Первая тишина. Том 1

Глава 1

Девятнадцать минут и две секунды…

Расчёт в голове сложился мгновенно. Ходьба была быстрая, пусть мы и петляли вокруг дождевых луж. А значит, мы делали не меньше ста двадцати шагов в минуту.

Это порядка двух километров пройденной дистанции при средней длине шага с моим ростом…

Для понимания — столько мы шли до военного аэродрома в Батайнице, и вовсе не потому, что ближе не было дороги. Всё-таки аэродром не тайга.

Когда тебя высаживают «чуть в стороне» в делах такого уровня — значит, так нужно. Вопрос — кому?

Вывод был неутешительный и наталкивал на нехорошие мысли. Времени и расстояния было достаточно для перехвата, если знаешь точку вылета. Косвенно к выводу подталкивал чёрный дым, застилающий горизонт.

Но «пугать» своих спутников выводами я не спешил. Чёрт его знает, что сидело в голове у Миши, который шёл, даже не обходя лужи. Или у Сани, который то и дело смотрел на небо, где оставались следы от полётов натовских самолётов.

Но узнать было бы не лишним, а для этого следовало натолкнуть их на мысль. Потому, когда Макс стянул с головы чёрную шапку, я гулко выдохнул, переключая на себя внимание.

— Фух… Чего нас так далеко высадили? — поинтересовался я, поправив автомат на плече.

Ответа не последовало.

Но и мы наконец подошли к самолёту.

Ил-76 стоял в стороне. Чёрт его знает, как положено на военном аэродроме, но по логике «гражданки» отдельно ставят либо самое ценное, либо… ненужное. Истребители югославских ВВС при этом кучковались в сторонке.

Я смотрел на периметр. Слишком мало суеты для аэродрома под бомбёжкой. Но рампа уже была опущена, и ящик тянули внутрь. От взгляда не ушла реакция Миши: без него погрузку начинать не должны были, но начали.

Значит, ребятки торопились, хотя лётчик не выглядел напряжённым.

Я не первый раз шёл с этими парнями. И не на показ. Каждый из них уже вытаскивал операцию из дерьма, где другие бы списали всё в потери. Им я доверял. Почти так же, как собственному расчёту. А это для меня многое значило.

Миша первым подошёл к нему, чтобы показать документы на сопровождение особого груза, и, быстро отстрелявшись, отправился контролировать погрузку. Следующим подошёл наш белорус.

— Вы? Корзун? — спросил его один из членов экипажа, всматриваясь в документы.

Я не расслышал, что ответил Саня, — в процессе погрузки установки в грузовой отсек зазвенели стропы. Товарищи на погрузке всё же не разделяли невозмутимости летуна и торопились.

Пока грузили, Саня закончил общаться с проверяющим, и я сунул тому свои документы. Тот начал сверять мою физиономию с фотографией в пропуске, а я перевёл взгляд на горизонт, где со стороны Белграда тянуло дымом.

Бомбили нещадно, и, как всегда, когда дело касалось «дяди Сэма», никто не мог объяснить толком, какого чёрта Штатам вообще надо на другой половине земного шара.

Впрочем, объяснять ничего не требовалось — всё зло в мире из-за денег и женщин. А как я слышал, многие в звездатой армии к женщинам относились прохладно.

— Проходите, — проверяющий вернул мне документы.

Я не спешил подниматься на борт, приметив, как в небе пролетел американский ДРЛО. Фактически всё, что поднимается в воздух, фиксируется заранее. И если наш борт поднимается, значит, его либо допустили, либо уже отметили как цель.

Впрочем, сам факт, что мы везём это сейчас, в этих условиях, означал, что наши уверены, что окно ещё есть. А если окна нет… значит, груз не должен долететь.

Макс уже о чём-то разговаривал с летуном, а я перевёл взгляд на серый кожух ящика. Замки на нём были самые простые. На таком обычно не экономят на мелочах… значит, настоящая защита не в замках. Штуковина, лежащая внутри, заставляла испытывать гордость за страну. Дуся, блин, как ласково называл её Миша.

Зайдя внутрь, я устроился на откидном сиденье вдоль борта. Командир сказал, что запускаемся через двадцать минут.

Время было — Макс возился с ящиком, обмениваясь полушутливыми репликами, а я крепко задумался.

Двадцать минут? Совпадение? Возможно. Но когда сирена завыла раньше, чем истекло заявленное время, я отметил это как точку пересечения графиков. Нашего — и чужого.

Второй пилот, кстати, всё такой же уверенный, выглянул из двери, ведущей к кабине…

— Парни! Быстро по местам! Взлетаем! Держитесь крепче, будем прорываться.

Воздушная тревога, братцы! Такие вот дела…

Рампа закрывалась, двигатели запускались по очереди. Ил оживал тяжело, уверенно. Внутри стало глуше, будто отрезали внешний мир. Но для меня внешний мир никуда не делся.

Сирена выла. Сербы сорвались в укрытия. Это нормальная реакция. Ненормально было другое — удар по складам ГСМ пришёлся почти синхронно с подготовкой к нашему взлёту. Слишком точное совпадение для случайности.

— Вот, суки! Снова накрывают, — крикнул Миша.

Мы начали рулить. Дым накрывал аэродром… но отменять полёт никто не собирался. Боковым зрением я заметил, что Макс пошёл в кабину лётчиков.

Самолёт разгонялся тяжело. Я слышал взрывы, и складывалось впечатление, что взлётную полосу пытались вывести из строя. Бахало вот тут, рядом, так что вибрировал борт. Похоже, цель этих ударов была не сбить наш самолёт, а сорвать старт.

И действительно, взлетать пока не получалось.

— Не хотели нас пускать, — послышался голос вернувшегося Макса. — Только разве ж нас удержишь, да?

Вспышка справа, удар пришёлся по краю полосы. Ил повело, но командир удержал. Хорошая работа.

Я отметил другое: если бы задача была уничтожить нас любой ценой, били бы иначе. Но то ли ещё будет?

Вибрация всё же начала исчезать, и я почувствовал лёгкий крен — мы взлетали.

— Чёрт, давай же! Ну! — выпалил я, когда самолёт тряхнуло.

— Есть отрыв!

— Уходим! Хрен вам!

Мужики тоже выпускали пар. Я поймал на себе взгляд Макса.

— Макс, если что, коды у меня, — шепнул я. — На уничтожение. Но… сам понимаешь, что будет, если… бах.

— Если собьют, коды уже не понадобятся, — покачал он головой. — Топлива под завязку.

— Ух… Макс… пожить ещё хочется.

— А помирать нам рановато, — улыбнулся он.

— Есть у нас ещё дома дела… — закончил фразу Миха.

Я же заметил, как справа появился МиГ-29 сопровождения. Вовремя, потому что где-то снаружи снова грохотало от взрыва.

Высота росла медленно, но я уже ощущал, как закладывает уши.

— С-сук! Только бы выйти из зоны и набрать безопасную высоту, — озвучил Миша общие мысли.

И с этими словами самолёт дёрнуло… нас тотчас разбросало по борту. Удар пришёлся в хвост, откуда послушался свист воздуха через пробоину, вибрация пошла по полу.

— Пробоина! — крикнул Саня, хватаясь за стропу.

Следом стало понятно, что мы снижаемся. Самолёт будто потянуло вниз передней частью. Пахнуло гарью, и Ил взвыл… одновременно начав вибрировать так, что я клацнул зубами. Макс бросился к авиационно-десантному оборудованию и схватил гарнитуру, выходя на связь с экипажем.

— Что там у вас?

Я же мысленно отрезал «лишнее». Под нами были горы. Посадочной площадки нет… и парашютов здесь я тоже не наблюдал.

— Парашютов нет, Максим Саныч! Приказ потому что… груз держим… до конца… Скажи ребятам… — эти слова из динамика я расслышал чётко.

Я посмотрел на ящик. Теперь нам оставалось идти до конца, груз был слишком важен и слишком опасен. Вероятность того, что его хотели оставить здесь, на Балканах, была отнюдь не нулевой.

Но куда больше меня интересовало другое — кто знал точное время взлёта и маршрут?

Шум изменился.

Я сначала подумал на резонанс корпуса при снижении. Но звук теперь шёл не от хвоста и даже не от двигателей. Он шёл… из центра грузовой кабины. Под серым кожухом Дуси проступил свет. Макс тоже смотрел на ящик.

— Твою ж… Макс… ты это видишь? — выдохнул я и перевёл взгляд на Мишу. — Что за на-а?..

Я хотел уточнить, должен ли идти свет от вещи, которую просто перевозят. Особенно если она должна быть выключена. Но Миша смотрел на ящик округлившимися глазами… вот тебе и ответ.

Установка активировалась сама по себе. Это либо аварийная реакция, либо внешнее воздействие. Второй вариант мне нравился меньше. Но в любом из этих вариантов инструкция подразумевала использование кодов…

— Врубаю коды самоликвидации… — крикнул я, отталкиваясь от стены и бросаясь к ящику.

Вот только в следующий миг свет резанул по глазам, заставив меня попятиться. Резануло как от сварки.

И… всё оборвалось.

***

— Тише… тише… тише… — шипел кто-то совсем рядом.

Я слышал слова сквозь мутное сознание, и это шипение возвращало меня к реальности раньше, чем боль. Я приходил в себя медленно, словно всплывал с глубины. Сначала вернулся запах — тяжёлый, затхлый, бетонный. Потом холод. Щека лежала на голом полу, и бетон тянул тепло из кожи.

Я не открывал глаза сразу. Считал, потому что считать проще, чем думать, и это заставляет работать голову.

Раз. Два. Три.

Когда веки всё же поднялись, свет ударил резко и безжалостно. Под потолком висел чёрный купол камеры наблюдения, а рядом — светодиодная лампа, одна из которых была разбита. Осколки рассыпались по полу и холодно блестели. Стены бетонные, но краска свежая, без облупленных пятен и надписей. Решётка сварная какая-то, что ли, аккуратная…

Взгляд замер на бутылке на полу. Пластиковая, с вылизанным дизайном и надписью «Черноголовка. Cola»… Мелькнула мысль о несоответствии, но не успела толком оформиться. Голова болела, как после сильного удара или перегруза, и я осторожно шевельнул плечом, проверяя, слушается ли тело. Какой-то мужик справа вздрогнул так, будто я выстрелил.

— Тише… тише… тише… — снова зашипел он, прижимая подбородок к груди.

Я замер и прислушался. Вокруг было слышно дыхание нескольких человек. Вдохи неровные, сдержанные, будто каждый боялся сделать лишний звук. Людей, судя по всему, было много, но никто не разговаривал.

Где я? И что, чёрт возьми, происходит??

Последнее, что я помнил, — это высота. Вспышка. Резкий крен. Падение… Та высота, при которой шансов выжить не бывает вообще. Ни одного. Я слишком хорошо знал цифры, чтобы верить в чудеса. И всё же я лежал на бетонном полу, дышал, чувствовал холод, боль и свет.

Я снова едва заметно пошевелился, и мужик рядом снова дёрнулся. Его реакция была слишком резкой для обычного испуга. Он шипел своё «тише» так, будто это было единственным способом удержать мир от чего-то страшного.

В воздухе висело напряжение. Люди были рядом, я слышал их, но в этой камере стояла такая тишина, будто каждый боялся нарушить невидимое правило. И это правило явно касалось звука.

Хм…

Я пошевелился, и из груди невольно вырвался стон. И едва это произошло, как в напряжённой тишине прорезался новый звук — сухой шорох подошв по бетонному полу. Он был осторожным, почти крадущимся, но в замкнутом пространстве камеры слышался отчётливо. Кто-то шёл. И шёл именно в мою сторону.

— Тише… тише… тише… — повторялось ближе, почти над ухом.

Я не повернул головы. Только боковым зрением отметил движение. Внизу, возле моей руки, лежал осколок от разбитой потолочной лампы. Узкий, вытянутый, с острым краем. Я медленно, почти лениво, будто просто менял положение тела, подвинул ладонь и накрыл стекло пальцами. Поднял.

Стекло было липким.

Я скользнул глазами по кромке. Кровь… не моя. Тонкая тёмная плёнка уже начала подсыхать по краю.

Тот, кто подкрадывался, дышал рвано, как после бега или истерики. И каждый раз, когда в камере раздавался хоть малейший шорох, он вздрагивал и шептал своё «тихо», будто пытался задушить звук в зародыше.

Я понял, что он уже совсем близко.

— С-сука… — прошипел я сквозь зубы, намеренно, чтобы замаскировать движение руки с осколком.

Реакция была мгновенной.

Он сорвался в атаку, схватил меня за шиворот, пальцы вцепились в ткань с неожиданной силой.

— Заткнись на хер, закрой свою вонючую пасть…

Он не договорил.

Я уже поднял руку, и острый край стекла упёрся ему под челюсть, прямо в мягкое место у сонной артерии. Точно и достаточно глубоко, чтобы он почувствовал границу.

— Не спеши. Успеешь, — процедил я.

Передо мной оказался мужик лет сорока с лишним, с землистым лицом и воспалёнными глазами. Он замер. Рука по-прежнему держала меня за шиворот, кулак был занесён для удара, но остановился в замахе. Я видел, как в его горле под стеклом бьётся пульс.

Он чувствовал острие. И понимал, что одно неловкое движение — и порежется сам.

Мы замерли так близко, что я ощущал его дыхание на своём лице. Оно было горячим и сбивчивым. Мужик не отводил глаз, в них застыла какая-то болезненная, изматывающая раздражённость, словно звук, который я издал, причинил ему физическую боль.

Кулак всё ещё висел в воздухе. И только тонкая полоска стекла между нами не давала ему завершить движение.

Стекло оставалось у его горла ровно настолько, чтобы он чувствовал границу, но не чувствовал паники. Паника в тесном помещении — это всегда цепная реакция, а мне сейчас была нужна управляемость и… да, чёрт возьми, тишина. Так что, думаю, мы сумеем договориться.

Я смотрел ему в глаза и видел в них выжженное раздражение и усталость. Мужик явно давно не спал. Лицо у него было болезненное, сероватое, губы пересохшие, а в уголках глаз дрожали мелкие нервные тики.

Его плечи медленно опустились, будто он показывал: я не лезу. Рука всё ещё держала меня за шиворот, но хватка уже не была такой жёсткой.

— Руку убрал, — зашипел я сквозь стиснутые зубы. — Покажешь, где дверь и кто главный, и я замолкаю и не трогаю тебя.

Он морщился, но не от страха… от звука. Мысль пришла холодным осознанием. Слова, даже тихие, будто резали ему виски. Я видел, как мужик едва заметно дёргается при каждом шёпоте, словно звук причинял физическую боль. Пальцы свободной руки поползли к вискам, он сжал голову ладонью.

— Шёпотом… — выдохнул он, почти умоляюще. — Просто молчи…

— Руку убрал от меня, — повторил я.

Он скривился сильнее. Было видно, что дело не в самих словах. Мужика будто раздражали не они, а сам факт колебания воздуха.

Он медленно разжал пальцы на моём воротнике. Кулак опустился. Я оттолкнул его от себя ровно настолько, чтобы между нами появилось расстояние. Стекло оставалось в моей руке.

Он зашептал торопливо, сбиваясь, будто боялся, что я снова что-то скажу.

— Я уберу руку… я вообще сделаю всё, что ты хочешь… только заткнись, пожалуйста, на хрен, сиди молча… иначе я за себя не ручаюсь…

Пальцы, теперь уже обеих рук, снова вжались в виски, он сжал голову, как будто хотел приглушить внутренний шум.

Обдолбанный, что ли?

Но в его глазах не было той пустоты, что бывает у наркоманов. Там была боль и раздражение, которое усиливалось каждым звуком.

Я отступил на полшага и только тогда по-настоящему огляделся. До этого всё внимание было сосредоточено на одном человеке и куске стекла у его горла. Но теперь стало окончательно ясно — мы здесь не вдвоём.

Камера была набита людьми. Похоже, что это был обычный обезьянник: бетонные стены, лавка вдоль стены, металлическая решётка и глазок в двери… Но люди внутри были не те, кого обычно сюда свозят после пьяных дебошей.

У стены сидел сухой пожилой мужчина в очках и застёгнутом пальто, будто его сняли с университетской кафедры и без объяснений бросили сюда. Он прижимал ладони к ушным раковинам и смотрел в пол, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Рядом переминался парень в жёлтой куртке с логотипом «Яндекса». Чуть дальше стоял паренёк в рубашке, некогда белой, а сейчас покрытой кровяными разводами.

Все они вели себя странно — затыкали уши, морщились от каждого шороха и смотрели в пол.

Когда тот мужик, с которым я только что сцепился, нервно зашептал и дёрнулся, несколько человек у стены резко подняли головы. А вот дальше… на него вдруг набросились.

Двое вскочили и ударили его, один толкнул в плечо, другой растопыренной пятернёй — в лицо. Осознание липко обволокло мысли — это была реакция. Да, мужик издал звук — и они среагировали. Удары были неловкими, но ожесточёнными, будто их раздражало само присутствие этого бедолаги.

Куда я, мать твою, попал…

Я стоял, сжимая в руке осколок стекла, и быстро просчитывал. Если вмешаюсь — их замкнёт всех, и толпа переключится на меня. Но если не вмешаюсь — его попросту забьют у меня на глазах.

Одно было ясно точно — стекло рано убирать. Эти люди были не в себе, и любой из них мог кинуться без предупреждения. А ещё — мне сейчас совершенно не нужно внимание тех, кто посадил нас сюда. Так что придётся рисковать.

— Э! Хорош! Вы его сейчас убьёте! — бросил я, стараясь не кричать, но звук всё равно прозвучал резче, чем хотелось.

Внимание резко переключилось на меня.

Сначала они просто морщились, как будто я ударил их светом в глаза. Потом несколько человек одновременно закрыли уши ладонями. «Профессор», только что с остервенением избивавший мужика, замер и начал раскачиваться вперёд-назад.

Его губы шевелились.

— Тише… тише… — бормотал он.

Я видел многое. Видел, как люди ловят «тишину» под тяжёлой дурью, когда их залипает, они уходят в себя и не слышат ничего вокруг. У зависимых даже термин такой есть — словить тишину. Но здесь было не это. Здесь не было мутного кайфа или расплывчатой отрешённости. Но было напряжение, будто по нервам пускали ток.

Профессор продолжал раскачиваться и шептать:

— Тише… тише… тише…

Паренёк в рубашке подхватил ту же фразу, как эхо.

— Тише… тише…

По верхней губе медленно ползла тонкая струйка крови, но он её не замечал. Глаза пацана не мигали, взгляд был стеклянный. Раскачивание становилось ритмичнее, почти механическим.

И вдруг один из них резко закричал, как будто выдал команду «фас». Вся эта компашка бросилась на меня.

Глава 2

Я уже ждал. Осколок вытянул перед собой, как короткий нож. Медленно качнул головой, предупреждая, что идея пытаться меня забить толпой — отвратительная.

Мысли копошились, переваривая поступающую информацию. Пытаться договориться? Если это не эмоции, а срабатывание по команде, когда у человека реактивно падает забрало… тогда договоры не работают. Глядя на эту разношёрстную компанию, становилось понятно, что среди них нет человека, с которым можно договориться. Если это так, мои правила здесь не действуют.

Что получается — значит, я больше не самый умный в комнате?

Ну-у… если разговаривать бессмысленно, остаётся только действовать. С волками жить — по-волчьи выть.

Профессор, первым сунувшийся ближе, замедлился, когда увидел стекло. Инстинкт самосохранения ещё работал. Он дёрнулся, зажал уши ладонями и остановился в полушаге, тяжело дыша. Парнишка в жёлтом плаще тоже притормозил, пальцы вжались в ушные раковины, будто звук жёг его изнутри. Их лица кривились от боли.

Я понимал, что сейчас проверка будет простая: либо я удержу дистанцию, либо меня просто разорвут.

На секунду показалось, что всё стихает. Те, кто ещё мгновение назад рвались вперёд, начали пятиться. Несколько человек буквально вжались в стену, будто звук, который уже отзвучал, продолжал давить им в виски. Я стоял, вытянув осколок перед собой, и чувствовал, как напряжение постепенно спадает, словно пружина внутри камеры ослабляет натяжение.

И именно в этот момент я сделал шаг назад, и… под ногой стекло колко сжалось и хрустнуло. Осколки злобно скрипнули и рассыпались.

Реакция была мгновенной. Лица моих сокамерников перекосило, глаза остекленели, а челюсти начали сжиматься.

— Какого хрена… — прошептал я, уже понимая, что поздно.

Те, кто только что закрывал уши и отступал, снова рванулись вперёд. Парнишка в окровавленной рубашке оказался расторопнее всех, и я встретил его коротким ударом в подбородок, вложившись корпусом. Он осел, как выключенный, и повалился на бетон. Второй всё-таки достал меня. Кулак врезался в скулу, резко и тяжело.

Зрение поплыло, во рту появился солоноватый привкус. На секунду перед глазами потемнело, и я потерял равновесие, шагнув в сторону. Силы не успели восстановиться до конца.

Ещё один такой — и… всё.

Я ударил парня в жёлтом плаще в солнечное сплетение, затем добавил локтем в висок. Он отшатнулся, но тут же профессор схватил меня за плечо…

Я ударил ему головой в переносицу, и в этот момент боковым зрением увидел, как безумцы начали кидаться уже не только на меня. Один задел другого, тот ответил, звук множился, и камера наполнялась короткими ударами, шорохом и вскриками. Каждый новый шум словно подстёгивал остальных. Они цеплялись друг за друга, били вслепую.

Я же, угомонив профессора, попятился, напротив выходя из драки. И в самый разгар этой свалки снаружи скрипнул замок.

Дверь распахнулась с металлическим лязгом, который должен был бы взорвать эту камеру окончательно, но вместо этого всё перекрыл другой звук.

На пороге вырос мент, в виде которого мне сразу что-то не понравилось, как с той пластиковой бутылкой на полу. Но задумываться о том, что именно не так, времени не было — в руке у мента была какая-то чёрная коробочка. Он что-то нажал большим пальцем, и из коробочки заиграла музыка.

— Матушка-земля, белая берёзонька, Для меня — Святая Русь, для других — занозонька…

Голос был громкий, чистый, заполняющий всё пространство. Камера словно наполнилась звуком до краёв.

И произошло странное...

Те, кто ещё секунду назад рвались ко мне, отпрянули, как от чего-то, что их ослепило.

Музыка продолжала литься.

Люди замирали, потом медленно отходили к углам и через несколько секунд начинали раскачиваться в такт. Профессор, только что пытавшийся вцепиться мне в горло, теперь стоял у стены и качался вперёд-назад, синхронно с ритмом, шмыгая расквашенным носом.

Мент смотрел на меня. Я стоял посреди камеры, тяжело дыша, с осколком стекла в руке, и в его взгляде мелькнуло удивление.

— Ты чего не дёргаешься? — спросил он, перекрикивая музыку.

— А должен? — я вскинул бровь.

Сержант смерил меня взглядом с головы до ног. Музыка продолжала литься, и я был единственным, кто стоял прямо. Остальные сидели или раскачивались.

— На выход, — коротко скомандовал сержант. — Ты первый за сегодня, кто стоит.

Я сделал шаг к двери, всё ещё держа стекло, но перед тем, как выйти, решил проверить догадку. Я щёлкнул языком — один из сидящих у стены дёрнулся и поднял голову, как собака, услышавшая незнакомый свист…

Мы вышли в коридор, и мент убрал свою коробочку в карман. Музыка прервалась, и коридор стал слишком тихим. Я отметил, как рука сержанта легла на резиновую дубинку, торчащую из пояса.

Мент хлопнул ладонью по металлической двери камеры. Внутри почти сразу началась возня, затем удары, перемешанные с рёвом. Однако я понял, что этот хлопок был скорее моей проверкой… сержант проверял мою реакцию на звук.

Я стоял спокойно и не вздрогнул.

Мент посмотрел на меня внимательнее, удерживая пальцы на дубинке.

— Сержант, а сержант — я сейчас не посмотрю на то, что ты мент, и среагирую, — улыбнулся я кончиками губ. — Руку убери на хрен.

Он хмыкнул удивлённо и медленно убрал руку с дубинки.

— Ты первый за сегодня, кто так стоит из тех, кого задерживают, — сказал он.

Я кивнул в сторону двери, за которой продолжали грохотать.

— Остальные так?

Сержант поморщился и потёр шею. Я наконец понял, что именно меня смутило в этом человеке: форма у мента была другая. Какая-то не ментовская, что ли. Мой взгляд скользнул по нашивке на рукаве, и я прочитал надпись: полиция.

Эм… и как это понимать?

— Да… хрен знает, что произошло, — заговорил сержант. — Может, новая какая дурь. От старой, конечно, таращит так, что мама не горюй, но всё-таки… — он показал руку. На коже был синяк с чёткими следами зубов. — Не так. Ты видел там толстый мудак в камере? Очкастый такой… он грызанул, сука, — воду отдавать не хотел.

Я припомнил бутылку с пластиковой водой, потом посмотрел на этот укус. Определённо, здесь творилась какая-то чертовщина. И не только в поведении этих безумцев, но и в целом. Я никак не мог понять, куда попал, всё вокруг будто напоминало декорации какого-то фильма, не имеющего ничего общего с привычной мне реальностью.

Из рации на поясе мента вдруг сквозь помехи прорвался хрипловатый голос:

— Агрессия у всех идёт на звук. Повторяю: реакция на звук!

Сержант не ответил, но на секунду наши взгляды пересеклись. Он отвёл глаза первым.

— За мной, — бросил мент.

Мы шли по коридору, и я отмечал детали этого странного места. Камеры наблюдения здесь висели под каждым углом, маленькие, чёрные, почти незаметные. Перед лестницей стоял турникет с электронным замком, на стене висел план эвакуации с квадратным чёрно-белым узором в углу, похожим на метку или код.