Первая тишина. Том 1
- -
- 100%
- +
Всё выглядело иначе.
Это точно был не мой мир.
— Что с ними? — спросил я. — С теми, кто в камере. Ты сам-то понимаешь, что происходит?
Мент пожал плечами, не замедляя шага.
— Чёрт его знает. Говорю же, сегодня все такие. Много драк.
Он помолчал секунду-другую, потом добавил:
— С утра шестнадцать вызовов. Все одинаковые. Орут, бьются кость в кость. Сами не понимают зачем. А когда пытаешься что-то спросить — начинают агрессировать. В итоге ни хрена не ясно… — сержант с ухмылкой покосился на меня и подмигнул. — Ну ты вроде адекватный, вот и расскажешь, как раз к следователю идём.
Я молча кивнул, но внутри отметил другое. Если они не понимают, что происходит, значит, будут искать виноватого. И тот, кто оказался в центре драки и стоит ровно, когда остальные кидаются… в общем, удобная кандидатура.
Бред какой-то.
И то, что происходило, мне ни хрена не нравилось. Пора было брать ситуацию в свои руки.
— Какой отдел полиции? — спросил я.
— Первый, — коротко ответил мент.
Цифра мне ни о чём не говорила, поэтому я уточнил:
— А район какой?
— Ворошиловский, — ответил мент и снова покосился на меня. — Ты чё, не помнишь ни хрена?
Я не ответил. Район немного прояснил ситуацию, в памяти всплыло имя начальника милиции, которое я знал слишком хорошо. Если это мой город и это действительно Ворошиловский район, то начальника звали Костюков.
— Слышь, сержантик, а давай без хороводов по кабинетам — веди меня прямиком к начальнику. К Костюкову.
Мент чуть замедлился и посмотрел как-то странно.
— У тебя сведения немного того… лет так на двадцать с гаком устарели. Ща у нас начальник другой, если чё.
— Насколько устарели? — уточнил я.
— Слушай, — сержантик пожал плечами, — ну у меня отец служил при Костюкове. Он ещё в начале двухтысячных уволился. Я его не застал.
Я хотел было спросить, какой сейчас год, но взгляд сам упал на информационный стенд у стены. Среди приказов и объявлений крупно стояла дата: 2026.
Эх, хвост, чешуя… я не понял ничего.
То есть прошло двадцать семь лет?
По спине пробежал холодок.
За это время люди успевают прожить жизнь, умереть, сменить фамилии… стоп, Серёга, что-то тебя не туда понесло. Какие, к чёртовой матери, 27 лет?
Однако слишком многое подтверждало этот вывод. И если так… самое неприятное было даже не в цифре. Самое неприятное было в простой мысли, что никто не ждал, что я вернусь. Ни один человек. Те, кто остался в девяносто девятом, уже прожили без меня целую жизнь. Или умерли.
И я об этом не знаю.
Ни черта не сходится.
— А как я сюда попал? — спросил я у мента.
— Понятия не имею, — отмахнулся он. — Это всё лучше у следователя узнаешь. Но кашу ты заварил, мужик. Прям конкретную такую кашу…
По громкой связи в коридоре, как заевшая пластинка, повторялось одно и то же:
«Экипажам… соблюдать осторожность… агрессия на звук… доставленных рассаживать отдельно…»
Фраза прокручивалась снова и снова. Дежурный за стеклом орал кому-то вглубь помещения:
— Два наряда ещё везут! Куда их сажать-то?! Чё все с ума посходили?! Ситников, что у нас там в обезьяннике?
— Под завязку, — ответил «мой» сержант.
Я слушал это и понимал, что случаи, подобные тому, что происходило в камере, не были единичными. Нечто похожее драке в камере происходило по всему району. И, судя по всему, не только по району.
— Ты давай разберись там, а то начальника уже выдернули! — заорал дежурный из-за стеклянной перегородки, не отрываясь от своих экранов.
— А я при чём? — огрызнулся сержант.
— Вот Борисычу и будешь говорить, что не при чём!
Сержант только скривился, ничего не ответил и буркнул мне через плечо:
— Пойдём.
Мы прошли по коридору и остановились у двери с табличкой «Следователь. Савченко Егор Иванович». Мент постучал и, не дожидаясь приглашения, открыл дверь.
— Иваныч, вот один… нормальный, — сказал сержант и кивнул на меня.
— Слава богу, — отозвались из кабинета. — А то уже Борисыч едет злой как собака, он с мужиками в баню поехал…
— Заходи, — сержант шире открыл дверь, пропуская меня внутрь.
Я оглядел кабинет. На стене висел большой монитор, под потолком в углу висела камера. Всё фиксировалось, каждый шаг и вздох…
Сам следователь сидел в наушнике, как диспетчер. Глаза красные, будто он не спал всю ночь. Коробочка, как я уже видел у сержанта, лежала экраном вверх и каждые несколько секунд коротко вибрировала, заставляя следака морщиться.
Похоже, «коробочка» с огромным экраном была не чем иным, как трубой. Серьёзно, блин, ладно у следака была такая игрушка. Но у сержантика? Мир ушёл вперёд далеко.
Я занял стул напротив и решил сразу: язык мой — враг мой. Начну говорить про девяносто девятый, и меня отправят в дурку быстрее, чем я договорю фразу. Но если молчать и слушать — информации будет больше. Сначала нужно понять правила игры, если это действительно две тысячи двадцать шестой.
Но кое-что осталось неизменным — из небольшой колонки на столе играл шансон:
— А я ушаночку поглубже натяну… — пел Жаров из динамика.
Сержант ещё секунду помялся у двери и вышел.
Следователь несколько секунд смотрел на экран своего телефона, что-то нажимал пальцами прямо на экране — кнопок там не было. Напротив, в тёмном стекле шкафа за спиной следака, увидел своё отражение. Лицо в ссадинах, скула наливается синевой, губа разбита, но уже начала стягиваться… но это был я. Тот же. Не постаревший и нисколечко не изменившийся. И если хотя бы на секунду допустить, что сейчас действительно две тысячи двадцать шестой год, то для этого времени я выглядел слишком хорошо, будто эти двадцать семь лет просто вырезали из жизни и не засчитали.
— Алиса, сделай потише, — буркнул следак.
Колонка вдруг стала играть тише, а следователь наконец поднял взгляд и внимательно посмотрел на меня.
— Давай по-честному, — предложил он. — Ты что-то употреблял?
Я медленно покачал головой. Он перевёл взгляд на свою трубу, пролистнул что-то пальцем.
— Ночью найден на улице без документов… так?
Я слушал и понимал, что следак не договаривает. Он сознательно оставил пустоты, чтобы я сам их заполнил. Старый приём — дать минимум информации и посмотреть, что человек добавит от себя. На таких вещах ловят чаще, чем на прямых вопросах.
— Так не знаю, — я скользнул взглядом по его погонам, — товарищ майор. Слушаю внимательно.
Следак недовольно прикусил губу.
— Откуда ты? Дата рождения? Год рождения?
Я понимал, что отвечать нельзя. Любая конкретика меня погубит.
— В беспамятного играть будешь? — майор прокашлялся в кулак, явно недовольный тем, как складывается разговор. — На секундочку, если ты не помнишь, я тебе напомню: тебя повязали в тот момент, когда ты забил троих мужиков.
Я не шелохнулся. Хотя информация поступала крайне занимательная.
— И если ты сейчас будешь чуточку разговорчивее, я могу допустить, что ты действовал в рамках самообороны, потому что у одного из нападавших был ствол, а другие с ножами… А вот если нет, то тогда, дружок… — он сделал паузу. — Думаю, мы друг друга поняли.
Я отметил, что следак внимательно следит за микродвижениями моего лица, за дыханием. Ответить мне было нечего. Я сохранял на лице спокойствие, хотя внутри всё похолодело от того, что майор сказал.
Троих забил, значит…
Это мог быть приём, обычный ментовский понт, чтобы разговорить и дёрнуть на реакцию. Но проблема заключалась в другом — я видел свои костяшки. Сбитые, с коркой засохшей крови. Значит, либо он не врёт, либо я действительно чего-то не помню.
Я на секунду подумал спросить, живы ли те трое. Но понял, что этим только подтвержу свою причастность. Вопрос прозвучит как признание того, что я знаю, о чём речь. Если так, то дело, безусловно, дрянь.
Я вдохнул и на выдохе обозначил майору свою позицию:
— Пятьдесят первая. Дальше без адвоката не разговариваю.
Следак ждал, что я дрогну, добавлю что-то ещё, но я замолчал. В этот момент его труба снова коротко завибрировала. Майор взял её, бросил взгляд на экран и чуть вскинул бровь.
— А вот и результаты по пальчикам пришли… — прошептал он.
Несколько секунд мент молча читал поступившую информацию. Потом посмотрел на меня уже совсем иначе. Телефон майор положил на стол экраном вверх, и я краем глаза увидел фотографию. Чёрно-белую, старую, с чуть размытым фоном.
Моё лицо…
Я помнил этот снимок тридцатилетней давности. Девяносто шестой год. Тогда меня задерживали, снимали отпечатки, фотографировали анфас и в профиль.
Сука…
— Вы что-нибудь знаете о Сергее Логинове? — сухо спросил следак.
В голове тотчас сложилось понимание, что дело дрянь. На меня и так вешают троих, а теперь ещё нужно объяснить, какого чёрта я выгляжу один в один как Сергей Логинов, «умерший» в девяносто девятом, имею те же отпечатки пальцев и при этом сижу без документов, будто только что с Луны свалился.
Если менты сейчас копнут глубже, я здесь надолго задержусь. Я формулировал ответ, когда телефон на столе снова загорелся и завибрировал. Я увидел, как экран вспыхнул и потемнел, выдав короткую фразу:
«Деньги любят тишину».
Следак, который весь аж перевозбудился, хотел отложить телефон, но палец будто сам скользнул по экрану. И из динамика пошло шипение.
Я не почувствовал ничего.
А вот майор будто оледенел.
Сразу отреагировал коридор. За закрытой дверью кабинета хлопнула дверь. Потом кто-то закричал, и крик оборвался хрипом.
По громкой связи снова, механическим голосом, прокатилось: «Экипажам… соблюдать осторожность… агрессия на звук… доставленных рассаживать отдельно…»
Следователь вдруг схватился за виски.
— Тише… тише… — выдохнул он уже чужим голосом.
Из носа у майора пошла кровь, но он даже внимания на это не обратил. Бес его знает, что происходило, но я смотрел на экран и не чувствовал ничего. Что бы это ни было, со мной эта дрянь не работала.
Я только сейчас обратил внимание, что музыка, игравшая фоном из колонки, вдруг оборвалась, и из динамика разлилось шипение, один в один как из телефона.
Действовала на меня эта дрянь или нет — бережёного бог бережёт, поэтому я смахнул колонку на пол. Пластик треснул…
Следак же поднял голову, реагируя на звук, и посмотрел на меня так, будто впервые увидел. Лицо у него стало пустым…
А потом майор рванул на меня, шипя вот это совершенно безумное «тише-тише-тише».
Глава 3
Майора сорвало мгновенно. Он рванулся вместе со стулом, ножки со скрежетом взвились над полом, стол дёрнулся, и по лакированной поверхности поехала кружка.
Бам! Стул врубился в пол.
Я вскочил и всадил ему двойку. Сначала левую — коротко, потом сразу правую — плотнее, в висок, с доворотом корпуса. Для киношного героя этого было бы мало, но передо мной был не киношный герой, а тяжёлый, злой, грузный мент.
Этого ему хватило.
Мента повело вбок, и он влетел в стену, с глухим стуком вмазавшись лбом в облупленную краску.
За дверью в тот же миг кто-то заорал так, будто ему наступили на горло, и тут же оборвался. Я отметил это, но не отвлёкся.
Майор стек.
Пистолет я увидел сразу — чёрная рукоять в кобуре на поясе, почти под локтем. К стволу я не потянулся. Я отбил ему руку раньше, чем он сам понял, куда тянется.
Майор пошёл вразнос всем телом. Сначала дёрнулась щека, потом руки, потом его как будто пробило током изнутри: ноги застучали по полу, пальцы скрючились, челюсть свело. Вся эта туша зашлась в судорожном припадке, как затроивший мотор. Я отступил на полшага, держа дистанцию.
За дверью уже не кричали — там гремело со всех сторон, будто отдел разом пошёл трещинами. Сразу со всех сторон. Вопли, мат, удар чего-то тяжёлого о железо, ещё один срывистый ор… Звон битого стекла сменил истеричный смех, стало ясно: поехал не один майор. Отдел накрывало одним махом.
Я развернулся к двери, проверил ручку, мазнул взглядом по окну, потом снова на майора. Тот бился на боку, задыхался, скрёб каблуком пол и уже не тянул на хозяина положения. На столе мигал монитор, рядом валялись бумаги, кружка докатилась до края, но не упала, будто сама комната ещё пыталась удержаться в норме.
— Твою мать… — сказал я, и колонка тут же решила, что это команда.
Её кольцо вспыхнуло мягким светом, и механически-вежливый голос, не к месту живой, отозвался:
— Включаю песню «Твою мать». Игорёк.
Через секунду из динамика полетело — чисто, бодро, как будто вокруг ничего не рушилось:
— Я вчера очень грустный сидел...
Я отвлёкся на миг — и боковым зрением поймал движение у пола. Майор уже не бился так беспомощно — его будто снова собирало для нового срыва. Он приходил в себя рывками, с хрипом, жадно хватая воздух. Когда я перевёл взгляд обратно, увидел его лицо целиком. Мента перекосило так, будто внутри у него довернули последний болт. Глаза налились кровью, рот свело, губы дёргались, а плечи уже собирались в новый бросок.
Я прикинул, чем встречать следующий рывок. Сместился, освобождая угол, готовый поймать его на противоходе и снова размазать по полу, но майор рванулся не на меня.
Он бросился на колонку.
На миг я даже не поверил глазам. Вместо того чтобы кинуться на меня, он дёрнулся к маленькой чёрной коробке с такой злобой, будто именно она минуту назад врезала ему в челюсть, сорвала погоны и спустила жизнь в унитаз.
Мент почти нырнул к ней, скребанул ладонью по линолеуму, схватил «Алису» и с рыком шарахнул ею об ножку стола. Пластик треснул, музыка захлебнулась на полуслове, но он не остановился — поднял её снова и долбанул уже об пол.
— Сдохни! — рявкнул он сорванным, чужим голосом. — Заткнись! Заткнись, тварь!
Это уже нельзя было списать ни на злость, ни на унижение, ни на мою двойку в голову. Его вело на звук — на сам факт голоса.
— Так вот на что тебя ведёт, — сказал я. — Голос.
Майор меня не услышал. Он лупил колонку, пока та не развалилась у него в руках на две кривые половины. Из динамика хрипнул обрывок фразы, и его дёрнуло хуже, чем от тока. Он взвыл, отбросил пластик и шарахнулся назад, мгновенно ища, откуда ещё идёт звук. Голова у него дёрнулась вбок, и за ней развернулось всё тело.
— Стоять, — отрезал я.
Я коротко подсёк его, поймал за ворот и, используя его же разгон, впечатал боком в край стола. Стол врезался в стену, бумаги взметнулись, майор захрипел, но снова полез — уже почти вслепую, упрямо.
— Да успокойся ты, — процедил я, вдавливая его обратно. — Ты уже опоздал.
Он дёрнул головой, щёлкнул зубами в воздухе и попытался вывернуться. Его тянуло рвать всё, что звучит.
В коридоре гремело — топот, крики, где-то хлопнула дверь. Отдел на глазах слетал с резьбы.
Одной рукой я перехватил запястье мента. Наручники сидели на нём справа. Я дёрнул их из чехла, щёлкнул дужкой, завёл ему руку за спину и жёстко довернул вторую. Он рванулся, выматерился в пол, попробовал вывернуться, но я был быстрее.
Я протащил его чуть вбок, к батарее под окном. Она была уже не из старых чугунных кишок, к которым в моё время можно было прицепить хоть грузовик, но на безрыбье сгодилась и эта. Выбирать в рушащемся отделе уже не приходилось. Я завёл цепь вокруг крепления, быстро защёлкнул второй браслет и дёрнул на проверку. Держало крепко. Майор оказался пристёгнут: мог только рваться и разворачиваться, но до меня уже не доставал.
Он всё равно не выключился. Лёжа на боку, скребя ботинком по полу, он дёргался на любой звук из коридора, будто его дёргали за леску в разные стороны. Из-за двери кто-то вскрикнул, и майор рванулся туда всем телом, натянув цепь до звона.
С оружием я закрыл вопрос сразу. Наклонился, отстегнул кобуру у него с пояса, одним движением выдернул её целиком, открыл клапан и достал ствол. Пистолет был тёплый, тяжёлый, хотя и не из тех моделей, что я знал. Неважно. Главное — теперь ствол был у меня, а не у бешеного мента.
Следом я прошёлся по его карманам. Нашлось служебное удостоверение. Я раскрыл его, бегло глянул и сразу убрал себе. Тут всё было просто. Даже если этот дурдом закончится прямо сейчас, ментовская ксива в таком городе открывает двери не хуже отмычки. А если не закончится — тем более пригодится.
Я ещё не успел переварить, что меня занесло на тридцать лет вперёд, а сверху уже свалилась вторая проблема — не мягче первой. Сначала чужое время. Потом чужой отдел. Теперь ещё и новая напасть: людей вело от любого звука.
Мир встретил меня не хлебом-солью, а ускоренным курсом по выживанию — без инструкции.
Я увидел на столе телефон. Аппарат лежал у края, экран светился. Тянуть я не стал: одной рукой держа майора на изломе, второй сгрёб мобильник со стола. Экран тут же вспыхнул ярче, и на нём вылезло что-то, чего в моём времени просто не существовало как класс. Надпись на английском и значок с лицом.
Одного взгляда хватило. Английский у меня был не для лондонских салонов, а для дела: понять накладную, вывеску, короткую команду, не больше. Здесь этого хватило. Face ID. Лицо. Распознавание по роже. Красота.
Майор снова забился у меня под рукой, потому что в коридоре хлопнула дверь, и его опять повело на звук. Я не отпустил. Дёрнул его за ворот и повернул к экрану, как кривое зеркало.
— А ну, не дёргайся, — жёстко сказал я. — Хоть теперь от тебя будет польза.
Он рванулся, зашипел, попытался уйти в сторону, но я держал крепко и подвёл телефон ближе к его лицу. Экран мигнул. Но на его морде уже цвёл тяжёлый фингал. А взгляд у него был такой, что ничего человеческого там уже не осталось — только голое, тупое безумие.
Майор снова дёрнулся, натянув наручники, потому что в коридоре что-то с грохотом повалили. Я бросил на него короткий взгляд. Инициативу я у него забрал полностью. Он был уже не противником, а закрытым вопросом. Теперь он мог беситься, хрипеть и рваться на шум сколько угодно. Решал уже не он.
Я выпрямился с пистолетом и прислушался к коридору. Там продолжали ломаться люди, мебель и остатки порядка. У меня уже был набор для следующего шага: ствол, ксива и одно главное правило.
Назад дороги уже не было. Если меня сейчас снова повяжут, то на «недоразумение» это уже никто не спишет. Оставался один вариант: не дать себя взять.
На случай такого ЧП у меня ещё с девяносто девятого был простой, жёсткий алгоритм. Связь. Оценка. Движение. Но сначала надо было понять, что за дрянь здесь командует.
Мысль оборвал мобильник.
— В Ростове все спокойно, спокойно, спокойно, – пропела мелодия.
Мент дёрнулся, звякнул наручниками, выматерился бессвязно. Надпись на экране была короткая и понятная: «Начальник».
Я нажал приём сразу, но отвечать не стал.
Из динамика тут же раздался мужской голос — тяжёлый, злой, сорванный. Он орал — и по делу.
— Ты где, мать твою, пропал?! — рявкнул он так, что даже майор у батареи дёрнулся на звук ещё сильнее. — Ответь немедленно, мать твою! Что у тебя там происходит?!
Я молчал. Пусть орёт.
— По области уже вводят режим ЧС! — орал он дальше, срываясь то в мат, то обратно в командный тон. — 102 лежит к чёртовой матери, в системе творится хрен пойми что!
Этого уже хватало. По области… Значит, это уже не один отдел. Это тираж. «Это» уже расползалось шире и быстрее, чем они успели моргнуть.
Я молчал и слушал, как на том конце человек пытается перекричать развал. Но договорить он не успел.
Сначала в трубке что-то резко треснуло, будто телефон ударили о стол или выбили из руки. Потом голос срезало. Дальше пошла возня, и уже откуда-то сбоку, не прямо в микрофон, донёсся рваный крик:
— Сидоров, отставить! Ты что, охренел?! Стоять! Стрелять буду!
Сразу после окрика из трубки пошло глухое, животное рычание. Следом хлопнули выстрелы, потом всё оборвалось в тишину, которую сразу перебили звуки борьбы: глухой удар, чьё-то сдавленное дыхание, скрежет, словно телефон тащили по полу или он сам катился под чужими ногами.
Я держал трубку у уха ещё секунду, но и без слов всё было ясно. У майора, похоже, только что не стало начальника. Карьера у человека кончилась резко, с треском и без оркестра.
Но важнее было не это. Картина была паршивее и сложнее. За дверью один голос срывался в визг, тонкий, надломленный, уже почти нечеловеческий, а другой — хриплый, злой, всё ещё пытался кому-то отдавать команды. Значит, здесь сходили с ума не все и не одинаково. Это была не просто массовая истерика. Но до конца я эту дрянь ещё не раскусил.
Телефон у меня в руке сдох окончательно. Я опустил его, и в этот же момент краем глаза поймал движение у батареи. Майор всё ещё рвался. Он уже вывернул плечо почти до хруста, дёргал корпусом так, что крепление батареи начинало нехорошо потрескивать. Ещё немного — и он либо разнесёт это к чёртовой матери, либо порвёт себе что-нибудь внутри, а потом полезет на меня.
Здесь нельзя было тупить. Либо я ухожу сейчас, либо через минуту придётся по-настоящему ломать мента, а мокруха мне была не нужна.
И тут всё наконец щёлкнуло. В коридоре повисла тишина, телефон молчал и… майор тоже резко притих. Он тяжело дышал, дёргал пальцами, косился стеклянным взглядом, но не рвался вслепую каждую секунду. А потом из коридора снова что-то грохнуло — и его тут же дёрнуло всем телом, как по команде.
— Всё. Понял.
Майор в ответ рванулся на очередной шум. Я больше не тратил на него ни секунды. Из кабинета надо было исчезать.
Я подошёл к окну, дёрнул занавеску в сторону и быстро оценил отход. Решёток не было — уже хорошо. Но кабинет располагался на третьем этаже, и это «хорошо» тут же сдулось наполовину. Через коридор идти — почти наверняка врезаться в таких же сорванных, только уже не пристёгнутых к батарее. Прыгать вниз с такой высоты — идея примерно того же уровня ума, что лечить головную боль кирпичом.
Во дворе подо мной как раз шёл свой маленький праздник порядка. Машина — светлая, городская, из новых, с гладкими формами — с ходу влепилась носом в шлагбаум. Шлагбаум стоял криво, капот был смят, а гудок орал без перерыва, длинно и тупо. Никто не выбегал это разруливать. Ни дежурный, ни охрана, ни просто любопытный идиот с улицы. Сигнал резал двор, а всем было уже не до него — или, наоборот, слишком до него. Из-за угла выскочило несколько крепких ребят, одетых по гражданке.
— Выруби звук! Выключи на хрен!
Вряд ли водитель слышал: он лежал лицом в руль. Ребята не стали церемониться и начали рвать машину — руками, ногами, всем, что попадалось. Один схватил кирпич, забрался на капот и начал бить по лобовому стеклу.
Я ещё раз прикинул варианты. Коридор — гарантированная встреча. Окно — третий этаж и к тому же толпа идиотов, которая будто разорвала машину на части, как стая бродячих псов. И толпа стремительно росла.
Получался жёсткий тупик, из тех, где оба выхода плохие, а выбирать надо сейчас. День держал планку: даже выход из кабинета здесь был задачей с подвохом.
— Отлично, — сказал я, глядя вниз на шлагбаум, машину и орущий клаксон. — Просто курорт.
За спиной снова звякнули наручники: майора дёрнул новый шум — быстрый, нервный цокот каблуков. Следом ударил женский крик:
— Помогите!
Я сразу решил: не лезу. В таком дурдоме спасать всех подряд — самый верный способ самому лечь рядом, только уже без права на вторую попытку. Но в следующую секунду тот же голос сорвался на такое, что дёрнуло внутри.
— Да чтоб тебя через коромысло и в дышло!
Я подобрался. Так не ругался почти никто. Точнее, вообще никто, кроме одного старого знакомого.
И в ту же секунду в мою дверь ударили с той стороны.
— Помогите! Борис Иванович!
Майор вряд ли теперь мог ей помочь. А я понял главное: ещё миг — и эта дура соберёт сюда всё лишнее, что только бегает по этому этажу.
Глава 4
Девчонка ломилась так, что пройти мимо — значило оставить её на убой. Логика «спасайся сам» закончилась там же. Я развернулся к двери.
За дверью снова закричали. Каблуки уже уходили дальше по коридору. Тянуть было нельзя.
Я рванул к выходу, дёрнул ручку — дверь не пошла. С той стороны её подпёрли. Судя по весу — телом.
Я ударил плечом. Дверь подалась на пару сантиметров, упёрлась во что-то мягкое и тяжёлое, потом снова встала. Я отшагнул на полшага, и плечо врезалось в дерево. Снаружи что-то тяжело поехало по полу, проход приоткрылся ещё, и я тут же продавил его корпусом до конца, вываливаясь наружу.
Снаружи царил чистый служебный ад. У стены валялся мент — видимо, именно его я и сдвинул плечом. Чуть дальше, в полосе белого коридорного света, двое сорванных ментов ломились на молодую сотрудницу. Она пятилась, сбивая каблуками ритм по плитке, и визжала так, что только сильнее раскручивала этот дурдом. Один уже тянул к ней руки, второй заходил сбоку, дёрганый, с перекошенной мордой и пустыми, бешеными глазами.