Аргентинец
- -
- 100%
- +
– А что случилось? – встревожился Клим.
Софья Карловна глубоко вздохнула, будто собираясь с духом.
– За время войны мы очень обеднели: мужиков и лошадей забрали в армию, и работать на полях стало некому. Моя невестка познакомилась с председателем Продовольственного комитета, и он убедил её, что она должна возродить старый льнопрядильный завод в Осинках.
Клим вспомнил господина Фомина, с которым ушла Нина. На затылке у него была складка – как щель для монет у свиньи-копилки.
– Так чем я могу помочь? – сухо спросил Клим.
– У Нины нет наличных денег, – отозвалась Софья Карловна, – и она хотела попросить об отсрочке. Фомин отправился в столицу, чтобы добыть для неё государственный подряд на изготовление рукавиц для армии, и Нина надеется, что это позволит ей расплатиться по векселю.
Ну, вот всё и выяснилось. Нина вовсе не собиралась «окрутить» своего кредитора: она всего лишь хотела заключить перемирие после крайне неудачного знакомства.
– Какую именно отсрочку вы хотите? – спросил Клим.
– Нет-нет, вы меня не так поняли! – испугалась Софья Карловна. – Заберите у Нины завод!
Клим в недоумении посмотрел на неё.
– Мне нужны деньги, а не…
– Если вы дадите отсрочку и уедете в Аргентину, то можете забыть об этих деньгах. Я знаю, что у Фомина на уме: он провернёт аферу в Петрограде, женится на Нине и получит завод, на котором можно будет зарабатывать большие деньги. Что вы ему сделаете, если он откажется платить по векселю? Пришлёте грозное письмо?
– А что будет с вашей невесткой, если я заберу у неё завод?
– Вы убережёте её от непоправимой ошибки. Фомин – человек не нашего с вами круга! Он морочит Нине голову, а у неё не хватает ума разобраться, что к чему. Как только Фомин узнает, что она бесприданница, он тут же потеряет к ней интерес. Что ему наш дом или библиотека? Они требуют расходов, а у него зимой снега не допросишься.
Софья Карловна помолчала.
– Я и в страшном сне не могла представить, что на старости лет могу оказаться на улице. Если Нина выйдет за Фомина, мы не уживёмся под одной крышей… Голубчик, я ваш очень прошу: поезжайте в Осинки и поговорите с Ниной, она сейчас там. Фомин в отъезде, так что вам никто не помешает.
3
На палубе фильянчика толпились бабы с котомками, монахи и плотники с замотанными в рогожу пилами. Кто дремал, кто разговаривал.
Клим сидел на корме и проклинал себя за самонадеянность и фантазёрство.
Авантюрист… Сам подумай: зачем тебе целый день плыть куда-то на ржавом пароходике? А что, если Нина премного счастлива с Фоминым? Что, если Софья Карловна всё преувеличила? Ведь она явно переживала не за Нину и не за чужие доходы, а за своё будущее.
И всё же Клим ехал в деревенскую глухомань, дышал угольной копотью и сдвигал шляпу на лоб, чтобы никто не видел его тревожных глаз.
Небо – как опрокинутая чашка, по берегам – громады лесов. Чёрные топляки выглядывали из воды, как доисторические звери, и их отражение расслаивалось по волнам зигзагами.
– Вот ваши Осинки! – сказал матрос, показывая Климу на старинный барский дом на холме.
Фильянчик направился к покосившейся пристани, и волна от его колеса чуть не перевернула тяжело гружённую лодку, в которой сидели две девушки в широкополых шляпах.
В Осинках сошли только двое – Клим и белокурый паренёк по имени Жора Купи́н. Он всю дорогу развлекал пассажиров стихами собственного сочинения и байками о своём папаше-портном, знаменитом на всю Нижегородскую ярмарку.
Матросы втянули сходни, и фильянчик двинулся дальше. Солнце припекало, ветер шевелил листву на столетних деревьях. Над прибрежными кувшинками носились стрекозы.
Клим взглянул из-под ладони на барский особняк. Издали он казался нарядным, но теперь было видно, что краска на его стенах облупилась, а штукатурка пошла трещинами.
Подхватив дорожный короб, Клим двинулся вверх по косогору, но остановился, услышав голос Жоры.
– Еленка! – кричал он, помахав рукой девушке в лодке. – Принимайте гостя!
Может, спросить у него, где найти графиню Одинцову? Он говорил, что всех знает в Осинках.
Клим спустился назад к пристани и замер. Лодка причалила, и из неё на поросшие мхом мостки выбралась Нина – босоногая, в мокром до колен чёрном платье. Пока она придерживала корму, Жора с Еленой вытащили из лодки большое церковное паникадило. Втроём они перенесли его на песок.
– Архип ночью залез в нашу домовую церковь и вынес оттуда всё, что смог, – сказала Нина, тяжело дыша. – Я сразу поехала к нему разбираться, а Елена за мной увязалась.
– Да разве можно было пускать тебя одну? – возмутилась та.
Нина наклонилась, чтобы вновь взяться за паникадило, и из кармана её юбки вывалился небольшой револьвер.
– Откуда он у тебя? – изумился Жора.
– Это Володин. Ты думаешь, Архип отдал бы моё добро, если бы я пришла к нему с пустыми руками?
Она спрятала револьвер в карман.
– Ну что, потащили? В этом паникадиле пуда три будет, не меньше… Ох, не знаю, как мы заберёмся наверх!
Нина подняла голову и встретилась взглядом с Климом.
– Вы приехали ко мне?
– А я его знаю, мы на пароходе познакомились! – воскликнул Жора. – Клим, позвольте представить вам мою сестру Нину и невесту Елену!
Клим поставил короб на землю и снял шляпу.
– Очень приятно.
Он не сводил взгляда с хмурого лица Нины. Если она была сестрой Жоры, значит, её отец был портным? Вот так графиня! Теперь понятно, почему Софья Карловна так отзывалась о своей невестке.
На противоположной стороне реки грохнул взрыв, и в воздух взметнулся водяной столб. Елена и Жора заорали в испуге.
– Ну что вы как дети малые? – проворчала Нина. – Это всего лишь дезертиры. Они с фронта гранаты привезли и глушат ими рыбу.
– И часто они этим занимаются? – спросил Клим.
– У нас постоянно что-то грохочет.
Как и Любочка, Нина настолько привыкла к происходящему, что считала разрывы гранат чем-то обыденным.
Клим взялся за паникадило.
– Давайте я отнесу его наверх. Жора, возьми мой короб.
4
Паникадило положили в пыльной буфетной, залитой вечерним солнцем. Жора с Еленой побежали на кухню – распорядиться насчёт ужина, и Клим с Ниной остались одни.
– Может, вам всё-таки вернуться в город? – спросил он. – Там безопаснее.
– Сейчас везде одно и то же.
Солнце падало из окна на Нину: лицо её оставалось в тени, а руки и грудь в вырезе платья казались золотисто-розовыми. Немыслимое сочетание: вот эта самая девичья прелесть – и битва за паникадило. Графский титул – и кавалер из Продовольственного комитета… в придачу к папаше-портному.
Нина тоже пристально смотрела на Клима, бездумно вертя на пальце обручальное кольцо, слишком большое по размеру. Оно явно было очень дорогим, скорее всего, фамильным, и не очень-то ей подходило.
– Как вы узнали, что я здесь? – спросила она.
– Софья Карловна хотела, чтобы я забрал ваш завод… – начал Клим, но Нина его тут же его перебила:
– Софья Карловна всю жизнь брала деньги с полочки на камине! Она вообще не понимает, откуда что берётся! На что мы будем жить, если вы заберёте завод?
– Она сказала, что господин Фомин…
– Он просто помогает мне, единственный из всех! Он знает бухгалтерию, понимает в инженерном деле, в станках, в закупках… Если бы не он, мы бы давно по миру пошли!
Нина уронила кольцо, наклонилась за ним, и револьвер снова выпал из её кармана. Присев, она взглянула на Клима снизу вверх.
– Давайте перепишем вексель? Я могу оставить вам в залог что-нибудь ещё – мою библиотеку или мебель. А в марте… нет, лучше в мае… я пришлю вам деньги.
Сердитая, испуганная, готовая воевать и с грабителями, и с кредиторами… Клим уже понял, что у него никогда не хватит духу отобрать у неё последнее.
– Возвращайтесь в Нижний Новгород, и мы перепишем вексель, – сказал он.
– Правда? – Нина просияла. – Только прямо сейчас я не могу ехать в город.
– Почему?
– У меня дела на заводе.
Она выпрямилась – всё ещё с револьвером в руке – и начала торопливо рассказывать о том, что они варят особую пропитку для брезента, и за ней нужен глаз да глаз.
– Может, вы погостите у нас недельку? – смущённо проговорила Нина. – А потом мы вместе поедем в Нижний Новгород и переоформим вексель. Я боюсь отпускать вас к вашим присяжным поверенным.
Клим вздохнул и, не выдержав, рассмеялся.
– Чего не сделаешь под дулом револьвера?
– Он всё равно не заряжен, – отозвалась Нина и поспешно спрятала его в карман.
5
Клим прогуливал дела, как двоечник уроки. «Неделька» растянулась на две, а потом и на три недели – Нину без конца что-то задерживало на заводе. Но Клим и не думал жаловаться. Любочке и юристам он написал, что гостит в Осинках, а себе говорил, что негоже бросать даму одну, в глуши, среди дезертиров и похитителей паникадил.
Он каждый раз изумлялся, насколько Нина могла быть разной. С Жорой и Еленой она вела себя как старшая сестра – мудрая, справедливая и знающая ответы на все вопросы. С мастерами и поставщиками играла в бойкую, но невезучую барыньку, которую грех обидеть. А если кто смел покуситься на её добро или выказать неуважение, она превращалась в бешеную фурию. Однажды Нина спустила с крыльца пьяного дезертира и пообещала «проломить ему башку», если он ещё раз подойдёт к ней. И всё это – до того, как Клим с Жорой успели что-то предпринять.
С Климом Нина была вежливой и гостеприимной. Принимала подношения – то ёжика в шляпе, то чёрные сливы, то связку окуней, – но всегда отодвигалась, если Клим оказывался слишком близко. То ли она боялась огорчить господина Фомина, то ли до сих пор не могла забыть о погибшем муже. Портреты графа Одинцова висели в каждой комнате барского дома, и Нина то и дело бросала на них грустные взгляды.
В деревне Нину считали «деловой». Жора рассказал Климу, что после смерти Володи она продала лесопромышленнику дубовый участок под вырубку: тот предложил пять тысяч, и она, не думая, подписала договор. Потом выяснилось, что те дубы стоили никак не меньше тридцати тысяч, и с тех пор Нина торговалась за всё: не уступала даже инокиням, которые покупали у неё смородиновый лист для засолки огурцов.
– Мы с ней быстро учимся, – с гордостью сказал Жора. – Нам ведь не положено ни графского имени, ни образования… А вот поди ж ты: у Нины теперь свой завод, а я окончу гимназию, поступлю на дипломата и женюсь на Елене Багровой. Она ведь тоже не простых кровей, из старинного купеческого рода. Её отец – первый пароходчик на Волге!
Каждое утро они все вместе ходили в деревню: Нина – на завод, Елена – за продуктами, а Клим с Жорой выполняли роль телохранителей.
Из камешков и верёвки Клим сделал «болеадорас», метательное оружие аргентинских скотоводов, и научил Жору бросать его. Тот уже ловко сбивал старые сапоги, поставленные на чурбан, и говорил, что, если на Нину нападут дезертиры, их сапогам тоже не поздоровится.
Клим диву давался, сколько сил и страсти Нина вкладывала в своё маленькое хозяйство. Её завод явно не стоил двадцати семи тысяч. В низком каменном здании стояли два станка для чесания льна и восемь – для прядения. В другом цеху, в пыли и грохоте, работали солдатки-ткачихи; во флигелях бабы кроили и шили рукавицы и винтовочные ремни. Здесь же ползала голоштанная ребятня.
Нина смотрела на чумазых больных детей, хмурилась и обещала работницам завести ясли. Но для этого нужны были деньги, а откуда их взять?
– Сперва надо сменить натяжной механизм, а то из-за него волокно рвётся, – говорила она Климу, словно оправдываясь.
А как она разговаривала с мастерами о шлихтовальных машинах и варочных котлах! Как со знанием дела спорила о составе пропитки! Клима восхищало в Нине сочетание тонкой женственности, силы воли и деловитости, но он – убей Бог! – не понимал, зачем она так утруждала себя. Почему бы ей не найти приличного мужа, вроде доктора Саблина, и не жить, как Любочка, на всём готовом?
Ох, женщина-филигрань, кружево из металла… Загадочная. Непостижимая. И невозможно любимая.
6
Возвращаясь с завода, они шли по неведомым тропам и собирали грибы. Земля после дождя слегка пружинила под ногами; в воздухе разливались запахи прели и близкой реки. Так надышишься, что кончик носа холодеет.
Впереди всегда шли Жора с Еленой, следом Нина – в фетровой шляпе и охотничьей куртке. В косе – запутавшаяся ольховая шишечка. Нагнать бы, схватить за плечи и поцеловать…
Нина оглядывалась на Клима.
– Я специально для вас подосиновик на обочине оставила – вы что же, не заметили его?
Какое там!..
Она смеялась:
– Тоже мне грибник!
Приходили домой, измученные не столько ходьбой, сколько терпкостью воздуха и красотой навалившейся осени. Сидели все вместе на залитой солнцем веранде. Нина и Елена чистили грибы – у обеих пальцы были чёрные от грибного сока, – а Жора с Климом нанизывали боровики на тонкие прутики.
Иногда Жора выдумывал какой-нибудь предлог, и они с Еленой убегали «по делам». Хотя доподлинно было известно, что их «дела» – это целоваться в беседке в дальнем конце сада. Клим оставался с Ниной наедине, и это были самые лучшие мгновения.
Он подмечал светло-коричневую родинку на её проборе, узор вен на кисти и топографию её платья – все складки, низменности и холмы.
Нина расспрашивала Клима о его приключениях, но совсем не так, как Любочка и её подруги. Тем дамам хотелось услышать что-нибудь героическое, а Нина задавала иные вопросы: «На что вы жили? Как находили работу? Как учили язык? Что было самым трудным?»
Поначалу Клим отшучивался:
– Самое трудное – это бегать по крышам Тегерана за вором, который украл у тебя единственную рубашку. Если ты его не поймаешь, тебе придётся идти на службу завёрнутым в молельный коврик. Потому что ничего другого у тебя нет.
– Я серьёзно спрашиваю! – говорила Нина.
Однажды Клим всё-таки признался ей, что для него было самым трудным.
– Когда ты живёшь в своей стране – тебя ценят друзья и родственники, весь твой клан. А в чужой стране ты сразу понимаешь, что в тебе никто не нуждается. Если ты иммигрант, надо быть в сто раз расторопнее, чтобы тебя хотя бы заметили.
– Кажется, я с самого рождения была иммигранткой, – улыбнулась Нина. – Хотя за границей была всего один раз: меня Володя возил в Париж на медовый месяц.
«Мне нет дела до твоего покойного графа, о котором ты всё время вспоминаешь, – думал Клим. – И даже председатель Продовольственного комитета меня не смущает. Просто будь рядом».
Острое, невыносимое чувство скоротечности… Ему позволено быть с Ниной завтра, послезавтра, может, ещё немного, а потом всё кончится так, как и должно кончиться.
7
Клим проснулся рано, но в доме уже никого не было. Он прошёлся по пыльным комнатам, вышел в прихожую и столкнулся с Жорой, одетым по-городскому.
– Ты что, уезжаешь?
– Матвей Львович прислал телеграмму: ему удалось добыть для нас подряд!
Нина вошла в дом; на лице её светилась счастливая улыбка.
– Ну слава Богу! Теперь у нас будут деньги, и я расплачусь с вами.
Она хотела пройти мимо, но Клим – непростительно грубо! – схватил её за руку.
– Нам надо поговорить!
Нина удивлённо взглянула на него, но всё же пошла за ним в бильярдную и встала у стола, накрытого пожелтевшими газетами.
Клим с болезненным содроганием смотрел на её траурное люстриновое платье и гладко причёсанные волосы.
– Нина, поедемте со мной в Буэнос-Айрес! – вырвалось у него. – В России – война, дезертиры, дурные воспоминания… Тут вас ничто не держит!
Она непонимающе посмотрела на него.
– Куда я поеду? У меня тут семья, завод…
– Послушайте меня… Пусть Софья Карловна живёт в вашем доме; Жоре дадим денег – пусть окончит гимназию и поступает в университет. Вы не должны продавать себя Фомину!
На Нинином лице выступили красные пятна.
– Что значит «продавать»? Сначала я кажусь вам горничной, потом – продажной женщиной?
– Вы меня не так поняли…
– Всё я правильно поняла!
Климу почувствовал, как у него кровь отливает от сердца.
– Что вас ждёт, если вы вернётесь к Фомину? – глухо произнёс он.
– А что меня ждёт в вашем Буэнос-Айресе? Вы же сами рассказывали, как это страшно – быть всем чужой…
– Я обо всём позабочусь! У меня есть деньги и связи…
– А если мы поссоримся? Куда мне тогда? На панель?
Она повернулась и пошла прочь, на ходу задев газету на бильярдном столе. Заголовок на ней гласил: «Наступление захлебнулось. Наша сторона несёт значительные потери».
– Жора, ты масло не забыл? – спросила Нина. – Я его на кухне на подоконнике оставила.
Голос её звучал спокойно, будто ничего не случилось.
Глава 3. Переворот
1
Любочка плакала над своей хрипящей, задыхающейся любовью. Нет ничего унизительней, чем мечтать о мужчине, которому ты не нужна. Клим предпочёл ей Нину Одинцову, бессовестную самозванку, которую Любочка по наивности считала подругой.
Видя, что с ней происходит, Саблин принёс со службы толстый медицинский справочник, где были описаны симптомы меланхолии и рекомендованы надёжные средства.
Она швырнула книгу в угол.
– Тебе надо было жениться не на мне, а на скелете из анатомички! Хочешь – считай у него рёбра, хочешь – поставь в угол, чтоб не мешался на проходе.
– Ну, душенька, ну будь же справедлива… – начал Саблин, но Любочка не хотела быть справедливой. Её сердце обливалось кровью, а её никто не понимал, да и не хотел понять.
Когда Клим вернулся домой, она сразу почувствовала, что у него что-то не заладилось. Он был бледен, губы поджаты. Вошёл и, ни с кем не здороваясь, сразу поднялся к себе.
Через час к Любочке заглянула кухарка Мариша.
– Молодой барин велел продать вещи, оставшиеся от папеньки. «Созови, – говорит, – соседок и за ценой особо не гонись. Уезжаю от вас; всё, нагостился».
Любочка схватилась за сердце. Всё было ясно: Нина отказала аргентинскому поклоннику. Боже, какая дура!
Весь вечер Любочка бродила по дому потерянная, стараясь изобрести способ, как удержать Клима. Но что она могла сделать? У неё не было никакой власти над ним.
За ужином Клим предложил Саблину либо долгосрочную аренду дома, либо постепенный выкуп, чем совершенно выбил доктора из колеи.
– Он не требует даже процентов! – повторял Саблин, укладываясь спать. – Подумать только, у нас будет собственный дом! Но мне стыдно: мы ведь наживаемся за счёт твоего родственника.
Он искоса взглянул на лежащую рядом Любочку.
– По-моему, Клим выглядит нездорово. Я намекнул, что с удовольствием порекомендую ему нужного специалиста, но он, как и ты, ужасно боится докторов.
Его деликатностью и прозорливостью можно было восхищаться.
2
Отца Любочки звали Антон Эмильевич Шустер. Худой, с узким серьёзным лицом и седой бородкой, он был большим любителем литературы и антиквариата и жил в каменном тереме, уцелевшем со времён Козьмы Минина.
Любочке нравилось приходить к отцу, это был их обычай: раз в неделю, по субботам, устраивать обед на двоих. Но на этот раз стол был накрыт на три персоны.
– Ты кого-то ждёшь? – спросила Любочка, расправляя на коленях салфетку.
Антон Эмильевич хитро взглянул на часы.
– Сейчас-сейчас!
Любочка заметила, что среди милого отцовского хлама появились вещи Роговых – включая старый американский сейф, в котором некогда хранились документы о наследстве. Антон Эмильевич забрал у племянника, до чего не успели дотянуться ушлые соседи.
Клим купил билет до Москвы, и Любочка в растерянности ждала рокового часа. Ей-то что делать, когда он уедет? Ведь она уже не сможет жить как раньше, в пустоте и бессмысленности.
В прихожей загремели медные колокольчики.
– Это наш гость! – Антон Эмильевич вскочил и через минуту ввёл в столовую… усатого солдата. – Встречай, милая, Осипа Другова! Как вас по батюшке?
– Петрович, – пробасил солдат.
Любочка осторожно протянула ему ладонь, и тот крепко стиснул её крупной, шершавой рукой.
– Рад знакомству.
Осип был высок и широк в плечах. У него было очень полнокровное лицо и синие глаза с желтоватыми белками в красных прожилках. Когда он тянулся за хлебом, на его бурой от загара шее расправлялись не тронутые солнцем светлые морщины.
– Товарищ Другов – в своём роде герой, – произнёс Антон Эмильевич. – Он был одним из зачинщиков бунта в шестьдесят втором полку. Вылечившихся после ранений солдат насильно сажали на поезда, чтобы отправить на фронт, а Осип Петрович с коллегами отбил их у конвоя.
Отец старался говорить с иронией, но Любочке слышались в его голосе непривычные заискивающие нотки. Он ухаживал за Осипом.
– Вы кушайте, пожалуйста, не стесняйтесь! Чудесная форель, только сегодня привезли с Мызы.
Но Осип не замечал его усилий и обращал внимание скорее на Любочку, чем на хозяина дома.
– Несправедливо это – гнать нас на бойню, когда в тылах отсиживаются те, за кого папенька с маменькой заплатили. Я сразу в газету пошёл, в «Нижегородский листок», – чтобы врагов трудового народа как следует пропесочили. А там ваш батя ответственным секретарём работает, вот мы и познакомились.
Любочка сидела, вжавшись в спинку стула, всем телом чувствуя взволнованное напряжение отца и спокойный, уверенный напор гостя, который не был ни развязным, ни наглым, а просто ощущал себя вправе делать и говорить то, что хочет.
– Папа взял у вас интервью? – спросила она, натуженно улыбаясь.
Осип кивнул.
– Я ему: так и так, кровь за вас проливал, имею два ранения и контузию. Давайте помогайте! А не будете писать о народных нуждах – мы вас реквизируем.
Антон Эмильевич захохотал.
– Я, конечно, изумился: «Да вы кто такой?» А он мне: «Российский большевик!»
Любочка всё поняла. Её отец имел чутье на важные события. В последнее время он постоянно намекал на то, что он, Любочка и все их знакомые живут как золотые рыбки в стеклянном шаре: видят всё в искажённом свете, да и не особо задумываются, что происходит за пределами их аквариума. А между тем стекло уже дало трещину.
Антон Эмильевич хотел знать, что творится в казармах и заводских цехах, – именно поэтому он пригласил к себе большевика, члена левой партеечки, вокруг которой объединились дезертиры и левацки настроенная молодёжь. Они засели в столичном Совете рабочих и солдатских депутатов и в открытую призывали к государственному перевороту.
Осип Другов говорил такое, что волосы становились дыбом:
– Да, мы не желаем победы России в войне, потому что такая война должна быть проиграна. Но это будет не наше поражение, а Временного правительства. Буржуазия заставила нас убивать братьев-рабочих из Германии и Австро-Венгрии. Вы вдумайтесь: сколько людей побито! И ради чего? Нет уж, коль скоро мы получили оружие, мы обратим его против нашего настоящего врага: помещика, фабриканта и прочих угнетателей трудового народа. Власть будет принадлежать людям труда, а дармоедов мы уничтожим – факт, а не реклама!
– Как же вы их будете отличать? – вежливо поинтересовался Антон Эмильевич.
– Да очень просто! Кто пользу приносит, тот пусть живёт. А кто дармоед – того на фонарный столб. Вот у вас, Антон Эмильевич, профессия очень полезная…
– Погодите! – перебила Любочка. – Так это, значит, меня – на фонарный столб? Я как раз и есть дармоед.
Осип ничуть не смутился.
– Это потому что буржуазия загнала вас в такие рамки. К нам большевичка одна приходила, рассказывала про женский вопрос. Вы подумайте, какую пользу рабочему классу могли бы приносить бабы, если бы им разрешили трудиться наравне с мужчинами! Чем бы вам, Любовь Антоновна, хотелось заняться?
Любочка обвела взглядом комнату и обеденный стол.
– Ну, скажем, открыть ресторан…
– Это никак не получится, потому что частную собственность мы запретим. А вот толковые люди в общественном питании нам потребуются.
Стали прощаться.
– Вы приходите к нам ещё, – пригласил Антон Эмильевич. – У Любочки скоро день рождения.
Осип повернулся к ней и посмотрел так пронзительно, с открытым самцовым интересом, что у неё ослабели колени.
– Что вам подарить? – спросил он.
– А что может подарить большевик?
– Всё. Весь мир.
– Ну тогда подарите.
– Будет сделано.
3
Матвей Львович Фомин, председатель Продовольственного комитета, сидел за столиком в «Восточном базаре» и смотрел на танцующие пары – весь сопревший, с горлом, стиснутым воротничком, с плечами, отдавленными заботами.
Он нарочно позвал Нину не к себе, а в ресторан – чтобы вокруг были люди и чтобы они не дали ему совершить то, чего так хотелось.