Честь имею: Режим ожидания. Часть 3

Звонок из прошлого

Расшифровка аудиозаписи канала «Nemo omnia potest scire». Время записи: середина марта, три часа пополудни. За окнами дачи — сырость, тающий снег и первые, ещё робкие попытки весны пробиться сквозь многолетний бетон привычек. Я сижу на кухне, в старом халате, который помнит ещё девяностые, и смотрю на турку. Кофе только что сварился, корица добавлена, кот спит на подоконнике, свернувшись в позу, которую я про себя называю «апофеоз покоя». Казалось бы, всё хорошо. Но телефон, проклятый телефон, только что разбудил меня звонком, и голос в трубке произнёс слова, которых я не ожидал услышать никогда. Голос сказал: «Здравствуйте, учитель. Вы мне нужны». И я понял, что режим ожидания закончился.

В последние месяцы я много думал о том, что значит «режим ожидания». Для обычного человека это, наверное, пауза между делами: отпуск, выходные, вечер после работы. Для меня же это было состояние, растянувшееся на всю зиму и часть весны — блаженное, почти неестественное затишье, в течение которого ничего не происходило. Никто не присылал угрожающих писем, никто не следил за моим домом, никто не требовал отчётов или объяснений. Даже Полковник, казалось, забыл о моём существовании — впрочем, я знал, что он ничего не забывает. Он просто ждал. Как и я.

За эти месяцы я привёл в порядок дачу. Не то чтобы она стала дворцом — до дворца ей было как до Марса пешком, — но я, по крайней мере, разобрал завалы старых бумаг, переклеил обои в прихожей (кот, разумеется, помогал, отдирая клочки ровно в тех местах, где я только что пригладил) и даже починил калитку, которая скрипела с девяносто шестого года. Сосед Степан, заглянув на огонёк, одобрительно хмыкнул и сказал, что я «на глазах превращаюсь в нормального человека». На что я ответил, что нормальным никогда не был и не планирую. Степан посмеялся и ушёл, а я остался наедине с котом и мыслью, что всё это — затишье, покой, ремонт — лишь декорация. Потому что человек моей профессии, даже бывший, никогда не бывает по-настоящему бывшим. Он всегда в режиме ожидания.

И вот ожидание закончилось.

Звонок раздался утром, когда я только собрался завтракать. Номер был незнакомый, с кодом, который я не сразу узнал. Оказалось — сербский. Сердце, старая мышца, которая за сорок лет службы научилась не вздрагивать даже при взрывах, вдруг пропустила удар. Сербия. Мама. Белград. Приштина. Аркадий. Вся моя жизнь, казалось, была связана с этой маленькой гордой страной невидимой нитью, которая то ослабевала, то натягивалась до предела. И вот сейчас она натянулась так, что я почти слышал звон.

Я снял трубку.

— Алло, — сказал я по-русски, не зная, чего ожидать.

— Здравствуйте, — ответил голос. Молодой, мужской, с лёгким акцентом, который я узнал бы из тысячи. Сербский акцент, смягчённый годами учёбы или жизни за границей. — Вы меня не знаете. Моё имя — Никола. Я ученик профессора Петровича.

Петрович. Я перебрал в памяти имена. Петровичей в моей жизни было много — это всё равно что искать Иванова в Москве. Но голос продолжал:

— Профессор Петрович — историк. Он специализируется на Балканских войнах. Он говорил мне, что знает человека, который может помочь. Человека, который был там. И он дал мне этот номер.

— Откуда у профессора Петровича мой номер? — спросил я, хотя уже начал догадываться.

— От вашего друга. Того, кто умер несколько лет назад. Виктора Сергеевича.

Я закрыл глаза. Виктор Сергеевич. Ну, конечно. Даже мёртвый, он продолжал управлять событиями, как кукольник, давно покинувший сцену, но оставивший кукол с натянутыми нитями. Я представил, как он, сидя в своём лондонском парке, кормит уток и одновременно плетёт сеть, которая накроет всех нас через много лет после его смерти. И утки, наверное, понимали больше, чем я.

— Что вам нужно? — спросил я.

— Помощь. Я нашёл кое-что. Документы. Старый архив, о котором никто не знал. Вернее, знали, но считали утерянным. Он касается событий девяносто девятого года. Вы понимаете, о чём я.

Я понимал. Девяносто девятый — год бомбардировок. Год, когда я сидел в кабинете без окон и правил сводки, превращая кровь в статистику, а статистику — в пресс-релизы. Год, когда я потерял невинность, если таковая вообще у меня была. Год, который я до сих пор не мог вспоминать без внутреннего содрогания.

— Вы сказали — архив, — произнёс я медленно. — Что за архив?

— Я бы предпочёл показать, — ответил Никола. — По телефону говорить опасно. Я в Москве. Вернее, буду завтра. Я лечу из Белграда специально, чтобы встретиться с вами. Профессор Петрович сказал, что вы — единственный, кто может понять, что с этим делать.

— С чем «этим»? — переспросил я.

— С правдой, — ответил Никола, и в его голосе прозвенело что-то, что я не слышал давно. Не пафос, не риторика — а искренняя, почти наивная вера в то, что правда вообще имеет значение. Я когда-то тоже так думал. Потом перестал. Но теперь, слушая этого мальчишку из Белграда, я вдруг понял, что часть меня всё ещё верит. Или хочет верить. Или просто устала не верить.

— Хорошо, — сказал я. — Приезжайте завтра. Адрес у вас, видимо, уже есть, раз есть телефон. Я встречу вас на станции. Только предупреждаю сразу: я не герой, не спасатель и не истина в последней инстанции. Я старый циник, у которого есть кот и кофе. Если вам нужно что-то большее — ищите в другом месте.

— Мне нужно то, что есть у вас, — ответил он. — Виктор Сергеевич сказал, что вы оператор реальности. Я не знаю, что это значит, но звучит внушительно.

Я хмыкнул. Оператор реальности. Давно меня так не называли. Последний раз, кажется, сам Виктор Сергеевич в одном из своих писем. А теперь этот мальчишка повторяет его слова. Интересно, знает ли он, что «оператор реальности» — это не комплимент, а диагноз? Впрочем, узнает.

Мы попрощались, и я положил трубку. Кот, проснувшись, посмотрел на меня с выражением «опять ввязываешься?», на что я ответил ему мысленно: «А что делать?». Кот отвернулся к окну, давая понять, что мои проблемы — это мои проблемы, и пока еда поступает по расписанию, его политическая позиция остаётся нейтральной.

Я сварил ещё кофе и сел обдумывать ситуацию. Виктор Сергеевич, оказывается, оставил не только архив, но и учеников. Или, по крайней мере, людей, которые считали себя его учениками. Профессор Петрович — имя, которое мне ничего не говорило, но, судя по всему, он был частью той же сети, что и Маргарет из МИ-6, и Абрам из Ист-Энда, и Энцо из Клеркенуэлла. Сеть, охватившая континенты и десятилетия. И теперь один из узлов этой сети вёл ко мне.

Но что значил этот новый архив? Документы о девяносто девятом годе. О бомбардировках. О том, что я лично видел и пережил. Неужели Виктор Сергеевич и там оставил свой след? Или речь шла о чём-то другом — о том, что происходило в тени, пока мы, оперативники, правили сводки? Вопросы множились, а ответов не было.

День прошёл в хлопотах. Я убрал в доме — насколько это вообще возможно при моём хозяйстве, — проверил, не завалялись ли где-нибудь подозрительные предметы, о которых лучше не знать посторонним, и покормил кота. Кот, чуя перемену, стал особенно ласковым, что было верным признаком надвигающихся неприятностей. Когда кот ласков — жди беды. Проверено многократно.

Анна позвонила вечером. Она всё ещё была в Москве, но собиралась навестить меня на выходных. Я рассказал ей о звонке, стараясь не выдать волнения. Она выслушала молча, потом спросила:

— Вы уверены, что это не ловушка?

— Нет, — честно ответил я. — Но, если это ловушка, она слишком сложна для обычной ловушки. Виктор Сергеевич не стал бы передавать мой номер первому встречному. Значит, этому Николе доверяли. Или, по крайней мере, считали достойным доверия.

— И что вы собираетесь делать?

— Встречу его. Послушаю. Посмотрю на документы. Если это то, о чём я думаю, — а я, кажется, начинаю догадываться, — это может быть важно не только для истории, но и для настоящего. Балканы всё ещё тлеют. И если есть люди, которые хотят замять прошлое, значит, прошлое ещё живо.

Анна вздохнула:

— Вы снова лезете в пекло.

— Я лезу в борщ, — поправил я. — А борщ, как известно, не варят холодным.

— Вы неисправимы, — сказала она, но в голосе её звучала улыбка.

— Знаю, — ответил я. — Именно за это кот меня и терпит.

Кот, услышав про себя, поднял голову и мяукнул — не то в подтверждение, не то в опровержение. Мы с Анной ещё немного поговорили о пустяках, потом попрощались. Я лёг спать рано, но заснуть не мог долго. Мысли крутились вокруг Сербии. Девяносто девятый. Бомбардировки. Лица людей, которых я знал и потерял. Мать, которая плакала у телевизора. Отец, наливавший коньяк и говоривший: «Война — это когда политики проигрывают переговоры, а платят за это люди». И мои собственные руки, чистые от пороха, но грязные от чернил, которыми я правил сводки.

Утро наступило серое и мокрое, типичное для марта. Я оделся тепло, взял трость (скорее для вида, чем по необходимости) и вышел на станцию. Электричка из Москвы прибывала в десять сорок две. Я стоял на платформе, глядя на пути, и думал о том, сколько раз я уже встречал людей, которые меняли мою жизнь. Полковника — тогда ещё молодого, с ледяными глазами и папкой в руках. Шефа — старого, величественного, с туркой кофе и непроницаемым лицом. Анну — с её вопросами об этике и котом под мышкой. И вот теперь — Николу, посланца из прошлого, которого я никогда не видел, но который, возможно, привезёт с собой новую главу моей бесконечной истории.

Поезд подошёл с опозданием на четыре минуты — обычное дело для наших электричек. Из вагона вышел молодой человек лет тридцати, высокий, темноволосый, с рюкзаком за спиной и папкой в руках. Он огляделся, заметил меня и решительно направился в мою сторону. Походка уверенная, но не наглая — походка человека, который знает, чего хочет, но не уверен, что получит.

— Господин Немо? — спросил он, чуть запинаясь на псевдониме.

— Можно просто дядя, — ответил я. — Немо — это для конспирации, но сейчас я в отставке. Добро пожаловать в мою бетонную дачу.

Мы пошли по просёлочной дороге, разговаривая о пустяках: о погоде, о дороге, о том, что в Москве пробки, а в Белграде всё по-другому. Я исподволь разглядывал его. Он был из тех сербов, что выросли в девяностые — поколение, которое помнило войну, но не участвовало в ней. В его глазах читались и ум, и что-то похожее на боль, которую он носил не как бремя, а как стимул. Такие люди либо уходят в цинизм, либо становятся одержимыми поиском истины. Никола, судя по всему, выбрал второе.

Дома я усадил его за стол, сварил кофе (с корицей, разумеется) и приготовился слушать. Он открыл папку, которую нёс с собой, и выложил на стол несколько ксерокопий. Это были документы на сербском и английском языках — официальные бланки, штампы, подписи. Я сразу узнал формат: это были отчёты международных наблюдателей девяносто девятого года. Но не те, что публиковались в прессе. Эти были с пометкой «конфиденциально».

— Где вы это взяли? — спросил я, разглядывая бумаги.

— В архиве одной неправительственной организации, которая работала в Косово в девяносто девятом, — ответил Никола. — Они хранили эти документы двадцать пять лет, но недавно решили оцифровать архивы. Я работал волонтёром на оцифровке и наткнулся на это. Официально эти отчёты считаются утерянными. В них — данные о жертвах, которых не должно было быть. О событиях, которые не должны были произойти. И о людях, которые не должны были там находиться.

— Какие люди? — я насторожился.

Никола вытащил из папки ещё один лист. Это был список фамилий — около дюжины, с указанием званий и подразделений. Я пробежал глазами. И замер. В списке, под номером семь, значилась фамилия, которую я знал. Не просто знал — я видел этого человека двадцать пять лет назад. Это был один из наших. Из Конторы.

— Этот человек, — сказал Никола, указывая на фамилию, — был в Косово в девяносто девятом. Неофициально. Под видом журналиста. Но он не был журналистом. Он был… — он замялся, подбирая слово.

— Я знаю, кто он, — перебил я. — Я знал его. Он был моим коллегой.

Никола посмотрел на меня с удивлением и надеждой одновременно.

— Значит, вы можете подтвердить, что он там был?

— Могу. Но зачем это вам?

— Потому что этот человек, — Никола понизил голос, — фигурирует в свидетельствах о гибели мирных жителей. Не как жертва. Как тот, кто отдавал приказы.

В кухне повисла тишина. Кот, который до этого момента делал вид, что спит, поднял голову и уставился на Николу немигающим взглядом. Я смотрел на список и чувствовал, как прошлое, которое я считал похороненным, поднимается из могилы и стучится в мою дверь. И, в отличие от обычных призраков, этот был вооружён документами.