Хмурый город. Ненастье для Насти

Но, образ-образом, тем более, здоровый, однако, годы берут своё и, вскорости, Жанне Аркадьевне пришлось перебираться обратно, ближе к благам цивилизации, а именно – к аптекам и поликлинике, то есть, к зятю – главврачу районной больницы и дочке – чиновнику городской администрации.

Двое старших внуков, благополучно свивших собственные гнёзда и покинувших родные пенаты раньше сего знаменательного события, отделались малой кровью, а вот Насте не повезло. Мало того, что она оказалась девочкой, а не шкодливым мальчишкой, так она еще и попала под плотную опеку бодрой, не смотря на возраст и наличие хронических заболеваний, старушки. Вернее, дамы, потому как старушкой неугомонная Жанна Аркадьевна становиться не желала ни в какую.

И, если утренние обливания холодной водой, пробежки в парке, стойку на голове и безвкусные салатики, вместо яичницы на завтрак, Настя пережила безболезненно, то бесцеремонного вмешательства в свою личную жизнь и коррекцию дальнейших жизненных планов, терпеть не пожелала.

Все бой-френды и просто френды бабулей отвергались беспощадно – недоросли, недостойны, не допущу. Эти три «Н» преследовали Настю безжалостно, но она, как любящая внучка, всё ещё терпела, пыталась договориться и поладить с бабушкой. Затем остро стал вопрос образования, трудоустройства и.. замужества.

Встал ребром и упёрся, а Насте в то время, всего лишь восемнадцать исполнилось.

Всю свою сознательную жизнь трудившаяся аки пчела, Жанна Аркадьевна внезапно передумала, изменила жизненное кредо и решила, что труд, сделавший из обезьяны человека, штука, конечно, классная, но жизнь сытая, безмятежная и в тепле, гораздо предпочтительнее.

И зачем надобно надрываться бедной Настеньке, тем более, что, девочка-то, уродилась прехорошенькой – в бабушку, наверное, коли есть иные варианты?

Жанна Аркадьевна принялась Настю сватать, активно, с энтузиазмом, с азартным огоньком в глазах.

Женихи попёрли косяком – не была Настя уродкой, да и приданое имелось приличное, скажем так, родители, к тому ж, в городе люди не последние. Одна мама – зам мэра чего стоит, а там и папа, конечно же..

Настя уперлась – замуж не хотелось, тем более, за тех, кого признали достойными кандидатами на её руку и прочие запчасти организма. А, как же – владельцы заводов, газет, пароходов, генерал, один депутат и учредитель банка.

Все вышеназванные персоны просто мечтали о юной и неиспорченной супруге, которая могла украсить быт, но не совала нос куда не надо.

Настя, устав скандалить и отстаивать собственную независимость, психанула и решила уйти в автономное плавание – при первой же возможности, сменила фамилию, взяв девичью материнскую, переехала в непритязательную двухкомнатную квартирку, некогда принадлежавшую отцу-голодранцу и подаренную дочери, им же, на восемнадцать лет тайком от властной тещи и включила режим строгой экономии, не желая ни в чем зависеть от родителей.

Устроившись на работу, Настя легко поступила в педагогический и отдалась прелестям одинокой, самостоятельной жизни.

Благо и машина имелась – старый «Матиз», незаслуженно охаянный, позабытый и не проданный по причине непрезентабельного вида. Но, бегала машинка хорошо, с деталями молодая хозяйка разобралась, а внешний вид рабочей «лошадки», Настю волновал мало.

Бабуля, страшно оскорбившись, вычеркнула строптивую внучку из завещания, затем, передумав, вписала обратно и снова вычеркнула после очередного скандала, случившегося на последнем семейном торжестве.

Брат и сестра сочувственно вздыхали, лицемерно целовали Настю в щечку, но радовались тому, что земных благ на их долю выпадет чуть больше запланированного.

Анастасии было всё равно – ее вполне устраивала нынешняя жизнь – и, выстраданная самостоятельность, и учёба, и даже фаст-фуд, сменивший очень полезные салаты и жидкую овсянку без масла. И контора, презрительно величаемая Жанной Аркадьевной – шарашкиной, а, так же, «Рога и копыта».

– Дом, милый дом. – пропела Настя, весело шурудя ключом в замке и еле удерживая в руках изрядно весившую пластиковую тару с материальной помощью для, неизвестной ей лично, Мохнорылкиной Степаниды Савишны. Как с такой забавной фамилией можно было стоять у истоков вполне успешной и процветающей фирмы, Анастасия не ведала, но почтением к долголетствующей даме, проникнуться успела.

Сто пять лет старушке – это вам не плюшками у метро торговать!

В квартире, ожидаемо, оказалось пусто и холодно.

Настя торопливо стряхнула с ног пыльные кроссовки и влезла в тапочки – теплые, пушистые. Да, в виде кролика, розового с длинными ушками.

Нравились Насте подобные забавные штучки, да и кроликов она любила – и живых, пушистых, шмыгающих носом, и тушеных с лавровым листом и перцем горошком.

Суп она не признавала – никак, не готовила и почти никогда не ела. Разве что, солянку на семейных торжествах и то, по необходимости, повинуясь тяжелому маминому взгляду.

Настрогав бутербродов, Настя некоторое время бездумно пялилась в экран телевизора, энергично жевала, запивая ранний ужин крепким чаем и размышляя.

Скучно, блин!

Надоело!

Осень!

В дверь настойчиво застучали и она, радуясь тому, что появился законный повод оторваться от просмотра очередного тупого топ-шоу и перестать хандрить, шмыгнула к дверям и припала к глазку.

«Одинокая девушка, живущая в доме на отшибе, широко распахнула входные двери и ослепительно улыбнулась неловко топтавшемуся на пороге маньяку» – это не про Настю.

Нет, вначале «глазок» и тщательное изучение.

Соседка. В халате и бигудях. Злая и слегка поддатая.

Двери Анастасия открыла после шестого звонка.

Соседка фурией ворвалась в квартиру и сразу же начала принюхиваться, изображая из себя служебную собаку-ищейку, выискивавшую наркоту.

Уперев руки в бока и приняв гордую позу, именуемую в народе «сахарница», соседка, милая женщина по имени Люся, жена со стажем- семь лет, одиннадцать месяцев и тридцать дней, принялась вопить.

– Где он? Настька, не доводи до греха! Где ты его прячешь?

Настя слегка пожала плечами.

Кто «он» в пояснении не нуждалось. Упырь, кобель, кровопийца, забравший лучшие годы жизни, упомянутой Люськи – это ейный муж Михаил, парень на все руки и не только.

Кобелина по имени Михась, наверняка, в очередной раз задержался на работе и пылающая негодованием Люська, подозревающая благоверного во всех смертных грехах разом, рванула на поиски.

– Так, – лениво подумала Настя, скрывая за зевком понимающую усмешку. – у Гавриковых Люська побывать уже успела, у Карпухиных, судя по всему, тоже. Вон, щека у Люськи расцарапана, не иначе как Наташка Карпухина отбивалась и всячески противилась внезапному обыску. Конечно, Наташка самогон гонит, зачем ей такие шумные свидетели? А я, третья по счету – накал ещё не сбит, но горло болеть уже начинает. – и, мило улыбнувшись, предложила ревнивой соседке. – Чаю, Люсь? С баранками?

– Засунь себе эти баранки знаешь куда? – разъярённая Люська куницей металась по крохотной квартирке, попутно выглянув на балкон и хлопая дверцами шкафа. – Нету, что ли?

– Нету. – Настя продолжала улыбаться резиновыми губами. Задолбала её эта ревнивая курица, наглая, горластая и бесцеремонная – по два раза в неделю с обыском заявляется. И Михась ненаглядный, задолбал – где, спрашивается, шляется, в то время, когда у жены нервное расстройство происходит?

– Ты моя последняя надежда была. – всхлипнула Люська неожиданно жалко и почти мирно. – Гаврикова в «больничке» лежит, а Карпухина – в санаторий укатила.

– А, как же, Петриковы и Усик? – удивилась Настя. – Обычно ты и к ним на огонёк заскакиваешь.

– В этот раз я с них сразу начать решила. – Люська продолжала хлюпать носом. – Мишка, как с цепи сорвался, гад! Всю неделю где-то шляется, домой к ночи приходит и сразу – носом к стенке. Он меня разлюбил-л-л, скотина! – ныла соседка, размазывая сопли по лицу. – У нас сегодня праздник – годовщина, а он шляется где-то.. Завел себе мышь длинноногую..

– Тушканчика, что ли? – неловко попыталась пошутить Настя.

– Сама ты.. тушканчик! – неожиданно грубо и басисто рявкнула зареванная Люська. – Я к ней, как к подруге, за сочувствием и пониманием, а она..

«Когда это мы с тобой задружить успели?» – вяло удивилась Настя, но вслух сказала иное:

– А, как же, – хмыкнув, обвела взглядом квартиру. – обыск и допрос с пристрастием? Разве подруги так поступают?

– Конечно, подруга. – упрямо мотнула головой Люська, тряся бигудями. – Не с Усик же мне дружить? Она, стерва, мне щеку расцарапала. Как я теперь.. поцарапанная?

И Люська, душераздирающе всхлипнув, плюхнулась задом на диван, алчно посматривая на бутерброды.

– У тебя.. это, – просящим голосом спросила она. – коньяку нету? В самый раз бы.. Этот, – она имела в виду мужа. – шляется где-то по шалавам, а я одна.. горе кукую..

– Что ты так сразу о плохом думаешь? – попыталась утешить соседку Настя. – Может быть он в аварию попал. На трассе? Пострадал и теперь в реанимации мается, весь загипсованный?

– Тьфу на тебя! – Люська продолжала шмыгать носом и принюхиваться к колбасе. – Любительская?

– Ага. – Настя оторопело наблюдала за тем, как бутерброд исчезает с немыслимой скоростью.

– Гадость. – пробубнила Люська, энергично пережевывая халявный продукт Настиного кулинарного творчества. – Не могла чего приличней на закуску купить? Точно знаю – с тушканчиком он. Тьфу! – она обвиняющим взглядом окинула Анастасию. – С любовницей. Так, как – нет коньяку?

– Есть. – Насте было не жалко крепкого алкоголя для ревнивой соседки. Недавно братец забегал, с визитом вежливости – хвастался, что грядет пополнение в семействе. Коньяк притащил в качестве магарыча. Полбутылки на радостях сам употребил, рукавом закусывая. Полбутылки осталось.

– Хороший коньяк, армянский, не чета колбасе. – Люська сноровисто опрокинула рюмашку и припала к бутерброду. – Слушай-й-й.. – жадно пережевывая, соседка взглянула на Настю слегка окосевшими глазами – Ты же, вроде, в шарашке какой-то мутной трудишься, а, вон, живешь неплохо – коньяк, колбаска.. Квартирка, опять же, отдельная. Ик.. с шефом спишь?

– Я? – поразилась Настя. – С шефом?

– Ты.. – пьяно ткнуло пальцем Люська, целясь в блюдце с лимоном. – Тоже.. мышь.. длинноногая.. Тушканчик!

Люська, незаметно приговорив полбутылки коньяку, стремительно пьянела – глаза заблестели, голос сделался низким и томным. На Настю уже внимания обращала мало – ходит какая-то девка в штанах, да и ладно!

– Эко, как тебя повело. – Настя спохватилась слишком поздно. – Видать, уже чем-то раньше закинуться успела, до коньяка-то. Пошли-пошли, милая, пора баиньки. – она подцепила соседку под локоток и потащила к входной двери. – Домой-домой, шагай лёгким шагом.

Люська жила на четвёртом и поднимались они добрых десять минут, при чём, Люська так и норовила прилечь Насте на плечо и там заснуть.

Дотащив стенающую соседку до квартиры, Настя обомлела – на пороге семейного гнёздышка стоял злой, как чёрт, Михаил и осуждающим взглядом сверлил Настю, ну и жену.

– И, как это понимать? – сурово взглянув на благоверную, взгляд которой внезапно из мутного сделался умильно-счастливым, обратился Михась к Насте. – Не ожидал от тебя, не ожидал.. Ты зачем Люську напоила? Выпить не с кем было? А с виду вполне приличная девчонка.

Люська небрежным движением руки смахнула с головы бигуди и волосы упали роскошными локонами, прикрывая взгляд пьяных глаз. У самой Насти таких локонов никогда не получалось, ни с бигудями, ни без них.

Анастасия сердито фыркнула.

– У нас праздник, между прочим. – сурово выговаривал Михаил, подхватывая жену под локоть. – День бракосочетания. Я всю неделю готовился, подрабатывал. Цветы, шампанское, подарок, а ты все взяла и испортила! Заведи себе мужика, с ним и бухай! – обманутый в своих ожиданиях, Михаил злился все сильнее, голос его становился громким и резким, рядом, в квартирах по соседству, послышались недовольные голоса жильцов. – Уходи и чтоб я тебя с Люськой больше не видел! Алкоголичка! Пошли, дорогая. – и, приобняв Люську за плечи, рассмотрел на щеке жены свежую царапину.

– Вы, что, подрались? – вскипел Михаил. – Да, ты.. Да, я.. Я в полицию пойду. Руки она распускает, лахудра! – и двери захлопнул, а Настя осталась стоять на площадке, дура-дурой. Её словно помоями окатили.

– Ты чего это к Мишке пристаёшь? – подслеповатым кротом из квартиры напротив высунулся ещё один сосед, пенсионер Махорский. – Чего прицепилась? Вот я Люське всё обскажу, как есть! Как ты к женатому мужику липнешь. Она-то тебе патлы причешет! Ишь, лярва, поселилась здеся. Буржуйка на машине! Я те устрою. Небось наркотой торгуешь, злыдня? Михаил – молодец! Вас, шалав, только так и учить надобно.

Настя обреченно махнула рукой – с соседями она не ладила. С какого-то перепуга, все в доме решили, что она, Настя, содержанка богатого мужика, за которого, долго не гадая, приняли отца самой Насти, заглянувшего как-то в гости к дочери.

Нужно сказать, что отец Насти, личностью в городе был известной, а квартирку эту, унаследовал от бездетной тётки, но в ней почти не жил, предпочитая пускать квартирантов, а затем и вовсе подарив жилплощадь младшей дочери, чем вызвал откровенную неприязнь тёщи и без того не особо жаловавшей зятя-голодранца. По мнению Жанны Аркадьевны, её дочка, мать Анастасии, умница и красавица, заслуживала кого-то более достойного, чем главврач обычной, районной больницы.

Вернувшись в квартиру, Настя остро пожалела о том, что коньяк закончился.

– Люди злы и неблагодарны. – решила девушка, сгребая со стола остатки пиршества и отправляя их в мусорное ведро. – Спать пора.

И, совершив все необходимые процедуры, Настя легла спать, прихватив с собой в постель мягкого плюшевого медведя. Медведь был заслуженным ветераном, подаренным Насте кем-то из родственников на пятилетие ее жизни. Товарный вид игрушка потеряла очень давно, равно как и один глаз, но на ощупь оставалась по прежнему мягкой и уютной.

Под невнятный бубнеж телевизора, девушка и уснула. Завтра ей предстоял путь в незнакомый населённый пункт с говорящим названием «Гадюкино».

*

Утро добрым не бывает – известное изречение неведомого гения, заспанная Анастасия, целиком и полностью, принимала и разделяла.

Просыпаться не хотелось – хмурое утро заглядывало в окно, скребло по оконному стеклу сухой тополиной веткой и пылило водяной взвесью.

Дождя ещё не было, но мелкая морось, холодная и противная, называемая Настей коротко и ёмко «мразь», настроения не улучшила.

Покидать тёплую постель, одеваться и тащиться на машине неизвестно куда, не то, что не хотелось – одна мысль о подобном подвиге, вызывала у Насти ноющую зубную боль.

Но, девушка обещала, ведомость взяла, да и карточку на бензин ей выдали.

Некоторое время она ещё лениво валялась в постели, размышляя о том, что её маленькая машинка, всё-таки, не "Уазик" и по бездорожью – а, какие еще могут быть дороги, ведущие к деревне с говорящим названием «Гадюкино», может и не пройти, бесславно утонув в жирной грязи. Середина октября, как-никак. Золотая осень, воспетая поэтами и славная холодным, континентальным восточным ветром, дождями и слякотью.

Оптимизма подобные мысли ей не прибавили, но с подушкой расстаться, всё же, пришлось, как и с медведем, и с тёплым одеялом.

В квартирке чувствовалась промозглая сырость – солнышко, в отличие от Насти, просыпаться не спешило, серый сумрак бодро пытался разогнать электрический свет, а о центральном отоплении оставалось только мечтать.

– Два дня до мечты, – потянувшись, Настя проворно шмыгнула в ванную комнату, включив воду и сделав её горячее обычного. – и затопят. Буду разгуливать по квартире в трусах и галстуке.

Затем, она привычно упаковала собственное тело в джинсы и свитер крупной вязки, впихнула в себя кофе и пару шоколадных конфет и решила, что покорять мир, она, конечно же, не вполне готова, но путешествие в Гадюкино, определённо может состояться.

В дорожную сумку, гордо именуемую «Походной», отправились термос с чаем, плед и лёгкий перекус, в другой, пластиковой, уже дожидался, хорошо упакованный, подарочный набор для Мохнорылкиной Степаниды Савишны.

Так получилось, что двери квартиры Настя закрывала при помощи носа, подбородка и непечатных выражений, произносимых тихо и невнятно, по причине слегка приоткрытой двери в квартире справа.

– Пенсионеры, – пожала плечами Настя, спускаясь по лестнице. – одинокие, скучающие старики, к которым редко приезжают дети, ещё реже – внуки. Никаких радостей, кроме пенсии, телевизора и сплетней. Перемыть кости соседям, особенно молодёжи, особенно тем, кто выделяется из серой массы, дело обязательное и регулярное, как секс у женатиков.

Настя имела наглость выделяться – жила одна, ездила на машине, пусть и крохотной, ни с кем особо не дружила и с бабками-соседками здоровалась вежливо.

Но её, всё равно, зачислили в проститутки, наркоманки и в члены какой-то тоталитарной секты. Настя не спорила – себе дороже, испортишь не только настроение, но и аппетит. Бабушек, всё равно не переубедишь, а нервы истреплешь.

Вот и сейчас – навстречу, по лестнице, неторопливо поднимался тот самый пенсионер Махорский, ставший невольным свидетелем некрасивой сцены у дверей Люськиной квартиры.

Пенсионер шествовал неторопливо, в руке у него болталась допотопная авоська, в авоське наблюдался пакет кефира и булка свежего хлеба.

– Семь утра. – широко зевнув, хмыкнула Настя. – Да, конечно, потом ни хлеба, ни кефира в магазинах не купишь по любому. Закончатся!

Пенсионер окинул Настю взглядом, полным неприязни, фыркнул, точно нашкодивший кот и вместо приветствия, буркнул:

– Что, прямо с утра и по мужикам? Неймется поди? Вырядилась-то как! А, приличные люди весь вечер ругались, из-за тебя, между прочим. Так плакала, бедная девочка, так плакала, навзрыд! Накупили квартир, буржуи недобитые, приличным людям житья никакого от вас не стало, всё прутся и прутся. – и Махорский зашагал вверх, продолжая ворчать себе под нос, а Настя, пожав плечами, продолжила спуск.

И, чем это она, скажите на милость, неприличная? В отличие от той же Люськи и учится, и работает, по чужим квартирам не шастает, чужой коньяк, на халяву, не лакает. Нет, вот она, Настя – плохая, а Люська – хорошая. Соседка от безделья и с бабками у подъезда посидеть может, лясы поточить, а ей, Насте, некогда. Она весь день в бегах, как Найда. И мужа у неё нет, скандального, а про родство близкое с главврачом местной больницы, девушка и заикнуться боялась. Дом битком набит скучающими пенсионерами, а тут, такое! Да под её дверями очередь выстроится до самого супермаркета, в три ряда, из страждущих и страдающих. Нет, пусть уж лучше её считают проституткой, чем узнают о том, что у неё папа – невролог.

Настя, выйдя во двор, обомлела от обиды, затем, покраснела от злости – на капоте её малышки красовалась надпись, сделанная чем-то белым, большими, слегка кривоватыми буквами. Слово «шалава» на машине совершенно не порадовало Настю этим, совершенно сумасшедшим, утром.

– Кому ж это неймётся? – девушка, скрипя зубами от бессильной злости, полезла за тряпкой – благо, краска оказалась свежей, оттиралась легко при помощи обычного растворителя и не совсем цензурных выражений. – Скотина.. Мишка? Точно, Мишка. Вот же жук! Лучше бы за своей разлюбезной Люськой следил, а то совсем с катушек девка слетела от ревности.

Краску оттереть получилось достаточно быстро и Настя, в последний раз придирчиво осмотрев дело рук своих, наконец-то, отправилась в дорогу.

Суббота. Осень. Почти середина октября.

Еще вчера стояло тепло, а сегодня переменчивая погода решила показать свой капризный нрав.

Кажется, настроение должно быть бодрым, день – прекрасным, а люди вокруг – чудесными.

И, ничего подобного – на трассе, прямо на выезде из города, уже толклись люди. Пара машин, не разъехавшись, загородила проезд, собирая, первую в этот день, пробку. Но Насте удалось проскочить, благодаря размеру и маневренности. А дальше, вырвавшись на простор, девушка и думать позабыла о вредных соседях и прочих бытовых неурядицах.

Согласно авторитетному мнению навигатора, ей ещё пилить и пилить, и Настя пилила, не отвлекаясь на внешние раздражители, попутно размышляя о том, от чего же, именно ей выпала сомнительная честь отправиться в злосчастное Гадюкино? Могли ведь командировать кассира Ирочку, женщину глубоко положительную, обстоятельную, но скучную, по мнению Насти.

Но, Ирочку не отправили. Как же – ревнивый муж, дети и прочие хлопоты, а вот её, Настю, можно и дёрнуть. Молодёжь же.. Какие такие важные дела могут образоваться у такой свиристелки, не обременённой ни мужем, ни детьми, ни внуками.

А и ладно!

Настя включила любимый фолд-рок и принялась подпевать, страшно фальшивя:

– Стрелооок.. Этому миру нужен новый стрелооок!

Дорога незаметно привела её к нужному повороту – «Берёзки».

Прочитав надпись на табличке, девушка решительно свернула и поехала дальше. Вопреки её опасениям, к неизвестным «Берёзкам» вела вполне приличная дорога, почти без ям и прочих прелестей, а вот дальше.. Дальше навигатор загадочно и внезапно отключился и, как ни пытала Настя современный гаджет, до сих пор ещё ни разу её не подводивший, тот отвечать на вопросы отказывался категорически.

«Берёзками» прозывался небольшой такой посёлок, славный домишками, уютно спящими под разноцветными крышами и многочисленными берёзовыми аллеями. Берёзки в это время года, выглядели замечательно нарядными, игриво шелестели листвой и приветливо размахивали ветвями.

Насте было не до смеха – дорога закончилась, раздвоилась или, даже, размножилась и в каком таком направлении искать Гадюкино, девушке предстояло угадать методом тыка.

Требовалась помощь зала, то есть, местных аборигенов, которые попадаться на глаза, путешественнице на «Матизе» от чего-то не спешили.

Покинув тёплый салон автомобиля, Настя поёжилась – да, курточку надо бы одевать потеплее, а не куцегрейку на рыбьем меху.

«Зато – красиво!» – утешала сама себя Настя. Ветровка продавалась дешевле остальных курточек и прибыла в город в единственном экземпляре. Настя, это обстоятельство специально уточняла – терпеть не могла светлоглазая брюнетка встречать девушек в точно такой же одежде, как и у неё.

Девушка ласково погладила мягкую ткань. Куртку она купила случайно, забредя на рынок и наткнувшись на старого, грустного корейца. На рынок Настя заехала по поручению завхоза – прикупить в местной пекарне чего-нибудь вкусненького к чаю у горбоносого, веселого турка, обладателя роскошных усов и объемного пуза. Завхоз человеком был нужным, любил турецкие сладости, а Насте, всё равно, ехать по пути. Прижимистость Михалыча Настей оправдывалась – должность такая, сама о себе говорящая. Уважал лакомка-завхоз баклаву и гюллач, готовили и продавали эти вкусности только на рынке, вот и встретилась Настя с корейцем, став счастливой обладательницей ярко-красной обновки, радующей глаз сочностью цвета и относительно дешевой ценой. Под черные джинсы и белые кроссовки – самое то! Ясноглазая, темноволосая смуглянка Настя выглядела в новой курточке настолько хорошо, что кудрявая Анжелка из бухгалтерии, презрительно скривив губы, обронила коротко: «Дичь!» – и захлопнула дверь, пряча от девушки слегка расстроенную физиономию.

Анжела считалась на фирме не только первой красавицей, но и признанной модницей и наблюдать за кем-то, выглядевшим чуть лучше неё, не могла. Потому-то и придиралась к Насте всякий раз – то она пакеты перепутала, то не туда отвезла, то поставила на важных бумагах огромное жирное пятно, хотя все видели, что упаковка на документах целая, а в руках курьерши никакой шаурмы не наблюдалось.

Но, то – мелочи. Настя настойчиво продолжила поиск аборигенов.

Вот уже несколько минут девушка бесцельно бродила вокруг магазина – местного очага цивилизации, но, пока что, никого не встретила, да и сам магазин оказался закрыт, что весьма Настю удивило.

«Какие-то тут неправильные пенсионеры живут – размышляла Настя, припоминая раннюю пташку, пенсионера Махоркина. – или, на наших пагубно город повлиял? Шумный, суетной? Хотя, здесь же, почти деревня – коровы там, козы и прочая живность».