Однажды все апельсины стали большими… (мрачная фантастическая повесть с запахом морали и кусочками нравственности)

– Не стоило бы тебе, парень, трогать их за яйца, – тихо раздалось из-за небольшой скалы.

Ящерицы внимательно следили за каждым движением, поэтому Тим не мог повернуть голову, чтобы разглядеть собеседника.

– Это же драконы, проклятые злобные твари. О, не смотри на них: они того не стоят; смотри на меня: я достоин того, чтобы приковать себя взор каждого из всех.

Из-за скалы с громким лаем выскочил старый облезлый пес, подбежал к ближайшему вулканчику, задрал тощую лапу с клочками шерсти на ляжке и помочился на него. Ящерица издала резкий гортанный крик, встопорщила хвостовой гребень и взмахнула крыльями, которые до этого плотно прилегали к спине и поэтому не были видны. Двухметровые крылья росли, наливались густой холодной кровью, и вот уже тысячи драконов взмыли в воздух и, словно огромная стая ласточек, замельтешили в воздухе. Их резкий протяжный крик наполнили басовые ноты. Вскоре небо потемнело: небольшие драконы росли на глазах. Тела, будто воздушные шары, наполнял нагретый солнцем и вулканами воздух. И вот уже тысячи огромных крыльев с лёгким гудением разрывали небо.

Старый пес подскочил к ноге Тима, чтобы, не прерывая процесс, помочиться и на неё:

– Пора уносить ноги, парень!

Драконы спустились чуть ниже. Грудь одного из них засияла ярким оранжевым блеском, и спустя несколько мгновений золотая огненная струя ударила рядом с мальчиком, превратив серый камень в лавовый поток.

Оцепеневший было Тим бросился за псом, со всех ног мчавшимся к небольшому отверстию в скале. Пёс, не останавливаясь, юркнул в тёмную, неприятно остро пахнущую дыру. Тим замешкался, но как только новая струя пламени обдала жаром спину, не раздумывая, нырнул вслед за собакой.

Нора сужалась. С её стен сыпался песок и мелкие камни. Время от времени пол и потолок дрожали, сотрясаясь от надземных ударов. Тим не понимал: поднимаются ли они выше или ползут вниз, но упрямо пробирался вслед за облезлым хвостом, пока не вывалился в светлую пещеру со стенами из песчаника. Солнечный свет сквозь многочисленные дыры в стенах заливал неровный пол. Из дальней треснувшей пополам стены сочилась влага, собираясь в небольшой, в рост человека, и неглубокой, до колена, купели. Пёс с высунутым языком бросился к роднику и жадно принялся лакать. Тим присел рядом и поднёс ладонь к прозрачной тоненькой струйке. Вода оказалась настолько холодной, что Тиму показалось, что он пил лёд, который таял не на языке, а в желудке. Напившись, пёс устало прислонился к стене и утомлённо спросил:

– Что же ты, парень, забыл здесь, в Драконьей Долине?

Тим смущённо развёл руками. Пёс сразу потерял к нему интерес. Он улегся в тени и стал вычёсывать блох.

– А, так ты из тех, кто ищет Дога и дал обет ничего-не-говорить-и-никого-не слушать, – раздражённо заметил он после продолжительного молчания, разрываемого лишь клацаньем обломанных клыков и лопающихся жирных блох. – Видел таких. Драконы от них и костей не оставили. Ваши ограничения, посты и молитвы не помогут его отыскать. А знаешь почему?

Пёс положил голову на лапы и скучающе зевнул, чтобы не менее равнодушно продолжить:

– Глупые фанатики всегда гонятся за тем, что никогда не поймать. Нельзя поймать то, чего нет. В этом мире нет ничего, кроме вулканов, драконов и их яиц. Нет, парень, в наших краях бродят только крылатые дьяволы и выпестывают новых. Драконы откладывают яйца, из них вылупляются новые драконы, которые опять откладывают яйца в вулканы. Такой вот круговорот драконов в природе, драконоворот, если быть точнее. Я ворую и ем яйца, драконы пытаются съесть меня, а вулканы дымят, к сожалению, больше они ни на что не годны, – пёс подавился собственной шерстью, отставил заднюю лапу в сторону, зачем-то понюхал её и с великим чувством собственного достоинства продолжил. – Может, я и не дракон, но я имею право получить от жизни то же, что и все. Одно плохо: драконы настолько тупые твари, что этого не понимают: если беда грозит яйцу, детенышу либо самому дракону, ну или дракону показалось, что угрожает опасность, или дракону показалось, что ему показалось, будто что-то не в порядке, то это очень нехорошо: в гневе проклятые ящерицы вырастают в сотни раз и гоняются за мной, пока не устанут, однако я каждый раз выхожу сухим из воды. Хочешь посмотреть?

Тим осторожно подошёл к одному из отверстий в стене и увидел, что пещера находится внутри горы, возвышающейся над долиной драконов. Свирепые матери искали обидчика и летали над долиной, тревожно крича. Некоторые садились на камни, но не учитывали свои размеры, срывались и давили яйца, отчего приходили в ещё большую ярость и нападали на других, более осторожных матерей либо затем, чтобы украсть их яйца, либо затем, чтобы эти яйца раздавить.

Подняв под ногами острый кусок гранита, Тим, как умел, нацарапал на полу: «Что же мы будем делать?» Пес внимательно посмотрел на надпись.

– Прежде всего, пообедаем. Волка ноги кормят, как говорят. Что предпочитаешь: жаренную драконами собачью лапу или жареную лапу дракона?

Тяжело поднявшись, пёс шмыгнул в одно из отверстий. Спустя несколько минут маленькая рыжая точка внизу со всех лап мчалась по долине. Драконы заметили пса, и огненный дождь щедро пролился над долиной. Пес ловко увертывался от огненный струй, плавивших камень. Драконы злились, и вот уже струи пламени фонтанами били не только в собаку, но и в другие драконов. Ящеры поливали друг друга огненным дождём. Сталкивались в воздухе, падали на землю недвижно или тяжело прыгали по ней с поломанными, искорёженными крыльями и пронзительно кричали.

Через полчаса пес с опалённым хвостом, тяжело дыша, втащил за собой дымящийся кусок мяса, покрытый обугленной чешуей и представлявший собой те глухие закоулки окорока, которыми дракон при жизни имел меньше всего оснований гордиться.

– Я же говорил, – покрытые редкими клоками оползающей шерсти бока пса быстро вздымались и опадали. – Зло не побеждают добром: это чушь собачья. Зло можно одолеть только ещё большим злом. И лучше, если оно само себя породит, а ты так и останешься ни при чём. Чистеньким, понимаешь ли, среди камней, яиц и драконов. И пламени, которое боятся все, но не я, потому что я, на самом деле, и есть самое большое зло в этом мире.

Уверенность пса насмешила Тима, ведь даже тот небольшой клочок мира за пределами долины был населён не только драконами. Тим отвернулся, скрывая улыбку, и пёс это заметил; честолюбивые мысли до последней степени разогрели его нетерпение. Оскалив зубы и глухо зарычав, он подошел к стене, чтобы нырнуть в одно из отверстий, оставляя на камне клочья свалявшейся шерсти.

– Иди за мной, – еле слышно донеслось из тёмного извилистого коридора, больше похожего на трубу музыканта. Тим почувствовал неуверенность в собственной безопасности, причем почему-то гораздо большую, чем после спуска в долину, но тем не менее, конечно, не без колебаний отправился следом, едва протискиваясь и обдирая в кровь локти и колени. Но вскоре узкое вначале отверстие постепенно расширилось, пока даже Тим смог стоять в нём, не доставая затылком до потолка. Сбоку раздался полный ощущения собственного превосходства, восторженный лай:

– Посмотри вокруг!

Ещё одна пещера разительно отличалась от предыдущей тем, что не имела одной стены. Вместо неё синело только яркое небо и било в глаза слепящее солнце. Резкий свет выделял все, что находилось на плато, но лишал способности верно воспринять окружающее, и поэтому выходить на открытое пространство Тиму показалось неразумным. Наполовину стоя в норе, он увидел, что стена напротив сплошь изрисована изображениями собак самых разных пород. Они как будто поблекли и слились с общим фоном. Едва различимо с шершавой поверхности смотрели печальные морды ризеншнауцеров, наполненные грозной силой мощные фигуры ротвейлеров, строгие лики остроносых колли и не по-щенячьи взрослые глаза маленьких лабрадоров.

Наверху же, у скользящего вниз потолка величаво и мудро взирал с высоты гигантский остроухий пес серой масти – Дог.

Пёс в два прыжка оказался у стены, чтобы задрать заднюю лапу. Его язык свешивался набок из пасти, а слюна капала на тощую грудь с пучками наполовину вылезшей шерсти.

– Я же говорил: всё чушь, не больше, чем картинки. Смотри, что я делаю, и мне за это ничего не будет! Здесь я – Дог! Великий драконий Дог! Пастуший пёс, чьи овцы дышат огнём и серой! Пасть моя вершит судьбы мира! Великая лапа моя попирает непопранное!

Перемена в поведении пса была так внезапна, что поразила Тима и даже слегка испугала, краем глаза зацепившего лёгкую тень, надвинувшуюся на солнце, словно грозовая туча. Но пёс не замечал её. Упоённый собой, он лаял, не слыша за собственным лаем ни шороха кожистых крыльев, ни скрежета стальных когтей.

– Никто не сравнится со мной! И ваш хвалёный Дог – лишь мираж, призрак, выдумка волков, чтобы боялись дворняжки! Но не я! Я не боюсь того, чего нет, потому что этого не может быть в царстве дыма и пламени!

Возле стены уже собралась небольшая остро пахнущая лужа, но пёс не прекращал, уже через силу выжимая из себя последние капли желтоватой мочи, когда огненная струя обрушилась и на него, и на стену, превращая все в пепел и лаву.

Огненный смерч хлынул в нору. Потоком горячего воздуха Тима протащило по узкому коридору и выкинуло в пещере прямо в родниковую купель. Жар был такой силы, что ледяная вода за минуту согрелась до температуры только что сваренного супа. Не в силах больше терпеть, Тим выскочил из купели, но всё уже было кончено: стены вокруг разрушены, местами оплавлены. От пса не осталось и пепла, только чудом уцелевшая дымящаяся полоска кожаного ошейника, отлетевшая в углубление скалы, куда огонь ящера не смог добраться.

На золотом жетоне, привязанном к ошейнику, сквозь налипший пепел светилась гравировка «Если кто меня найдёт, пусть хозяину вернёт».

И подпись – «Дог».

Глава 4. Мадам Месье и месье Мадам.

(о том, что изломанного лука двое боятся)

Пейзаж постепенно менялся, спуск с горного массива был не таким крутым, как подъём, и движения давались намного легче. Длинные прохладные тени ползли вниз по горам. Воздух больше не сжигал изнутри лёгкие. Почва из песчаной и каменистой постепенно сменилась чёрной жирной землёй, заросшей травой и цветами. Наконец впереди показалась и широкая дорога, шагать босыми обожжёнными ногами по которой было одно удовольствие.

Ночь кончилась. Стоял тот предрассветный час, когда небо уже светло, но солнце ещё спит. Лес, который Тим видел с края каменистой гряды, редел по мере приближения и, в конце концов, превратился в большой огороженный живым колючим кустарником сад. В высокой изгороди, усыпанной цветами и птичьими гнездами, довольно скоро отыскалась и небольшая калитка. Прямо напротив, буквально в двух шагах, среди кустов мшистого тиса, подстриженного ромбами, находилась точно такая же распахнутая дверца.

После долгого стука по тёплому дереву никто не отозвался. Поэтому, озираясь по сторонам, Тим робко вошёл в сад, в глубине которого среди тёмных стволов неясно белел небольшой одноэтажный домик, похожий на детский кубик.

Дверь оказалась распахнута. Среди разбросанных вещей, разбитой посуды, порванных занавесок прямо на полу, разбросав ноги и храпя, спала худенькая женщина с рыжими пышными кудрями. Длинные тёмные ресницы отбрасывали тень на белоснежную кожу щёк. Губы крепко сжаты и изогнуты в гордой капризной усмешке. Грязная одежда изодрана, будто её рвал дикий зверь.

На столе, истыканном ножами и вилками, разлито молоко. Ржаной хлеб наломан кусками и плавает в глиняном кувшине, куда брошены несколько яблок и груш, порезанных на ломти. Несколько котов со связанными лапами и ртами, в которых кляп из чего-то грязного и розового, лежат вокруг кувшина, от которого за версту пахнет бродящим сидром. На полу, прямо на нежно-розовых половиках разбитые горшки со сломанными стеблями. В потолок воткнут подсвечник.

Внезапно старые часы на стене загудели. В полной тишине было слышно, как кукушка, живущая в часах, неуверенно прокуковала два раза и замолчала. Немного подумав, добавила еще три «ку-ку», закашлялась, плюнула (на пол упала небольшая шестеренка) и прокуковала ещё ровно тринадцать раз.

Первый луч всходящего солнца пробежал по лицу женщины, которая недовольно сморщилась и перевернулась на другой бок. В комнате началось движение. Опрокинутый стол плавно встал на все четыре ножки у окна; порванная скатерть вылетела из камина и накрыла собой столешницу; ножи и вилки, встряхнувшись на манер мокрых собак, прыгнули в ящик кухонного буфета; стулья разлетелась по местам; осколки разбитых окон немедленно собрались вместе; занавески взлетели на выпрямившиеся гардины; перья вернулись в подушки; трещины и прорехи на стенах затянулись, словно заживающие раны; молодую женщину в платье, по которому споро бегали иголки, таща за собой мышиные хвосты ниток, аккуратно приподняло и опустило на розовую кровать с блестящими шишечками по бокам. Дергающееся одеяло под ногами, которое Тим принял за грязный придверный коврик, наконец высвободилось, встряхнулось и с последним тринадцатым ударом часов накрыло опрятно причесанную и умытую неряху ровно до подмышек. Как только утих последний звон, женщина открыла глаза и резко приподнялась на локтях, как Тиму показалось, с надеждой оглядевшись и посмотрев под одеяло. Спустя мгновение она со вздохом разочарования крепко ударила кулаком по перине и откинулась на подушку так, что шишечки стукнули по деревянной стене.

Спустя секунду загудел пузатый чайник с розочками на боках, который за мгновение до этого сплющенный валялся возле крыльца.

– Заткнись! – злобно прошипела хозяйка. Её голос был так нежен, что не мог заглушить даже мурлыканье белоснежного котенка с розовым бантом на шее, невесть откуда взявшегося в доме.

Тим неловко переступил с ноги на ногу. Блестящие, натёртые душистым воском половицы скрипнули. Хозяйка вздрогнула и приподнялась, внимательно рассматривая незваного гостя.

Её глаза широко раскрылись, миловидное лицо исказилось жуткой гримасой:

– Пошёл вон, дрянь! Ты даже в аду не можешь оставить меня в покое!

В Тима полетела розовая подушечка и подсвечник, стоявший на одной линии с музыкальной шкатулкой и ароматической ванильной свечой.

– Вон! Пошёл вон, сопляк!

Отступив к двери, Тим, спотыкаясь, выбежал наружу.

– Вон! Вон, мерзкое отродье! Никогда сюда не возвращайся! Ты испортил мне жизнь, я не позволю испортить ещё и смерть!

Увесистый аквариум с золотой рыбкой полетел в окно. Сумасшедшая женщина громила дом. Выбежав через калитку, Тим, не оглядываясь и не останавливаясь, влетел в другую напротив.

Здесь всё было иначе. Огромный дом с башенками и черепицей стоял, приосанившись, среди лабиринта ровно подстриженных кустов, разделённых прямыми, как стрелы, гравийными дорожками. Не слышно пения птиц и жужжания насекомых. Только мёртвая звенящая тишина, в которой ни шороха, ни шелеста. Мраморные ступени заканчивались тяжёлой дубовой дверью с отполированными латунными ручками. Только она вносила разлад в продуманную четкую симметрию, строгий порядок которой оказался нарушен едва заметной щелью между дверным полотном и коробкой.

Тим осторожно вошёл внутрь. Пол, устланный каменными плитами, гулко повторял шаги, разнося шум по холлу, упирающемуся в сверкающую хромом кухню. Кругом чистота как в операционной. Ни пылинки не было ни на ровной поверхности мраморной столешницы, ни на полках с расставленными в порядке убывания блестящими кастрюлями. Тим поднялся по лестнице, устланной красной ковровой дорожкой, которую можно было стелить на стол вместо скатерти, прошел по пустому гулкому коридору. Двери комнат вдоль коридора тоже оказались открыты. В них, совершенно бесцветных, также царил порядок и запустение. Одинаковые кровати, устланные серыми, без единой морщинки, покрывалами. Коврики возле них. И тишина. Ничто не оживляло молчаливой, опрятно пахнущей серости.

Дойдя до конца коридора, Тим подумал было, что неплохо бы вернуться назад, но узкая полоска света за единственной закрытой дверью манила, заставляя посмотреть, что там внутри. Ручка дубовой двери не поддалась, но стук отозвался тяжёлыми торопливыми шагами. В едва заметную щель испуганно смотрел голубой глаз.

– О боже мой! – раздалось за дверью. – Я не могу поверить!

И дверь распахнулась настежь.

За ней стоял мужчина средних лет с необыкновенно красивым лицом. Это лицо было бы ещё лучше, если бы его не портило выражение робости и неуверенности. Нерешительность сквозила и в чересчур женственных движениях этого крупного сильного тела, в его скрещенных на груди руках, с которых капала на пол розовая краска.

– Этого просто не может быть! – воскликнул мужчина ещё раз и протянул к Тиму руку, растерянно, но радостно улыбаясь. – Милый мой мальчик!

Тим отступил на шаг назад. Улыбка на лице незнакомца слегка погасла. Он растерянно шагнул следом за мальчиком. В другой руке у него была початая бутылка виски.

Незнакомец смущённо спрятал бутылку за спину.

– Не осуждай меня, что же ещё делать в месте, где есть только виски, если не пить виски?

Он протянул вторую руку с пятнами розовой краски, желая то ли схватить, то ли обнять Тима.

– Мальчик мой, – его красивые глаза умоляюще скользили по лицу Тима. – Неужели ты меня не узнаёшь?

Тим услышал неуверенность в его голосе и замер, прислушиваясь и наблюдая. Но эти правильные аристократически выверенные черты не были ему знакомы.

– Ну же, ты так похож на меня, – ободряюще прошептал незнакомец, смаргивая выступившие на глазах слёзы длинными девичьми ресницами. – Это же я, твоя мама. Стой, не бойся, не беги! Я не подойду ближе, если ты, конечно, не позволишь.

Мужчина осторожно наклонился, поставив бутылку у косяка, выпрямился и поднял руки к груди ладонями наружу, отступая назад.

– Вот видишь, я не опасна. Ты мне не веришь, и это правильно. Значит, у тебя есть мозги, в отличие от твоей глупой несчастной мамочки. Но ты всё равно мой сын. Ведь тебя зовут Тим, верно?

В мозгу Тима будто вспыхнула лампочка, озарившая всё вокруг светом воспоминаний. Он неожиданно вспомнил, этот человек действительно назвал верное, только Тиму принадлежащее имя. Но этого мало для того, чтобы доверять кому-либо, а уж тем более мужчине, считающему себя женщиной.

Незнакомец сделал еще шаг назад.

– Не бойся. Позволь рассказать тебе.

Он развёл руки в стороны и приглашающе махнул рукой. Тим подошёл ближе и встал на пороге.

Определённо в этом роскошном доме хозяин жил в самой маленькой комнате. Чопорные клетчатые стены были вымазаны розовой краской, как и пол, и стены. На окне, настежь распахнутом, стоял горшок со свежей пахнущей дождём землёй, из которой торчал жёлудь.

– Он не успеет вырасти за день, – грустно заключил мужчина, заметив вопросительный взгляд мальчика. – Но это хоть что-то живое. Я набираю желуди у ограды. Только там можно найти что-то, лежащее не на своем месте. Таково моё наказание.

Но ты молчишь. Ты не можешь говорить?

Тим утвердительно качнул головой.

Мужчина с невыразимой жалостью во взгляде смотрел на мальчика, потом его лицо искривилось. Он отвернулся и громко, навзрыд заплакал, некрасиво морща рот.

– О мой бедный сын! Ты такой несчастный! Это я во всем виновата!

В порыве сочувствия Тим подошел к мужчине и положил руку ему на плечо. Тот порывисто обернулся и, прежде чем мальчик успел отскочить, рухнул в его объятия, обильно орошая хрупкое плечо слезами.

Прошло немало времени, прежде чем он смог хотя бы немного прийти в себя. Этому немало поспособствовало полбутылки виски, найденного в кухонном шкафу. Кроме бутылки и половинки засохшего лимона, больше в шкафу ничего не было. После виски, влитого через силу, так как при каждом глотке мужчина морщился, и добрая часть напитка выливалась на его безукоризненно выглаженную рубашку, уже изрядно заляпанную розовым, он смог немного успокоиться и теперь ласково и восторженно улыбался, пытаясь при каждом удобном случае обнять и поцеловать Тима, который, впрочем, довольно быстро научился ловко уворачиваться. При всякой подобной попытке пьяница неизменно падал, но, хихикая, поднимался для того, чтобы усесться обратно в мягкое кресло, пожалуй, единственную уютную вещь во всем доме.

– Да, мой милый сыночек, вот так живёшь и не знаешь, когда умрёшь. Ик…И что потом – не знаешь. Налей-ка мне ещё виски… Я вообще-то не пью, ты не думай, что твоя мамочка – горькая пьяница. Уж в этом я ни-ни. Но ничего другого в этом проклятом доме нет. Ночь за ночью холодный ветер продувает ненавистный замок насквозь. И ни искры огня, чтобы согреться…Пламя выживает здесь только в бутылке. Да и к тому же не всякий день находишь ребёнка, правда? Да ещё и живого. Точнее, неживого, но здорового…Точнее, почти здорового…Ах, ты же меня понял?

Мужчина посмотрел на Тима, прыснул и, грозя пальцем, самому себе с великой серьёзностью сказал:

– Только никак не возьму в толк (он сосредоточенно наморщил лоб): как тебе удалось пробраться сюда? Это же никому не удавалось. Тут же у каждого своё наказание: в соседнее не попасть, а ты как-то сумел …Не иначе, как Он помог.

Мужчина сложил руки и благоговейно посмотрел на потолок. От резкого движения у него закружилась голова, и незнакомец покачнулся, ухватившись за Тима.

– Что-то мне нехорошо. Но ведь могло быть и по-другому! А меня вот сюда поселили. А ведь могла в котле вариться или ещё похуже, а я вот в доме живу, и еда есть. Правда, я ненавижу лимоны. Это папочка твой покойный любил, а я терпеть не могу, впрочем, как и (незнакомец широко махнул рукой) всё вокруг. Но твоему отцу очень понравилось бы. Кстати, не хочешь ли с ним познакомиться? Вряд ли вы когда-нибудь виделись…

И не дожидаясь реакции мальчика, мужчина схватил его за руку для того, чтобы втащить из комнаты и провести по лестнице через лабиринт выстриженных кустов прямо к открытой настежь калитке.