность. Она играла без закатывания глаз, чувственного открывания и закрывания рта, томных вздохов, бодливых взмахов вихрастой головой с разбрызгиванием капель пота в партер, из-за которых Пересмешников предпочитал слушать исполнителей, но боже упаси, никогда не смотреть на них! Учительница лихо сыграла виртуознейшую вещь без единой помарки. Сказать, что Пересмешников был ошарашен, всё равно, что ничего не сказать. Он был раздавлен внезапно свалившимся ему на голову профессионализмом Инессы Леонидовны, уже сменившей гневный тон на снисходительный.

– Алё! Пересмешников, вы что, в рот воды набрали? Заварили кашу, так расхлёбывайте!

– Мне так никогда не сыграть! У меня нет таких выдающихся способностей.

– Откуда Вам знать какие у Вас способности? Это я знаю! Я даю Вам шанс продемонстрировать их на предстоящем конкурсе! Я подобрала наиболее удачные произведения. Вам остаётся только творчески разучить их под моим руководством и победа у нас в кармане! Я Вам их продемонстрирую, а вы слушайте, – и Инесса Леонидовна с прежней серьёзностью проиграла сонату Бетховена, этюд Черни и «Апрель» из «Времена года» Чайковского, время от времени бросая на Пересмешникова испытующие взгляды. Николай смотрел куда-то в сторону. Вид у него по мере прослушивания был сначала серьёзный, затем слегка заскучавший, и, под конец, полусонный. На последних тактах «Апреля» ему удалось подавить зевок. Вивачевская не могла спокойно смотреть на эти метаморфозы и недовольно спросила:

– Вам всё, что я сыграла, не нравится?

– Почему всё? Бетховен подойдёт, этюд – это скучно, но выкинуть его из программы никто не разрешит. Придётся играть. «Апрель» – пьеса ни о чём. Так себе, лёгонький и задумчивый вальсик. – начиная испытывать на прочность нервы учительницы, заявил Николай.

– «Апрель» вам, видите ли, пьеса ни о чём, а какая пьеса, в таком случае, о чём? – Пересмешников немного пораскинул умом и рассудительно произнёс:

– С «Февралём» и «Августом» я не справлюсь. «Июнь» и «Октябрь» приелись, потому, что дома их часто просили играть. «Июль. Песнь косаря» – пьеса не очень сложная, зато энергичная. Попробовать можно.

– Но «Июль» не такой выигрышный. Лирика практически отсутствует. Слушатели, а главное, жюри, воспримут его хуже. Нет, «Июль» мы играть не будем. Давайте выберем что-нибудь другое, – и Вивачевская проиграла ученику добрую дюжину других пьес. Пересмешников равнодушно молчал, чем истощил остатки терпения музыкальной наставницы.

– Раз вы ничего не можете выбрать, будете играть ноктюрн Джона Фильда, си-бемоль мажор. – Инесса Леонидовна проиграла ноктюрн. – И лирика есть, и настроение такое светлое, и лёгкость мыслей. Играешь и отдыхаешь.

– Кайф, оттянуться можно, но смысла никакого! Пустая пьеса, – вынес приговор Пересмешников.

– Можете думать что угодно, но играть ноктюрн будете! Я так решила! Теперь осталось выбрать концерт, который мы исполним на двух роялях. Так и быть, оставляю выбор за вами. Ну же!

– Есть одна классная вещь – концерт ре-минор Себастьяна Баха! – выпалил Николай. – На пластинке Вассо Деветци исполняет.

– Это не для учеников музыкальной школы! Трудно для понимания. Трудно для исполнения. Зачем он вам?

– Ум, сила, энергия! Чувствуется, что автор – настоящий мужик!

– Хорошо, будь по-вашему. Но за исполнение концерта отвечаете головой!

Потянулись бесконечные, как казалось Пересмешникову, дни, отведённые на разучивание конкурсной программы. С каждым новым уроком контуры музыкальных произведений становились в исполнении Пересмешникова всё чётче, извлекаемые звуки мелодий наполнялись глубиной, силой и проникновенностью. Помарки практически сошли на нет, и драматургия музыки делалась более ясной и доходчивой до слушателя. Николай был вполне доволен своими успехами. Вивачевская, в свою очередь, чувствовала, что не зря тратит время. Оба они были вполне довольны концертом Баха, а упомянутый ре-минорный концерт, если бы мог говорить, несомненно сказал бы по адресу своих исполнителей несколько тёплых и благодарных слов.

Одна только странность по мере приближения конкурса настораживала Пересмешникова: постепенное нарастающее беспокойство Инессы Леонидовны в отношении ноктюрна Фильда. Казалось бы, что тут беспокоиться? Пьеса технически простая, разучивание идет успешно, и Николай вполне смирился с необходимостью исполнять бессмысленную, по его мнению, вещь. Он даже преуспел в искусстве звукоизвлечения. Тем удивительнее и непонятнее становилось стремление Вивачевской сделать исполнение ноктюрна ещё более ярким, выразительным, можно сказать, сверхсовершенным. Каких бы очевидных успехов не достигал её ученик, Инессе Леонидовне хотелось большего. Это её стремление достигло высшей точки, когда до конкурса оставалась всего пара суток.

– Вы только вслушайтесь, Николай как равнодушно вы исполняете главную тему при повторном её проведении? Она же безжизненная у вас! Вы играете её, словно отрабатываете барщину. Почему вы все звуки в ней исполняете одинаково? Почти монотонно! Помните, что ноктюрн – это ночная музыка, доверху наполненная романтикой. Прочувствуйте и проникнитесь! Повторите с этого такта и сыграйте ярче! – требовала гениальная учительница. Она возвышалась над сидящим справа от неё за фортепиано Пересмешниковым, упираясь коленом в сидение стула и бросая на ученика строгие и требовательные взгляды. Николай, казалось, усёк, что от него хотят и старался вовсю. Комнату наполнили прозрачные чарующие звуки. Он был собой доволен и ожидал одобрения. Но не тут-то было. Лицо Вивачевской стало брезгливо-кислым, и она прервала Николая:

– Почему вы играете так тихо? Хотите показать воздушность темы, но затушёвываете при этом звуки, будто смотрите на природу через сложенный тюль. К чёрту левую педаль! Вдобавок, в правой руке вы ошиблись пальцем, нарушили плавность мелодии, и решили всё исправить с помощью правой педали, но извините, ваши потуги хорошо слышны. Давайте ещё раз! – и Пересмешников повторил пассаж, делающийся всё труднее с учётом возросших музыкально-педагогических требований.

– Тпрууу! Николя! Мало того, что вы сыграли слишком громко, так ещё расставили акценты, будто решили убедить меня в том, что ноктюрн написал конь, бьющий землю копытом, или плотник, забивающий гвозди направо и налево, – стальные обертоны преподавательского голоса резали Николаю слух, вызывая чувство протеста:

– А может быть Фильд этого и хотел, ведь в его время все имели лошадей и испытывали их терпение, устраивая скачки? – рискнул сострить он.

– Это вы испытываете моё терпение!

– Я не виноват! Я не знал, что у вас терпение…, что испытываю…

– Что за привычка паясничать и оправдываться? Сыграйте снова и без выкрутасов! – приказала Вивачевская, от возмущения вздрогнув всем телом, отчего её коленка сместилась ближе к краю стула. В душу Николая уже закрадывался холодок сомнения в исходе конкурса, и он рискнул сыграть по-новому, хотя чувствовал на себе её взгляд. И этот взгляд стал определённо нехорош.

– Как вы смеете издеваться? – выпускница Куйбышевской консерватории не на шутку разозлилась и повернулась в сторону Николая. И напрасно, так как её коленка соскочила-таки со стула, и она продолжила изрекать преподавательский гнев аккурат после качественного соприкосновения с полом. – Из-за вас я чуть не разбилась! Не приближайтесь ко мне! Обойдусь без вашей помощи. Что за бред я должна слушать! За каким дьяволом, я вас спрашиваю, вы аккомпанемент сыграли громче мелодии. Левая рука не болит от усердия? Почему бы вам не играть перекрещенными руками? И не надо здесь ускорять темп, даже чуть-чуть! Вам ясно?..

Сражение с тремя несчастными тактами в середине ноктюрна продолжались уже битых два часа. Инесса Леонидовна проявила чудеса изобретательности в создании всевозможных претензий. А Пересмешников в отношении её на время оглох. Он искал ответа на вопрос: что есть такого главного в музыке, благодаря чему он не уходит, хлопнув дверью, а уже в двадцать третий раз повторяет один и тот же набивший оскомину ноктюрн. И ответил себе: «Наверное уважение к старшим, ибо искусством здесь и не пахнет!» Как ни странно, подобный парадокс вернул ему способность слышать Инессу Леонидовну:

– Алё! Николя! Вы меня слышите? Хорошо! Наконец-то вам удалось сыграть Фильда в соответствии с предписанными мной чувствами и правилами! Запомните основные принципы исполнения: в игре избегайте монотонности и безжизненности, не делайте лишних акцентов, но и не играйте тише, чем нужно. Особенно не вздумайте выпячивать аккомпанемент, и, я вас умоляю, без самодеятельности в аппликатуре и темпе. А главное помните: ноктюрн Фильда – основное произведение во всей программе!

– Почему? Ведь концерт Баха требует от исполнителя гораздо…

– Потому, что я так решила. Здесь я требую от исполнителя! Когда вырастете, тогда и разрешено вам будет «сметь своё суждение иметь!». А пока, будьте любезны проникнуться и слушать себя! Не ищите учёность и гениальность, особенно там, где её нет. Пусть в музыке парят чувства, яркие эмоции, и успех у нас в кармане!

– Ум и яркие эмоции можно сочетать! Это доказали Татьяна Николаева, Соколов, Швейцер… – попытался было защититься сторонними авторитетами Пересмешников, но Вивачевская и здесь перебила:

– По барабану мне эти «бахисты»! Делайте, что вам говорят! Фильда ценил Глинка! Запомните, что известность и славу вам принесут «романтики», а не запылённые умники восемнадцатого века. Вы же сыграли сейчас как я хотела? Стало быть, я права во всём, не так ли? Завтра вы выиграете конкурс! – и гениальный педагог проводила уходящего отдохнуть Пересмешникова всезнающим взглядом пророка.

– Упёртая, хоть о пол роняй! – пробормотал, спускаясь по лестнице, ученик.

Говоря честно, Пересмешникову хотелось перевести дух. Достигнутый сегодня несомненный прорыв в деле превращения мелкой пьесы в гвоздь программы, почему-то не радовал. Час от часу на душе становилось всё поганее. В голове вертелись слова Вивачевской, которые смешивались с собственными мыслями в мрачно-навязчивый диалог:

«…ноктюрн Фильда – главное произведение в программе».

«Кто тебе это сказал? Наверное, сама так решила! Интересно, что с ней будет, если командовать станет некем? Если всем будет по барабану, Глинка ценил Фильда, или наоборот?».