Я, Чудо-юдо

– А я отчитываться должен? Ты сам сперва назовись, чьих такой красивый будешь… Пффу!

– Я – подонный подданный, дворянин Глубук, дельфиний толмач и член законодательного собрания! – гордо объявил он, ткнув пальцем в медальон.

– Приятно – пфф! – познакомиться. Дай-ка я повыше встану.

Будто не слыша, он и не подумал дать место. Тогда я взял его за бока и просто передвинул в сторону. Как-то сразу стало видно, что он, хоть и атлет, ниже меня на три головы, и это открытие незамедлительно сказалось на интонациях.

– Так я о чем хотел поговорить – ты, Чудо-юдо, наверное, захочешь Заллусу пожаловаться?

– Больно надо, – буркнул я.

– Это хорошо, это правильно. Ты на девчонок не обижайся, они это не со зла, а так, по дурости. Наслушались, что умные ундиниты говорят, а истолковали по собственному разумению. Девки, что взять? Хвост проворный, ум – не очень. Ну посуди: чего море делить? Моря же огромные, их в три раза больше, чем суши!

– В четыре, – машинально поправил я.

– Да? – наивно удивился дельфиний толмач и член законодательного собрания. Подсчитал на пальцах и удовлетворенно кивнул: – Правда, в четыре. Так тем более!

– Замуж вашим экстремисткам пора, вот что, – проворчал я.

Глубука скривило.

– Замуж, – клокотнул он. – И так уже наотдавали за кого ни попадя… Так ты как, не в обиде?

Я смерил взглядом ту его часть, что торчала из воды.

– Скажем, не очень.

– Да не сердись! – Он искусственно рассмеялся и даже похлопал меня по плечу. – Мы вообще-то за мир во всем море. Нет, девчатам я еще покажу, где пескарь икру метал. А так-то мы народ мирный, в чародейские дела не мешаемся. Так что не надо жалоб, а? Ты к нам по-доброму, потом и мы добром отплатим. Как, договорились?

– Ладно, уломал. Потом сочтемся.

– А как же иначе, сочтемся, конечно, сочтемся! – облегченно затараторил Глубук. Потом помедлил и как будто через силу сказал, мотнув головой в сторону рифов: – Ты, если что, приплывай на скалы, пока сезон. Там лунными ночами приличное общество собирается.

– Как-нибудь зайду, – кивнул я, отнюдь не думая, что и правда соберусь, хотя рифы лежали недалеко – примерно в полутора километрах от острова.

На том и расстались.

* * *

Приличное общество собиралось отнюдь не каждую лунную ночь, но, забегая вперед, скажу, что до зимы успел я побывать на тех рифах. Не впечатлился. Приличное общество было исключительно скучным и монотонным. В нем было принято вести разговоры о видах на планктон, миграциях сельди и прочих банальностях.

– Наша касатка слопала пьяного матроса, свалившегося за борт, и теперь страдает отравлением.

– Какой ужас! От людей одни неприятности. Вы знаете, братец Бултых опять заключил сделку с рыбаками Соколиного мыса, пригнал им роскошный косяк трески – и опять не получил ни одной девственницы…

Когда кончались приличные мыслефразы, приличное общество обменивалось приличными улыбками, столь же фальшивыми, как и пожелания успеха в делах. Искренними члены приличного общества были только в своем умопомрачительном снобизме.

Коротко говоря, сии собрания были скучнее американских «party» в кино.

Ко мне относились вежливо, даже заискивали, только ради чего, я так и не понял, а сказать толком никто не решился. Видно, из-за того случая с покушением все боялись осложнений с Заллусом – другого объяснения я не видел.

Однажды среди сидящих на макушке рифа наиболее почтенных матрон я видел отчаянно зевающую Мальвину, но она притворилась, что не заметила меня. Зато я подслушал разговор ее подружек, блондинки и рыжей, из которого узнал, что сезон «приличных обществ» не вечен, и в другое время на рифах собирается «клевая тусня» – позвольте именно так перевести мыслефразу, которая в моем мозгу отозвалась видением расшалившейся стайки шумно митингующих скалярий.

Глубук не пропускал ни одного собрания приличного общества, но никогда не задерживался – наскоро развешивал цветистые комплименты, потом с каким-нибудь почтенным господином отплывал в сторонку, беседовал минут пятнадцать и исчезал. Со мной здоровался быстро, не глядя в глаза.

Ну и шут с ним.

В преддверии зимы сезон закрылся, приличное общество перебралось в другие «салоны», и рифы опустели.

* * *

Заллус не соврал, говоря, что у этого острова своя широта. Рудя отыскал его в Северном море, неподалеку от Даггер-банки, однако климат здесь и впрямь субтропический, вроде крымского. Снег не пролетал даже случайными хлопьями с конца февраля. Март поштормило, но уже к концу месяца резко сменился ветер, воздух быстро стал прогреваться, солнце – весело сиять в облаках, забираясь в полдень чуть ли не на макушку небосклона.

Прогревалось и море.

На юго-восточной оконечности острова, принимавшей штормовые волны, невзрачное зимой мелководье оказалось изумительнейшим пляжем. Вода чистая, прозрачная, дно пологое, усеянное окатышами и раковинами. То и дело мелькают над камнями стайки радужных тропических рыб.

По утрам здесь райские птицы поют-заливаются, ослепительно яркими росчерками порхают в прохладной тени темно-зеленой листвы. Море ласковое, убаюкивающее…

Холодная вода мне и впрямь не страшна, но удовольствия не доставляет, поэтому купаться я начал с конца марта. Сперва сильно раздражала мокрая шерсть, но потом я научился отряхиваться по-собачьи, пообвык и к середине апреля уже плавал всеми мыслимыми стилями и бил рекорды скорости.

Нырял на семь минут, а без движения сумел однажды продержаться под водой двенадцать минут и сорок три секунды (время засекал Платон, сидя на плоту рядом с Рудей и глядя на мои наручные часы).

На горизонте чаще стали появляться паруса, но после безумного викинга на остров пока никто не покушался.

Несколько раз в апреле видел китов, правда, вдалеке.

Настроение, и не только мое, неумолимо улучшалось, кот Баюн, к концу зимы уже не находивший сил утихомиривать нас с Рудей, расслабился, видя, что в ближайшее время мы не вцепимся друг другу в глотки.

Еще апрель запомнился тем, что я стал линять. Зверски! Рудя даже предложил Платону заняться прядением, и новгородский ремесленник вполне расчетливо осматривал мою шкуру, поигрывая резным гребешком.

* * *

Ах да, про Черномора-то я еще не рассказал…

Магический дозор несли чайки. Система сигналов недоразвита – полетают над морем, поглазеют, потом возвращаются и докладывают, что все в порядке, тремя протяжными криками. Если же кто-то приближается к острову, они начинают истерически кружить над головой и орать, как брокеры на бирже. Тогда я иду в смотровую башню, какая-нибудь чайка сопровождает меня, садится там на раму большого круглого зеркала, и отражается в зеркале корабль, увиденный чайкой. Или то, что чайки сочли кораблем.

В первый раз крылатые караульщики повели себя так, когда к острову подплыл кит. Во второй раз отреагировали на прибытие цвейхорновой шнеки.

В третий предсказали прибытие Черномора.

Черномор оказался почти как у Пушкина, низеньким и длиннобородым – еще один довод в пользу прозорливости писателей! Прибыл он на огромном, прямо-таки роскошном плоту, на котором помещались сам Черномор, четыре скупо одетые персияночки, четыре еще менее одетых молчаливых мавра с чудовищной мускулатурой и кривыми мечами, два короба на корме, с углем и дровами для бронзового очага и мангала, на котором к моменту прибытия поспевал, шкворча и распространяя одуряющий аромат, шашлык с яблоками, еще кое-какое барахлишко вроде двух топчанов с мягкими подушками, и златотканый шатер посередине. В глубине его за неплотно задернутой занавеской я разглядел блеск оправленного золотом зеркала в полный рост (рост Черномора).

Двое мавров, упершись в дно баграми, остановили плот, и он замер. Интересно, что даже качка его не касалась – вокруг плота в диаметре пяти-шести метров удивительным образом гасли волны и вода оставалась гладкой.

Было это в самом конце осени, за неделю до сезона штормов. Дули северные ветры, воздух уже дышал близкими снегами, но над плотом и атмосфера удерживалась по-восточному жаркая. Впрочем, несмотря на весь антураж, сам хозяин плота не носил ни чалмы, ни длинноносых туфель, а носил он кожаные сапожки, узкие штаны и приталенный камзол, а на голове – широкополую шляпу с пером.

Черномор и впрямь не стал сходить на берег, пригласил меня к себе.

Персияночки устроили мне ложе из подушек перед достарханом. Черномор устроился на своем топчане, угостил шашлыком и красным вином. Выслушал и посочувствовал.

– Ай-ай, какая нехорошая история… Да, молодой человек, едва ли тебе можно позавидовать. Хотя, признаться, я бы не рискнул предсказывать твою судьбу. Я не могу противиться Заллусу, поэтому поддерживаю с ним хорошие отношения, но сердце мое обливается кровью всякий раз, когда я вижу, как он поступает с людьми. Что ж, кое в чем он сказал тебе правду. Но… Ах, нет, сперва пообещай, что не расскажешь ему о моих откровениях.

– Обещаю, – сказал я, впиваясь в очередную палку шашлыка, но уже не чувствуя вкуса.

– У острова Радуги, так его обычно называют, давняя история. Это один из островов, на которых, говорят, когда-то жили боги. Это было поистине райское местечко. Но боги ушли, оставив после себя великие магические тайны. Многие колдуны мечтали овладеть Радугой, удалось это только Заллусу. С тех пор он оставлял на острове уже шестерых Хранителей, ты – седьмой. Первым был опальный ундинит…

– Кто-кто?

– Юноша из морского народа. Женщины у них называются ундинами, а мужчины – ундинитами. Так вот, это был племянник морского царя. Он сумел сбежать с острова, когда его отец взбунтовался против владыки. Заллус отомстил ему за отступничество. Потом был демон, оказавшийся предателем: привел на остров другого колдуна, за что и был убит разгневанным Заллусом. Демона сменили поочередно маг и герой, но ни один не стал совершенно надежным Хранителем. Тогда хозяин Радуги и придумал такой обман… Прости, но я еще раз напомню: не говори Заллусу о моей откровенности. Мне никак нельзя с ним ссориться.

– Я сдержу слово, Черномор, – снова заверил я. – Так в чем же солгал Заллус?

– В немногом, – ответил, помедлив, осторожный чародей. – Пожалуй, только в том, что его работники становятся, по сути, рабами. Заллус не скуп. Еще родне ундинита он честно выплачивал обещанные суммы – кстати, на эти деньги брат морского царя и поднял восстание. То же самое было и с остальными, кроме демона, конечно. Однако первый Хранитель, пришедший сюда из другого мира, повторил судьбу человека-героя: так и умер на острове, ни разу даже не увидев Заллуса. Только второй пришелец и колдун сумели вернуться домой. Спустя много, очень много лет.

– То есть им уже не до богатства было? – уточнил я. – О душе пора было думать?

– С человеком, наверное, так и произошло, – кивнул Черномор. – Но колдун нашел способ разрушить чары, наложенные Заллусом, и вернул себе прежний возраст.

– Как?

– Очень остроумно, – не совсем понятно ответил Черномор. – Хотя был гораздо слабее, например, меня, ему помогла смекалка.

– Он… овладел так называемым Сердцем острова? – предположил я.

Прежде чем ответить, Черномор взмахом руки отослал мавров и персияночек на корму, хотя они и без того держались на почтительном расстоянии. И все равно понизил голос, спрашивая:

– Тебе многое известно… Быть может, ты даже видел это Сердце? Знаешь, как оно выглядит, как к нему подобраться и как использовать?

– К сожалению, нет, – вздохнул я. – А разве это могло бы что-нибудь изменить?

– Не исключено, – глядя мне в глаза, проговорил Черномор. – Заллус многим портит жизнь. Понимаешь ли, он не столь силен, сколь ловок. В чем-то даже я мог бы его превзойти. Незабвенный Мерлин, да будет земля ему пухом, вообще не принимал Заллуса в расчет. А есть и другие… Заллус выигрывает потому, что сила его неоднородна. С одной стороны, это ловкость в перемещении по Цветку, с другой – магия Радуги, охраняемого тобой острова…

Он мялся, явно не решаясь договаривать до конца, и я задал наводящий вопрос:

– Скажи, Черномор, овладев этой магией, колдун, скажем, равный тебе по силе, смог бы одолеть Заллуса?

– Полагаю, что да. Вероятнее всего, да. Особенно если учесть, что этот равный мне по силе колдун без труда нашел бы союзников… Ни на одном лепестке не сумел бы укрыться Заллус. Ни на одном.

– Я не совсем пойму, Черномор. Если ты не знаешь, что такое Сердце острова и как его найти, откуда тебе известно об остром уме того колдуна? – негромко спросил я.

Черномор хлопнул в ладоши, две персияночки, сверкая полуобнаженными бедрами и обнаженными животами, принесли новую бутыль и наполнили нам чаши вином, унесли объедки и расставили на достархане сладости. Лифы у них были совершенно воздушными, и когда они наклонялись…

– Не оставить ли тебе одну из моих девочек? – сально улыбаясь, спросил Черномор.

Я содрогнулся, на миг представив, что успеет подумать любая из этих девочек, оставленная на растерзание страхолюдному мне, прежде чем ее хватит кондрашка.

– За что ты с ними так жестоко?

Черномор понял по-своему:

– Они весьма искусны, и даже одной тебе будет достаточно…

На сей раз, повинуясь властному жесту, девушки отбежали на корму куда проворнее. Колдун проводил их весьма красноречивым взглядом. Надо же, и это Пушкин угадал: старичок-то сластолюбив!

– Они же от страха помрут! Что я, зверь какой… – Я осекся.

Колдун искренне расхохотался.

– Извини. Конечно, ты не зверь, если способен пожалеть даже рабынь. Да, облик твой страшен, и немудрено было бы молодой женщине при виде его лишиться чувств, а то и жизни. Однако, – понижая голос, наклонился он вперед, – знай, юноша, что сейчас я дал тебе хороший совет. Понимаешь, о чем я?

Нет, я не понимал. О чем честно сообщил Черномору, тоже наклонившись к нему.

– Совсем? – упорствовал он. – Ты действительно не понимаешь, о чем речь?

– Честное пионерское, – заверил я.

– Хотя бы предположи! Пойми, юноша, хоть нас никто и не подслушивает, некоторые вещи я действительно опасаюсь произносить вслух. Если бы ты сам нашел разгадку…

– Черномор, я – человек из другого мира. С другого лепестка, если хочешь, с совсем-совсем другого края совсем другого лепестка. Ваши магические заморочки для меня сродни китайской грамоте.

– А ты знаешь китайскую грамоту?

– Нет. Это у нас так говорят про все незнакомое. То есть абсолютно незнакомое. Я ни малейшего понятия не имею, о чем ты хочешь сказать. Если ты и правда хочешь…

Черномор в задумчивости оглянулся через плечо и тихо сказал:

– Древние боги, хотя в большинстве своем и воплощали мужское начало, сами охотно поклонялись началу женскому. Оставленная ими в наследство людям магия весьма могущественна, но таит в себе загадочное свойство: она может быть развеяна или обращена… женщиной. Это случается редко, но все же случается.

– То есть, если меня, страшилу такого, полюбит красна девица, я опять стану человеком?

– К сожалению, я не знаю, как это в точности произошло. Сметливый колдун возмечтал присвоить себе Сердце острова, поэтому с какого-то момента перестал общаться со мной, хотя поначалу охотно обсуждал разные возможности. Мне только известно, что он тайком собрал у себя небольшой гарем. И, видимо, одна из его обитательниц сумела развеять чары.

– И что же Заллус? Просто взял да стерпел?

– Нет. Но в последовавших бедах колдун виноват сам. При развеянии чар он очутился у себя дома, откуда Заллусу было не под силу его достать. Однако вместо того, чтобы затаиться, он тотчас объявил, что знает тайну Радуги, и призвал окрестных магов и чародеев под свои знамена, обещая покорение острова. Призыв имел успех. Наскоро собранная колдовская армия двинулась в поход. Еще в пути агрессоры перегрызлись, и Заллус, тоже умеющий собрать, если нужно, союзников, легко расправился с ними.

– Здорово! И ты хочешь сказать, что, если у меня, человека, в магии совершенно несведущего, получится повторить подвиг колдуна, Заллус оставит меня в покое? Меня, человека, знающего такую важную тайну? И ни в чем не заподозрит тебя, от которого я только и мог узнать способ преодоления чар?

– Ах, как ты невнимателен, юноша. Во-первых, – со снисходительной настойчивостью взялся перечислять он, – во время разгрома зарвавшегося колдуна я был вернейшим союзником Заллуса и сражался в первых рядах, не щадя жизни, так что никаких подозрений не вызываю. Во-вторых, ни от тебя, ни от красных девиц владение магией не требуется, ибо спасительная для тебя возможность составляет самую сущность магии древних богов. В-третьих, именно потому, что ты не колдун, Заллусу нечего опасаться тебя. В-четвертых, сбежав, никому из его врагов ты не сможешь рассказать тайны, потому что отыскать тебя в других мирах все равно никому не под силу. И наконец – Черномор в очередной раз опасливо оглянулся, – ты ведь не станешь, подобно некоему остроумному, но недальновидному колдуну, замалчивать все, что с тобой произойдет? Скажем так, если ты, добившись успеха, поделишься со мной наблюдениями, может быть, расскажешь, что представляет из себя Сердце острова, то… Заллусу очень скоро станет не до тебя… Что же ты молчишь, юноша?

– Не называй меня так, – попросил я. – Какой, на фиг, юноша? Угодил в Чуды-юды, так и следует прозываться… Ладно, но что дальше? Заллусу станет не до меня – а тебе?

– Тоже. Со времен упомянутого колдуна маги стали осторожнее, на слово не верят. Тому, кто выступит против Заллуса, в любом случае придется сделать тайну Радуги всеобщим достоянием. Один лишний свидетель, человек из далекого мира, уже ничего не будет значить.

Я глубоко вздохнул, глядя на море, неторопливо перебирая в уме новые сведения и, сдерживаясь, чтобы не закусить губу, при моей внешности эта человеческая привычка, мягко говоря, нецелесообразна. Но, по совести, мне завыть хотелось. Это в какую глубокую… яму я угодил!

– Да где же мне найти красну девицу в этакой глуши?

– Не беспокойся: кончится зима, начнется судоходный сезон и гостей у тебя прибавится. Ну и я постараюсь помочь… Буду подкидывать девиц по возможности. Да не вороти морду, о твоем же благе забочусь! – Не знаю, так ли легко читать выражение моей морды, но Черномор справился без труда, и тут же добавил: – О своем, конечно, тоже.

– И что, Заллус позволит мне обзавестись красной девицей? Он ведь должен учитывать такую вероятность, небось, наблюдает за островом денно и нощно.

– Плохо ты знаешь колдовскую жизнь, в ней много событий и мало свободного времени. Нет, конечно, Заллус не отказался бы от наблюдений, но он просто не в состоянии этого сделать. Остров-то отрезан от мира. Если хочешь, можешь проверить: заведи себе пленника и посмотри, придет ли Заллус выяснять, почему на берегу посторонний живой человек.

– Не премину, – заверил я, тогда еще понятия не имея, что довольно скоро бравый саксонец Рудольф Отто Цвейхорн из Готтенбурга блестяще подтвердит слова Черномора. – Интересно, а не думал ли Заллус о такой вероятности, что я крепко разозлюсь на него и попросту сдам остров первому, кто предъявит на него права? – проворчал я. – Первому встречному колдуну, который будет знать, в чем дело?

Черномор округлил глаза:

– Разве Заллус не сказал, что это означает для тебя смерть?

– Да, но я… не придал значения.

– Придай. Ты заклят чарами Радуги. Если Сердцем завладеет враг, ты умрешь!

– Спасибо за консультацию, – вздохнул я. – Приму к сведению.

Черномор достал из кармана тонкую золотую цепочку с подвешенным к ней изумрудом в оправе.

– Намотай на лапу под браслетом, чтобы никто не заметил. Если у тебя получится избавиться от чар, вероятно, ты сразу же очутишься дома. Тогда потри камень – я приду к тебе либо явлюсь призраком. Всего несколько слов о Сердце острова… и Заллус тебя уже никогда не побеспокоит.

– Я должен подумать, – проговорил я.

Черномор нахмурился.

– Подумать? Учти, чудовище: если ты выдашь меня Заллусу, терять мне будет уже нечего. Я найду способ отомстить.

– Учту, Черномор, учту. И все-таки сначала подумаю.

– Хорошо, – согласился он. – Я могу понять, как трудно освоиться с положением раба. Однако уже в следующий приезд рассчитываю услышать определенный ответ. – Он спрятал изумруд на цепочке обратно в карман и сказал как ни в чем не бывало: – Заллус просил меня поведать грозному Хранителю о торговле. Повелитель Радуги имеет дела примерно с дюжиной негоциантов, преимущественно английских. Счастливчики, которым дозволено приближаться к острову, имеют вот такой знак.

Он выудил из складок одежды ярлык со змеей, свернувшейся в знак бесконечности, о котором мне рассказывал Заллус.

Мавры и персияночки, услышав, что господин заговорил обычным голосом, расслабились. По знаку Черномора два мавра поднесли сундучок, из которого колдун по ходу рассказа извлекал наглядные пособия.

– Наиболее ценны магические артефакты, связанные с мореходством, например, волшебные стрелки, которые, будучи положены на плавающую в воде деревянную плашку, всегда указывают на север. Еще выше ценятся браслеты, подобные тому, который ты носишь на лапе, с таким же узором, но более тонкие и соответственно слабые. Одинарные браслеты позволяют утихомиривать волны. Мой браслет, – Черномор, задрав рукав, продемонстрировал блестящее обручье, сплетенное из двух витых цепочек, – как видишь, пошире, поэтому справляется с любым штормом, это уже редкая работа, если встретишь похожие, ни за что не продавай. Ну а твой, самый массивный, совершенно исключителен, второго такого на свете нет.

– Вот, кстати, хорошо, что речь зашла. Не подскажешь, как им управлять? Я уж и тер его, и на камни нажимал…

– Не надо ничего тереть и нажимать, – удивился Черномор. – Этот браслет был изготовлен давным-давно для первого морского царя. Достаточно пожелать, и ты усмиришь любую бурю, либо поднимешь волну высотой с гору.

– Черномор, это было первое, что я испробовал. Просто пожелал. Ничего не случилось.

– Странно. Браслет наполнен магией, я это чувствую. Если хочешь, спрошу у Заллуса, в чем тут дело. Так, на чем мы остановились? Ах да. Браслеты следует продавать не более одного за раз. Волшебные стрелки – не более двух. Большим спросом среди мореплавателей пользуются вот такие амулеты, – он извлек из сундука аляповато вырезанную из кости фигурку довольного толстощекого мужичка. – Предохраняют от морской болезни, что бывает очень ценно, когда на борт поднимается знатный, но подверженный сему скорбному недугу человек. Эти амулеты также следует продавать не более двух штук в одни руки. Может быть, лучше тебе записать?

– Я запомню…

Коротко говоря, список товаров, подлежащих вывозу за пределы острова, включал еще с десяток наименований. Там были зерна злаков, которые прорастают и дают урожай в любом климате, охотничьи манки, приманивающие любую дичь, и даже скатерти-самобранки. Последние, кстати, были дешевле всего, из-за жесткой конкуренции со стороны Русской земли.

Что везти в ответ, купцы знали сами. «Они не первый день замужем», съюморил Черномор и добавил к инструкции Заллуса существенную деталь: если какая-то вещь не поместится в ларец с тремя орлами, ее следует передать через самого Черномора.

Причем низкорослый бородач, оказывается, тоже не прочь был поучаствовать в экономической жизни острова.

– Заллус обычно не возражает, если я делаю свой маленький гешефт, – пояснил он. – Так что, если ты подыщешь для меня что-нибудь поинтереснее самобранок, мои ответные услуги не вызовут никаких подозрений, – он выразительно подвигал бровями, намекая на прежнюю часть разговора. – Кроме… гхм, наложниц, могу предложить табак и кофейные зерна. Заллус говорил, на вашем лепестке это весьма ходовой товар.

– Табак не надо, – решительно отказался я. – А вот кофе давай, с превеликим удовольствием. Ну что ж, спасибо за угощение и увлекательную беседу! Однако пора и честь знать.

– Питаю надежду на то, что мы расстаемся в полном благорасположении друг к другу, каковое сделает возможной новую встречу в столь же теплой и приятной обстановке, – выпалил Черномор так гладко и отрепетированно, что я не сразу распутал словесный клубок.

– М… не сомневайся. Заплывай через месячишко, думаю, как раз осмотрюсь к тому времени.

– Мои передвижения ограничены напряженной работой. Но при первой возможности навещу. Что ж, до встречи, юноша… Позволь, но ты так и не назвал своего имени! А я, невежа, забыл поинтересоваться, – несколько обиженным тоном, давая понять, что истинный невежа здесь я, опечалился Черномор. – Как тебя зовут, Хранитель?

Я уже было собрался назвать свое имя, но тут вновь блеснуло зеркало в глубине шатра, и я со вздохом сказал:

– Да что уж… Называй Чудом-юдом.

* * *

Все это, конечно, меня не оправдывает, но, по крайней мере, теперь вы можете понять, почему всю зиму я ходил злой, как уксус. Колдун-работодатель все не спешил меня проведать, Черномор тоже будто сгинул. И что оставалось? Думать, как и обещал? Да, я думал. Но без достоверной информации это занятие неблагодарное.