- -
- 100%
- +
– Котелок возле колеса. Давай чай варить?
И все мое недовольство улетучилось от отцовской похвалы. Я сбегал за котелком и пошел к воде. Озеро оказалось очень теплым! Услышав за спиной хруст шагов по гальке. Я не стал оборачиваться. Шаги отца я узнаю из всех других.
– Умывайся скорее, скоро вода станет ледяной.
– Как это?
– Это озеро – волшебное, оно живое. И от его настроения зависит все вокруг, в том числе температура воды.
– Пап, ну так же не бывает. Какое волшебное озеро? Волшебство только в сказках ведь.
Отец не стал спорить, быстро умылся, набрал в котелок воды и пошел к костру.
Когда я умылся, из-за ближайшей горы вдруг показалось солнце. Вокруг сразу посветлело и туман начал исчезать прямо на глазах. И вот тут-то меня проняло по-настоящему. Озеро показалось мне во всей своей красе. Огромное! Целое море, а не озеро! Поднялся легкий ветерок, по воде побежали легкие волны, бросая солнечные зайчики на борта стоящих неподалеку лодок и целых теплоходов. Далеко от берега в нескольких местах покачивалась на воде большая деревянная лодка, в которой сидел дедушка с окладистой седой бородищей.
– Пап, а чего он там делает? Рыбачит, да?
– Да, сига ловит, самое время сейчас.
Покрытые тайгой пушистые зеленые горы уходили вдаль насколько хватало глаз, Озеро мерно дышало, отражая в себе и горы, и ярко-синее небо, и слепящее солнце. В вышине бесшумно кружил коршун, широко раскинув крылья и иногда испуская свой печальный клич. В деревне лаяли собаки, мычали коровы и блеяли овцы, где-то звонко тюкал по железу молоток.
– Пап, оно и правда волшебное!
– А ты сходи, потрогай воду – хитро улыбнулся папа.
Мне стало очень интересно, я подошел к воде и опустил в нее руки. Холоднющая!
– Пап, а почему так? Вчера оно тоже было холодным, а утром теплым-теплым. Почему, а?
– Волшебство, сын, обыкновенное волшебство.
Чай получился гораздо вкуснее обычного. То ли вода в Телецком особенная, то ли на своем костре всегда вкуснее, только я выпил аж две кружки. Отец с друзьями поглядывали на меня и с улыбками о чем-то переговаривались, а я наслаждался чаем и видом на Озеро.
Первым лодку заметил отец.
– О, Михалыч идет.
Я завертел головой, пытаясь увидеть, откуда идет Михалыч, но никого вокруг не было.
– Да вон, на Озеро смотри, видишь, лодка идет под мотором?
Я посмотрел в ту сторону, куда указывал отец, и увидел маленькую точку, медленно двигающуюся в нашу сторону.
– А почему идет? Он ведь плывет.
– Плавают рыбы и птицы, а люди по воде на лодках ходят – назидательно сказал дядь Саша.
Я так и не понял, почему люди не плавают, а ходят, но допытываться не стал. Мужики начали собираться, и я бросился помогать. Первым делом все наши пожитки выгрузили из машины, и дядь Саша погнал «РАФик» в деревню, к какому-то знакомому. Мы прибрались за собой на берегу, оставив только котелок с чаем.
– Михалыч два часа с ветерком по Озеру идет, чаек как нельзя кстати придется – пояснил отец, когда я собрался было его убрать.
Через полчаса со стороны деревни показался всадник. Приглядевшись, я с удивлением узнал дядь Сашу. Он гордо восседал в седле, всем своим видом изображая как минимум командира кавалерии, не хватало только сабли и лихо закрученных усов. Добравшись до нас, дядь Саша довольно неуклюже сполз с лошади, забросил повод ей на шею и повернулся к нам:
– Видали? Это вам не на «РАФике» кататься, тут подход иметь надо.
И в этот самый момент лошадь шагнула вперед и принялась жевать капюшон дядь Сашиной штормовки. Дядь Саша с воплем сиганул вперед, но лошадь держала крепко, и он просто завалился на спину.
– Подход, говоришь? Это да, подход нужен – глубокомысленно пробормотал дядь Вова. Дядь Саша тем временем пытался отвоевать штормовку у меланхоличной коняги, но у него мало что получалось. С воды донесся приближающийся звук лодочного мотора – Сергей Михайлович был совсем рядом. Дядь Саша наконец справился со своевольной лошадью и сейчас со страдальческим выражением на лице рассматривал многострадальный капюшон.
– Вот же зараза, а! Чего ей в этом капюшоне? – вопрошал он то ли себя, то ли лошадь.
– Она искала признаки особого подхода – отец направился к кромке воды, встречать егеря.
Длинная металлическая лодка с хрустом и плеском заехала носом на гальку, егерь заглушил мотор и выбрался из лодки.
– Доброе утро, Михалыч! – отец радостно улыбнулся и протянул руку для приветствия.
– Доброе – добродушно пробасил Михалыч и тиснул батину ладонь.
Был Михалыч невысок ростом, с добродушным круглым лицом и веселыми карими глазами, окладистая аккуратная седая борода лежала на широкой моряцкой груди, короткий ежик седых волос топорщился вихрами. Со мной Михалыч поздоровался как и с остальными – за руку. Ладонь у него оказалась широченной и жесткой, как доска.
Углядев курившийся тонким дымком костер с висящим над ним котелком, егерь одобрительно хмыкнул в бороду и присел к огню. Отец взял одну из стоявших тут же кружек и налил сначала егерю, потом всем остальным. Михалыч принял протянутую екружку, принюхался, сделал небольшой глоток и блаженно прищурился.
– Добрый чай…
– Как нынче зимовал? – отец заговорил первым. Зачем он спрашивает его про зиму, лето ведь на дворе?
– Тяжко зимовал. Снега в этот год гораздо легло, все горы облазил с сеном да солью. Марала кормить надо, козу надо, им в такой снег и с места не стронуться. А по весне уже марал с маралухой в полынью попали, а я один. Ох и намучался, пока вытаскивал. Но вытащил, не утопли. Теперь вот со дня на день коренная вода с гор пойдет. Высокая вода будет. Чулышман уже надулся, Кокша сегодня-завтра пойдет…
– А зверя в тайге много?
– Есть – Михалыч отпил чаю. – Медведя нынче шибко много, как будто согнали его с нажитых мест. Пару дней тому в Яйлю собаку задавил.
Отец с мужиками переглянулись озабоченно. Михалыч заметил и проворчал:
– А что вы хотели, тайга. Вот и думайте, как пойдете. Ружье-то хоть с собой?
– С собой, и патронов достаточно – это дядь Саша включился в разговор. – Только не хотелось бы стрелять, заповедник же.
– А ты под ноги ему стреляй. Пуганешь, он и уйдет. Я вон хоть и егерь, а без карабина в тайгу не лезу. Мало ли. Тут, кстати, недалеко от Корбу медведица живет, в этом году у нее двое. Так что осторожнее.
Допив чай, егерь поднялся:
– Я в деревню схожу, а вы пока пожитки свои в лодку укладывайте.
Он достал из лодки брезентовый рюкзак, закинул его на плечо и широким шагом направился в деревню. Поравнявшись с лошадью, которая неспешно брела в том же направлении, он прихватил ее под уздцы и ловко забрался в седло. А мы залили остатки костра водой и принялись таскать вещи в лодку. Дядь Вова забрался внутрь и занялся укладкой вещей, попутно объясняя мне:
– Если бестолково лодку нагрузить, можно перевернуться. Центр тяжести сместится, и все. И лодке тяжелее идти, больше расход бензина. Так что мотай на ус.
А я смотрел на лодку и млел от тихого восторга, смешанного со страхом. Ведь мы сейчас, совсем скоро загрузимся в лодку и пойдем по Озеру! Я никогда до этого не ходил под мотором, только с завистью слушал рассказы пацанов, которых отцы брали с собой на рыбалку куда-нибудь далеко.
С укладкой вещей мы справились довольно быстро. Солнце уже поднялось над горами, и по берегу поплыл сумасшедший аромат разнотравья и хвои. Трещали стрекозы, жужжали пчелы, звенела тишина. Хорошо! Я забрался на небольшой пригорок и улегся в теплую траву, закинув руки за голову. Надо мной раскинулось бездонное синее-синее небо с редкими клочками белых пушистых облаков, и где-то там невидимый отсюда парил коршун. Озеро вновь стало огромным зеркалом, в котором отражалось безмятежное небо и зеленые горы. Я мог бы лежать так целую вечность, вдыхая аромат трав и цветов и слушая умиротворяющее гудение пчел. Именно сейчас я вдруг ясно ощутил, что это лето будет самым лучшим в моей жизни. Я уже и думать забыл про ободранный бок, настолько мне было хорошо.
– Сын, пора!
Я и не заметил, как задремал, убаюканный шелестом набегавшей на берег волны и мягким теплом солнечных лучей. Услышав голос отца, я вскочил и бегом бросился к лодке. Все уже расселись, на берегу остались только мы с отцом.
– Давай забирайся – батя легонько меня подтолкнул. Я шагнул на нос лодки, и отец тут же с силой оттолкнул ее от берега и заскочил следом за мной.
– Садись вот здесь – егерь ткнул пальцем на скамейку рядом с собой, у самого борта. Я внутренне возликовал – очень хотел сидеть именно впереди! Отец протиснулся мимо меня на заднюю скамейку.
– Дерни там кто-нибудь – егерь оглянулся назад. Дядь Саша могучим рывком завел двигатель.
– Тише, тише, движок оторвешь, медведь – проворчал егерь, выворачивая руль. Еще мгновение, и лодка под рев мотора тронулась с места, набирая скорость. Я высунулся из-за ветрового стекла и ловил тугой поток встречного воздуха и мелкие брызги. Сердце в груди билось с бешеной скоростью, восторг затопил все мое существо. Михалыч тем временем перевел рукоятку акселератора вперед до упора, нос лодки приподнялся над водой, и она буквально полетела над водой. Далекие горы справа и слева от нас проплывали мимо, началась мелкая рябь. Все молчали, я крутил головой, стараясь запомнить, впитать удивительные пейзажи. С каждым пройденным километром горы открывались по-новому, и я смотрел и не мог насмотреться. Вот берега начали сходиться, стали хорошо различимы отдельные деревья.
– Смотри во все глаза, сын! – прокричал из-за спины отец.
То тут, то там в озеро впадали мелкие ручьи, над водой кружились чайки.
– Пап, а медведь может к воде выйти?
– Может, конечно! И марал может. Ты смотри, может, и повезет.
– Сергей Михалыч, а как эта лодка называется?
Егерь глянул на меня искоса и не ответил.
– Пап?
– «Казанка», сынок.
Через какое-то время меня вновь одолело любопытство:
– Сергей Михалыч, а мы быстро плывем?
Михалыч даже поворачиваться в мою сторону не стал, буркнул в бороду:
– Идем.
– Быстро идем?
– Как можем.
Михалыч явно не был настроен на разговор, и я примолк. Как же мне с ним две недели на кордоне жить, если он такой неприветливый?
– Пап, а на кордоне еще кто-то живет? – я обернулся и посмотрел на отца. Он отрицательно покачал головой, и я приуныл. Но очень скоро забыл обо всем, потому что отец начал рассказывать о местах, мимо которых проносилась лодка.
– Вот это справа Каменный залив. Алтайцы говорят, что раньше там жил злой людоед Дельбегень. А ученые считают, что в этом месте давным-давно упал метеорит.
Берега сходились все ближе и ближе.
– Смотри, вон там, слева, кордон Кара Таш, что в переводе с алтайского значит Черный камень. Погляди, там выше видишь? Скала похожа на старика с бородой, ее называют Стражем озера. А справа речка, видишь? Называется Самыш, там раньше золото мыли.
Берега вдруг раздались широко в стороны, и лодка вырвалась на безграничный простор Озера! Здесь уже не было зеркального спокойствия и безмятежности. Озеро волновалось. Легкие волны бежали по огромной глади и с плеском бились в прибрежные камни. А лодка на полной скорости с громким стуком билась в волны! Билась так, словно это были не волны, а кочки на асфальте на улице Ленина в моем родном городе.
– Пап, а почему так сильно бьется лодка? Вода же мягкая!
– На такой скорости вода становится твердой как бетон.
Через какое-то время слева на берегу показался аккуратный домик на живописной поляне.
– А это кордон Байгазан, то есть Богатый котел. Рыбалка здесь хорошая.
Михалыч в разговоре не участвовал, сосредоточенно глядя вперед, мужики покуривали и о чем-то говорили, я глазел по сторонам. Глазел и думал о том, как бы охватить и запомнить всю эту невероятную красоту, чтобы принести ее маме. Такое бесконечное счастье охватило меня, что я не выдержал, вскочил, держась за ветровое стекло, и испустил громкий переливчатый клич. Михалыч даже голову в плечи вжал, настолько громким было это счастье. И в этот самый момент справа от нас я увидел настоящее чудо. Справа от нас на выдающемся в озеро мысе среди елок и лиственниц освещенные ярким солнцем скалы вдруг засветились розовым цветом.
– Пап, гляди!
– Это мыс Ажи, сын. А розовые скалы это мрамор. Красиво, правда?
– Очень! Жалко, мама не видит. Ей бы понравилось!
Пейзажи вокруг менялись словно картинки в калейдоскопе, и очень скоро я уже не мог ничего говорить, просто внимал этому величию и наслаждался солнечным днем. Когда слева вдруг показалась целая деревня, я очень удивился.
– Пап, а это что?
– Это Яйлю, центральная усадьба заповедника. Тут человек 200 живет, наверное. Есть даже своя школа и большущие яблоневые сады. Ах какие яблоки здесь растут! За ними даже медведи приходят каждый год.
– Медведи-и-и? И как жители с ними справляются?
– А зачем им справляться, они с ними делятся – заговорил вдруг Михалыч. – Тут иначе никак.
– А почему?
– Потому что они здесь хозяева, но и мы тоже. И делить нам с ними нечего.
В этот самый момент двигатель вдруг чихнул, дернулся и замолчал, над водой поплыло легкое облачко ароматного сизого дымка.
– Ну вот, приехали. Всегда в этом месте глохнет – Михалыч обернулся к дядь Саше – Ну-ка давай местами поменяемся.
Раскачивая лодку, они поменялись местами, и Михалыч принялся откручивать крышку двигателя, на которой полустертыми буквами было написано «Вихрь 30».
– А почему здесь глохнет?
Михалыч уже снял крышку и сейчас копался во внутренностях двигателя. Услышав мой вопрос, он поднял голову и указал пальцем куда-то вдаль:
– А вон там залив видишь? Называется он Камга, или кровавая река. Здесь камы, то есть шаманы раньше приносили жертвы. Вот и глохнет мотор. Не хотят шаманы, чтобы мы туда-сюда катались.
Телецкое озеро тут же предстало передо мной в новом свете. Воображение начало рисовать мне картины одна мрачнее другой. Вот шаман у огромного ночного костра на берегу залива стучит в бубен и танцует ритуальный танец. А вот к костру выходит медведь. Вот шаман заносит нож над жертвенным бараном…
Я тряхнул головой, отгоняя видение. Михалыч сердито сопел, бряцал гаечными ключами и что-то бормотал себе под нос. Легкий ветерок медленно гнал лодку в сторону берега, я наслаждался внезапно обрушившейся на нас тишиной. Тишина эта была какой-то очень живой. Озеро дышало, волновалось и шепталось о чем-то с камнями на берегах, над головой пронзительно кричали чайки. Минут десять мы дрейфовали, гонимые легким ветерком и лениво шлепающими в борт волнами. Мужики устроили настоящий консилиум над безвременно почившим двигателем, Михалыч в прениях не участвовал и так же молча копался в движке. Я от нечего делать перебрался на нагретый солнцем лодочный нос, улегся на живот и принялся наблюдать за подводной жизнью. Вода в Озере оказалась настолько прозрачной, что казалось, будто мы в лодке парим в воздухе. Разноцветные камни на дне переливались всеми цветами радуги, над ними сновали какие-то мелкие рыбки., солнечные блики гуляли по дну и слепили глаза.
Минут через десять Михалыч принялся дергать за трос, и после пятого или десятого рывка двигатель хрипло закашлялся и заурчал. Михалыч закрыл крышку и перебрался на свое место. Я юркнул на свое место, и в тот же миг лодка пошла вперед, набирая ход. За очередным мысом Озеро делало поворот почти под прямым углом. И когда мы повернули, я потерял дар речи. До этого момента я думал, что уже успел оценить все величие Озера. Как же я ошибался. Только сейчас я понял, как оно огромно! Перед нами раскинулась безграничная темно-синяя пустынная гладь. Слева и справа отвесными стенами поднимались горы, на некоторых лежали снеговые шапки.
– До южного берега отсюда примерно пятьдесят километров – прокричал отец.
– Сергей Михалыч, а сколько нам еще до кордона идти?
– Пока не дойдем – отрезал Михалыч.
Похоже, поломка двигателя окончательно испортила ему настроение. Но меня это совсем не беспокоило. Я был настолько счастлив сейчас, что ничто не могло меня огорчить. А через некоторое время я и думать забыл о Михалыче. Слева и справа начали появляться самые настоящие водопады! Разве мог я когда-нибудь предположить, что вживую увижу столько красоты? Не мог, конечно. Но вот я в лодке иду по Телецкому Озеру и своими глазами вижу эти горы и искрящиеся на солнце водопады.
– Это водопад Аюкипчес, а вон там, слева, водопад Корбу – отец счастливо улыбался. – Здесь много водопадов…
Еще через сорок минут, проведенных в томительном ожидании вперемешку с перехватывающим дыхание восторгом лодка начала забирать вправо. До конца Озера еще было идти и идти, но Михалыч уверенно направил лодку к берегу, который в этом месте был покрыт прямоствольным прозрачным сосняком. У самого уреза воды тут и там лежали большие выглаженные волнами валуны. Мелкая галька устилала берег, и от самой воды вглубь сосняка вела выложенная камнями тропинка. Вела она прямиком к аккуратному одноэтажному домику. Рядом с тропинкой на деревянных столбиках был установлен указатель «Кордон КОКШИ». Добрались!
Метров за пять до берега Михалыч заглушил двигатель, и лодка, двигаясь по инерции, с хрустом заехала на гальку. Я первым соскочил на берег, и тут же ко мне подскочил здоровенный кобель, ткнулся холодным носом куда-то в поясницу и поспешил к Михалычу. Тот легко перебрался через ветровик и соскочил на берег. Кобель тут же заплясал вокруг хозяина, норовя прихватить его за ладонь.
– Каюр – одернул пса егерь, и тот моментально угомонился, уселся на гальку и принялся наблюдать за тем, как мы сгружаем на берег наши пожитки. «Каюр! Какое классное имя у пса!» – подумал я. – «Так и пахнет от него тайгой».
Тем временем на берегу выросла гора из наших вещей, и лодка закачалась на мерно накатывавших на берег небольших волнах. Михалыч одним могучим рывком втянул лодку повыше, подхватил пару баулов и молча зашагал к домику. Мы переглянулись, похватали оставшиеся вещи и отправились следом. Навстречу нам, задрав хвост трубой, по самому центру тропинки важно прошествовала красивая сиамская кошка. Она шла так уверенно и по-хозяйски, что нам пришлось посторониться. Михалыч, наблюдавший за нами с крыльца, усмехнулся в усы:
– Муська она такая, весь кордон в страхе держит. Хозяйка.
Свои вещи мы сгрузили у крылечка, и расселись кто где, подставив довольные лица мягкому июньскому солнышку. Я устроился на теплых ступенях, привалившись спиной к резному столбику, поддерживающему козырек, и принялся осматриваться. Вокруг домика стоял прозрачный прямоствольный сосняк, и запах вокруг витал фантастический. Нагретая солнцем смола, лежалая хвоя, молодая свежая травка и еще что-то особенное. Запах лета и счастья, наверное. Чуть поодаль от домика стояла аккуратная банька, участок был огорожен тыном из приколоченных к столбикам длинных жердин, серых от солнца, дождей, снегов и времени. Откуда-то из-за дома доносилось козье блеяние и задорный щенячий лай. Прямо передо мной раскинулось синее-синее Озеро, безмятежное и прекрасное. По его берегам теснились отвесные, покрытые тайгой горы, над головой замерло в полуденной дреме синее, без единого облачка, небо. Солнце застыло в наивысшей точке и, похоже, никуда не собиралось двигаться. Над цветущими в палисаднике цветами с басовитым жужжанием крутился бочонок-шмель. Присаживается на цветок, а тот под его весом к земле клонится. Из-за дома выскочил кот, с виду типичный разбойник, и припустил к воде. За ним следом с лаем выкатился небольшой, вряд ли больше кота, лайчонок, коренастый и широкогрудый. Он в три скачка догнал кота и попытался тяпнуть его за хвост. Кот тут же развернулся, уселся, приподнялся и принялся обороняться, высоко вскинув лапы с растопыренными когтями. Щенок напрыгивал на него, пытаясь прихватить то за одну лапу, то за другую, но не рискуя подступиться – когти у котяры были внушительные, да и потрепанные уши говорили о немалом бойцовском опыте.
Наконец щенку надоело рисковать, и он с веселым тявканьем кинулся к нам. Вихрем он пронесся между нами, тратя на знакомство с каждым не больше пары секунд. Но вот очередь дошла до меня, и щенок изменил тактику. Осторожно подойдя ко мне, он вытянул острую мордочку вперед, обнюхал сначала мою руку, подошел ближе, обнюхал обувь и штаны, забавно чихнул и прихватил мня за пальцы зубами. Но тут же отпустил и отскочил назад, склонив голову набок. Я потянулся его погладить, и он с радостным тявканьем принялся носиться вокруг меня, припадая на передние лапы и потешно рыча. Отец с улыбкой наблюдал за нашей возней, Михалыч тем временем распалил костер в большом обложенном камнями кострище и пристроил над огнем большущую сковороду. Потом поднялся, шагнул к нам, протянул мне небольшое ведерко:
– Пойдем-ка со мной.
Я с сожалением оторвался от игры со щенком и пошел следом за Михалычем. Мы зашли за дом, и Михалыч указал мне на погреб с открытой крышкой:
– Сбегай за картошкой и пару морковок прихвати.
Погребом меня не удивишь, мы тоже каждое лето картошку высаживали, а в начале сентября дружно ее выкапывали и ссыпали в погреб. Так что я быстро скатился по скрипучей деревянной лестнице вниз, набил ведро картошкой, прихватил три морковины и полез наверх. После темной сухой прохлады погреба солнечный свет всегда кажется настоящим счастьем, и я чуть не рассмеялся в голос от охватившей меня радости. Увидев беседующего с отцом Михалыча, я протянул ему ведерко. Егерь внимательно на меня посмотрел, хмыкнул в бороду и пошел к костру. Я вопросительно посмотрел на отца, и тот молча протянул мне нож. Ну вот, теперь еще и картошку чистить. Как-то это несправедливо. Я картошку принеси, я же и почисти? А остальные только есть будут? Я смотрел на отца, не спеша принимать нож. Тогда он улыбнулся, убрал нож в карман и сказал:
– Точно, у тебя же свой есть, не хуже.
Делать нечего, пришлось идти на берег. Зачерпнув ведром воды, я выбрал камень поудобнее, уселся на него и взялся за чистку. Щенок увязался следом за мной, улегся у моих ног и с интересом следил за тем, что же я такое делаю. Нагретый солнцем валун приятно грел, и я невольно разнежился на солнышке. У моих ног в воде сновали почти прозрачные мальки, над самой водой с треском носилась ярко-синяя блестящая стрекоза, над головой почти невидимый из-за страшной высоты кругами парил коршун. Воздух был напоен запахом нагретой хвои и свежестью, горы дремали в полуденном мареве, и в целом чистка картошки вдруг перестала казаться мне таким уж ужасным занятием. Пытаясь угадать, что за рыбешки носились в воде у самого берега, я и не заметил, как справился с картошкой. Куда девать кожуру? Я посмотрел на ведро, в котором белела чищенная картошка. Нет, в ведро нельзя. В озеро? От этой мысли я даже голову в плечи вжал, как будто кто-то мог ее услышать и начать меня ругать. И то, как можно в Озеро что-то бросать? Я тщательно промыл картошку, слил воду, набрал свежей и пошел к костру.
– А кожура где? – Михалыч прищурился.
– На берегу. Я сейчас принесу!
Я подхватил стоящий тут же пустой котелок и метнулся к воде. Быстро скидав кожуру в котелок, я пошел назад. Добравшись до костра, я замер в нерешительности.
– В костер кидай – Михалыч уже строгал картошку прямо в сковородку.
Я неуверенно пожал плечами и вывалил кожуру в огонь. И чуть все не испортил, потому что на дне котелка собралось порядочно воды. Костер зло зашипел и выбросил клуб горячего пара. Я с ужасом смотрел на Михалыча, но тот словно и не заметил моей оплошности, продолжал что-то рассказывать мужикам.
Через некоторое время костер разгорелся как ни в чем не бывало, и я успокоился. Но на ус намотал, что в костер нужно подкладывать аккуратно хоть дрова, хоть картофельные очистки. Да и вообще с кострами надо поосторожнее.
Тем временем над полянкой поплыл такой аппетитный аромат жарехи, что я невольно сглотнул слюну и покосился в сторону костра. Михалыч сосредоточенно смотрел на сковороду, словно от того, насколько внимательно он будет следить за картошкой, зависит самое малое завтрашний восход солнца. Но я про себя уже решил не удивляться никаким странностям егеря и только перебрался поближе к шкворчащей сковороде. Словно только этого и дожидаясь, Михалыч повернулся ко мне:
– Сходи-ка в огород, зелени нащипай к столу.