В центре событий

Предисловие.

Нравится фраза Рэя Дугласа Брэдбери: «Я получил образование в библиотеке. Совершенно бесплатно». Из разных стран, поколений, разной веры мы, а образование одинаковое – саморазвитие. Нет устойчивого желания «выходить в тираж». Не совсем поэт, немного прозаик, а если точно – любитель литературы. Но летят дни, рукописи по папкам, возможно пришло время оставить след на земле.

Почти сорок лет занимался малоэтажным строительством. Много объехал деревень, посёлков городского типа и садовых некоммерческих товариществ, то есть СНТ – лишённая эмоций официальная аббревиатура. Они, СНТ, тоже деревни, уменьшенная копия только: те же дворовые собаки, дороги с выбоинами, с печным отоплением дома, поленницы дров на участках. В названиях селений чётко видны ум, жизнерадостность, нрав предков. Мокрое, Дурыкино, Горбово, Брыньково. Как образовалось название Горбово понять не сложно – деревня расположена на высоком холме. А Брыньково? От названия веет радостью, общим деревенским праздником на Святки. С юмором жили наши предки, знали, как лингвистически развивалось каждое слово и где его начало – речка, имя первого поселенца, а то и шутки ради. «В начале было Слово…» Ничего не изменилось с тех далёких библейских времён. Наше человеческое сознание без слова жить не может. Даже не так – сознания, как совместного знания, без слова не существует. Это, всё-таки, дилетантские размышления сельского жителя о собственном бытие, о жизни соседа и земляков с параллельной улицы. Моё личное убеждение, но не утверждение, что определение «деревня», произошло от слов древний и древо, а не от действия – расчистить поле от деревьев.

Жил в городах Москва, Дмитров, но душа всегда стремилась на родину, где ещё жива родословная связь, где есть ещё сады, дома, хозяйственные постройки, мостик через речку, сделанные руками, уже почивших деда, отца. «Что хорошего может выйти из деревни?» «Болдинская осень» может появиться. Болдино, где литератор был вынужден погрузиться в работу, так как в России введён карантин из-за эпидемии холеры и на дорогах стояли кордоны. Великолепное и тихое, затерянное в лугах имение Тарханы явило миру шедевр. Лаконичные вопросы: «Кануло? История?» Когда расспрашиваю ровесников, уже состоявшихся в профессии людей – где родились, где крестились – всегда слышу один и тот же ответ: «Все мы, мегаполисные, в каком-то поколении из лесной деревушки.» Можно много описать явлений в художественной форме, которые мы потеряли, перебравшись в города. Некоторые: проснулся утром, форточку открыл и уже на свежем воздухе; кусты смородины весной, когда лист «выходит», источают ароматный лечебный запах; деревенские, слава Богу, еще здороваются друг с другом на улице, в магазине, прогуливаясь; лайнер, если летит, то высоко, гул еле слышно; женщина, пока идет от остановки до дома, приобретает естественный цвет лица, здоровый, румяный.

Пишу на белом листе бумаги, как пропагандист деревенского образа жизни. Немного похоже, но больше сравниваю, практичный разум строителя умеет считать деньги, трудодни, просчитывать последствия от правильных решений. Строил дом знакомому. Он нуждался в жилище и у него был выбор – однокомнатная квартира в городе или двухэтажный дом на природе. Сумма, что он имел для приобретения жилья одна, неизменна, а стоимость квадратного метра отличалась в разы. Он выбрал дом. Не жалеет: большой в полный рост подвал; картошка, белокочанная капуста, клубника под окном; маленькая дочка гоняла по первому этажу на трёхколёсном велосипеде, как по велотреку. Знакомый не крестьянин, механик автогаража, но хозяин. При существующих технологиях в доме можно создать более комфортный быт, чем в квартире, если не лениться. Самое главное для меня – город уменьшает размеры личного пространства. В деревне, поставив себя в центр, можно обвести окружность радиусом пятьдесят метров и ни души – красота, покой, никто не мешает стать самим собой: огородником, садоводом, культуристом, никто не подглядывает, не подслушивает, не даёт неуместных советов. Божественная свобода!

На сегодняшний день деревни, во всяком случае в Подмосковье, не такие уже заброшенные, как 10-15 лет назад. Возвращаются люди на село: пенсионеры на свои дачи, дети на каникулы, на какие-то семейные праздники собираются родственники во дворе шикарного коттеджа шашлыки пожарить. Пока они все обыватели, отдыхающие. Чем никак, лучше так – постепенно, с отпусками в городе, с улётами на отдых в Арабские Эмираты. Ещё лет десять назад было по-другому, чтобы увидеть запустение не пришлось бы уезжать на вологодские просторы, или в псковскую глубинку. Деревня моей родни в пятнадцати километрах находится. На сто пятьдесят домов оставались зимовать не так давно только три жителя. По вечерам непоздней осенью, когда грустно смотреть на закат, когда все дневные дела переделаны дед семейства Колыбашкиных выходил петь песни за калитку. Никто ему не мешал голосить. Автострада далеко. Коровы вымерли, как динозавры, не слышно мычания. Молодёжь со своими громкими музыкальными центрами разъехалась по квартирам. Пел дед песни своей молодости. Мелодично у него получалось, голос по всей деревне разносился. Слушали его вязы столетние, травы полевые, две мышкующие кошки, возможно кабаны в лесу. Много песен знал, долго шумел, часа на полтора деда хватало, пока не уставал. Уходящее время, так погибала его деревня и он вместе с ней. Родные не смогли забрать деда в город. «Где моя бабка представилась, там и я дышать перестану, точка».

«Золотая» моя супруга с большого областного города. Существовала возможность переехать в новостройку на девятый этаж с видом на Волгу. Потом выучится на водителя трамвая и получился бы полноценный горожанин – работа, квартира, спать. Не уехал. Почитаемый мной писатель Василий Белов восхвалял деревню и жил в ней. Глядя на то, что происходит с селом, он говорил: «Деревня не умерла, она вознеслась на Небеса». С этой фразой писателя не согласен. Деревня затаилась, притихла, уменьшилась в размерах до хуторка, затворника, испуганная, брошенная, преданная людьми, не верящими в природу. Взаимосвязь очень простая – не будет природы, только тогда исчезнет и деревня, не раньше. Отношение к флоре и фауне обязательно изменится. Сама Земля это сделает: ливнями, неурожаями, ярким Солнцем, всей своей мощью. Люди опомнятся, ведь природа живая. Знаю художника-самоучку, выросли на одной улице. С детства он увлекался рисованием. Подрос, попытался писать красками, учился у мастеров живописи. Ставил перед собой копии картин Рембрандта и Шишкина, вырезанные из журнала, и пытался повторить. Через три года стало получаться. Его копии по красоте исполнения не отличаются от оригинала, пишет и свои картины. Он никому, как художник, пока не известен – работает охранником, за водой ходит на уличную колонку, по субботам топит баню. Его личный архив картин уже большой. Полотна в его доме висят на всех стенах, на дверцах шкафов, на потолке, рядами стоят в чулане. Так оживает современная деревня, точечно, лампадками, через новые таланты, через людей, которые любят работать не за деньги, а по доброй воле, от души, потому что интересно, увлекательно, до полного отключения от суеты окружающего, пресыщенного техникой мира. В деревне Хорошилово открылась гончарная мастерская. Воспитательница детского сада вяжет уникальные детские игрушки. Где-то кузница заново начала стучать. А в деревенской столярке местный умелец делает из дуба деревянную посуду. Нет, деревня не вознеслась, она затаилась на время. Большие реки начинаются с незаметных родников. Источники уже забили. Предисловие можно завершить четверостишием.

Деревня моего отца теперь урочище.

Сожгли фашисты до последней избы.

Там мои корни, там моё отчество,

Колышки моей памяти. Столбы!

Я поэт.

Я поэт.

В голове привет.

На столе ручка,

Листочков кучка.

Втыкаю глаза-вилы

В жизненные картины.

Я поэт.

Голова совет

Беспомощный.

Пишу,

И пляшу сердцем.

Пишу,

И ничего не надо,

Ни солнца, ни града.

А стройные ножки

И губки-брошки

Забыты на время.

Я дергаю стремя

Слогов,

Слов,

Строчек.

Я поэт.

Как Есенин?

Нет.

Маяковский?

Бред.

Я сам по себе поэт.

1986 год.

Август 1991 года. Таланты людей. Они восхитительны. Сочинение музыки. Написание картин, полотен – Абрахам Янсенс, Ян Стен, Леонардо да Винчи. Когда вхожу в состояние под названием «творческий процесс», отчётливо понимаю, что к чему-то присоединяюсь. К фантастическому облаку, памяти предков, разуму человечества, ангельским мирам. Вернадский называл это – ноосфера. Свой талант стоит развивать. Надо трудиться, как на цветочной клумбе, освобождая её от сорняков, песен сирен, лживых химер, миражей. Философ Руссо отдал всех своих детей в приют, а писал педагогические трактаты – сорняк, целое поле сорняков. Гениальный Сальвадор Дали. А в жизни? Эпатаж, грехи. Талант, приложенный к страсти, увеличивает страсть, но не одарённость. Так нельзя – духовно опасно. Стараюсь, раз за разом, по тонкому тросу канатоходца, чтобы не сорваться. Трос ведь натянут. Есть начало, есть и финиш. Что выберешь, так и жить будешь. Выбираю путь, тропу, натянутую струну, чтобы звучала.

Напиши мне художник картину,

Чтоб смотрел на неё отдалённо.

Незаметно, как сквозь паутину,

Как прощаясь, зовуще, влюблённо -

У богатых такая бравада,

Повторяю, за ними послушно,

Деревенских закатов не надо,

Монастырских развалин не нужно.

А свиданье с оттенком измены.

А невинность на фоне постели.

И приют на краю Ойкумены.

И дыхание в умершем теле.

Покажи сотворение света…

Я зашёлся. Я требую много.

Потому, что наложено вето

На любовь и на веру, на Бога.

Напиши мне художник за плату

На холсте дорогую супругу.

Иль с проклятием, или в награду,

Или как гейшу, или подругу.

Созвездия. Ночь. И ничего не надо.

Бывает так, что я один на свете.

И ждет меня достойная расплата

За то, что думаю, что на земле, что ветер…

Не всё пройдёт, как жизнь у Соломона.

И что останется для времени не важно.

Вот потому дойти до Рубикона

И императорам, и их прислуге страшно.

Тревожит мысль – я изменён отныне.

Я чересчур предрасположен к боли.

И к мёртвым – Монтескье, к Екатерине,

И к современникам, упавшим поневоле.

Мечте о вечном никогда не сбыться.

Любовь умрёт, вселенная спокойна…

«Летит, летит степная кобылица…».

Всегда потери, увяданье, войны.

Не правит миром заповедь Христова.

Какой разлад! Я ж голосил в купели.

Душа, наверно, просто не готова,

Всё принимать, как есть на самом деле.

Созвездья. Ночь. И ничего не надо.

Сентябрь 1991 год.

Июнь 1992 года. «Есть только миг между прошлым и будущим. Именно он называется жизнь…». Строчки из красивой песни. А я скажу: «Ах, прошлое». Такое израненное, с ошибками, но такое сладкое. Ведь оно собственное, исключительное, неповторимое. Было. Камешки в кармане, самодельная рогатка в руках. На серьёзную охоту вышел в лес пацан. И такое: вокально инструментальный ансамбль без названия, мы на репетиции, песни про несчастную любовь. «До чего ж я невезучий…». А под окнами, к проходной фабрики, идут девушки из цехов. В цветастых платьях. Останавливаются. Поднимают голову. Слушают музыку. Кто со вздохом, кто с улыбкой. Нет, не обмануть сердце. И в прошлом оно ликовало, билось. Чем хорошо то, далёкое, разноцветное, разное? Сегодня, сию минуту, в этот миг есть терпение, преодоление, пот, нагрузки, боль, слёзы от неотвратимости бытия. А тогда, тридцать, сорок лет назад? Всё стерлось, прошло плохое. Воспоминания остались. Прошлое похоже на будущее. Лишь эскизы, зарисовки, наброски.

Май. И жена. И совсем не расстроен.

Взять за плечи, пойти. И потише…

Будет сфинкс ещё новый построен.

Новый Гёте элегий напишет.

Чмокнуть в щёку, теперь не геройство.

Было время – дарили полмира.

У весны незаметное свойство –

Мне оставить привычки эмира.

Жизнь свою и всё царство в придачу!

Через столетие его завоюют.

Вижу – процессия, стелы, я плачу.

Её кто-то в лоб, охладевший, целует.

И всё равно – весна на закате.

Римские схватки – жаль, что былое

Первая истина – женщины ради.

Ради себя – откровенье второе.

Милосское чудо? Вальпургия ночи?

Байрон мечтал: для дам одним разом…

Я ж не великий, задумчивый очень.

Привыкший к жене, и к скромным рассказам.

Сентябрь 1992 год. Техника. Технологии. Подводные лодки. Атомные станции. Электронные сети. Что они значат без человеческих отношений? Всплыло, вспомнилось. Друзья посоветовали одному поэту, когда у него умерла жена: «Купи телевизор.» Немой крик в пространство, к статичным и красивым звёздам. Мы кто? Зачем живём? От технологий уже не продохнуть. Очки полезны для близорукого, но одни. Зачем ему пять очков на носу? Бред, болезнь. Погружены сознанием в смуту. Дыхание ищет послегрозовой воздух, босые ноги – прохладу утренней росы. Тянет, влечёт, от трактора и электричек к Божественным состояниям души. Любовь необходима. Вдохновение нужно. Телевизор вместо дорогого человека. Это как? Получается – «И в гуляющей толпе одинок». Простая философия от земли. Без заумных слов, без вычурных и сложных предложений. Неужели равнодушие к ближнему навсегда? А заповедь? Молитвы в одиночестве, без собора. Пали дальше некуда. Джунгли. Первобытный строй. Но влечёт в высь. Лишь бы оторваться от мерзости запустения.

Куда пойти? Куда податься?

Любви не горсть – не выпьешь море.

Ведь мне с тобой не целоваться.

И под венец не нужно вскоре.

Мне бесы шепчут: «Не мадонна».

А сам я знаю – поднебесна.

Пройдёшь, посмотришь – бесподобна.

А вспомню ночью – интересна.

Ты на картине «Незнакомка».

Звезда салонов в самом деле.

Вуаль. Улыбка. Чутко. Тонко.

Поэт и страсть. Балы, дуэли.

Я представляю. Мне осталось…

Обрывки снов. В дали – «Создание».

«И глаз осенняя усталость…».

И разрушенье мирозданья.

Ты не шедевр, ты – искусство.

Не описать венец творений.

И от того на сердце пусто,

Что не умею, я не гений.

Не надо чуда, встречи тоже.

Знакомство вечного фиаско.

Простая память ласк дороже.

Такая грусть, такая сказка.

1 февраля 1993 года. Отчётливо помню. Лежал на диване, руки за голову. Размышления о вечном, о насущном, разном, прекрасном, греховном. Окно не зашторено. За окном ночное небо. Звёзды. Полнолуние. Да, та самая Муза. Та лёгкая сила. То неуловимое нечто. Выражаясь стихом Есенина: «Ах, у Луны такое. Светит, хоть кинься в воду.» Недолгая жизнь у поэта. У настоящих одарённых поэтов: Пушкина, Лермонтова, Маяковского, Есенина трагический уход. На Чёрной речке. В гостинице. Перечисления излишни. Чем поэты так мешают миру? Почему их боятся, имеющие оружие, сильные мира сего, но всё равно, миряне? Ручка. Рукописи. Не богатыри. А надо же – выстрел. Настоящий поэт – немного пророк. А пророков в мир, к людям, посылает Творец. Видимо, так. Страх, что они не от мира этого. Неизвестное, новое, непонятное, неконтролируемое. «Если можешь не писать, не пиши» фраза из письма Льва Толстого. Иногда, не могу не писать.

Мне просто не спится. В часы вурдалаков,

Минуты раздумий – минуты печали.

Влюблённого взгляд всегда одинаков,

Что в самом конце, что в самом начале.

Кому-то обитель, кому-то темница,

Бессмертное чувство к придуманной леди.

Ведь только словами легко говорится,

Мол, как-то случилось, мол, где-то на свете.

Готовится быстро в таком разговоре

Для рыцарей, братьев, холопов лекарство.

«Была и доступна. Была и в фаворе.

Не помню лишь время, не помню и царства».

Рука трепетала на кавалере…

Сердце моё разрывалось на части.

Клянусь, я погибну, в цепях, на галере,

Если скажу, что был не причастен.

За поклонение положена кара –

Ламанчской знати подчас одиноко.

Какие мысли терзали Икара

После подъема, я знаю немного.

Ночные виденья. Ночные пейзажи.

И с ними тихонько пришедшая мука.

А я безмятежен, обрадован даже,

Как будто встречаю пропавшего друга.

1995 год. «А я иду, шагаю по Москве…». Ведь действительно, то время, как мезозойская эра. И Москва, та – весенняя, умытая дождиком и поливальными машинами. Мы, тогда молодёжь, максималисты. Может это здорово? Если восторги, любовь, романтика, то на самом пике, криком или звонким смехом. Без всякого страха, что осудят обыватели, прохожие, полные женщины с авоськами. Всё контрастно, в красках, радикально: асфальт чёрный, здания громоздкие, небо синее, походка спортивная. С каждой красивой девушкой хочется познакомится. И тут же, на клумбе, сорвать для неё ромашку или гвоздику. Люди вокруг. Их много. Все идут по своим делам. И пусть, всем им привет и до свидания, и всего доброго. Мир большой. Всем места хватит. А я свободен. Иду. Почти лечу, вдыхая полной грудью.

Мамочки, ну прямо мамочки!

В плену.

К губам кокетливые ямочки

Открыто льнут.

Не поднебесная, глядит из лоджии

На шик машин.

И утро летнее в глаза положено

Окном большим.

Неописуема, ужасно дальняя.

Я не могу!

Глядит на мир, как на страдание,

Как на войну.

Букетом дня расстреляна.

Ну и дела.

Как будто, вдруг, не то растерянно

Увидела.

1983 год. Ещё не воевал. Служил в армии, участвовал в общевойсковых учениях, но в боях не был. Не жалею. Дал Владыко Христос время для познания мира, ценностей, безумных страстей, покаяния, молитвы. Война – последняя стадия человеческого умопомрачения. Не хочу! Не приемлю! Но придётся, неизбежность приходит со стороны. Окружены ворогами, супостатами. Но главный враг внутри сидит. Странно человек устроен. Когда сильно больно, физически больно, куда-то уходят: гордыня, ненужное геройство, зазнайство. И дух, человеческий дух, как бы уже не первичен, нет духовных сил своей волей сопротивляться боли. Требуются скорая помощь, лекарства. Уходят физические муки, день их нет, месяц, всё забывается, и снова-здорово. Так у отдельного человека, так и у стран. Горько – история ничему не учит. Нет опыта сражений, а у старшего брата есть. Он воевал в Афгане. Контужен, ранен. Он не любил вспоминать про войну, но с удовольствием вспоминал горы, горные ручьи и реки, нерусские пейзажи чужой страны. Таким мне брат и запомнился. Не солдатом с автоматом на перевес, а путешественником, любующимся большой долиной в длинном ущелье.

«За дувалами каменный зуб

В белый хлопок прёт на рожон».

Друг мой, друг мой, Юсуп,

Хорошо говоришь, хорошо!

«Величава скала в облаках.

Её дни оставляют в покое».

Красотища, наверное, ах,

Это древнее, это такое…

Ощущал ты, я верю, я ве…

Крупный глаз огнестрельного бура,

Как стелилась пальба по траве,

Высохшей, возле Кабула.

Говоришь ты: «Какая разница.

На такое глядел в изобилии».

Правильно, сегодня мирная пятница,

А тогда вторник стрелял из пыли.

Ты сидишь. Загорел. И у шеи

Точкой пулей в упор обожжён.

Улыбаешься: «Гора днём хорошеет».

Друг мой, Юсуп, хорошо!

Лето 1997 года. Спустя 28 лет. 2025 год. Вчера. Смешно и не очень. Ажур мысли в абажуре дня. Дорогая супруга позвонила, сказала: «Пятница, уже как праздник. Я пятницу уже с утра люблю.» Как же надоел этот материализм, бессмысленные «-измы» тем, кто непосредственно с ними контактирует. Увы. Хождение по заколдованному кругу, бесконечное движение, утомляющее. Стояние возле пустого колодца в ожидании воды. Очередной поход ещё к одному миражу, когда все прежние миражи бесследно растаяли. Медицинский диагноз этому явлению – изнурение. Болеем. Так надо. Зато при тяжёлой болезни, все химеры из сознания улетучиваются, улетают, отрываются от человека, от социума людей с криком, с болью, пытаясь вернуться. Как живая нежить, даже очень живая. В школе учительница при очередном фотоотчёте расплакалась – смартфон у неё завис. «А что теперь делать?» Что делали и раньше другие люди, наши предки. Чтобы выйти из заколдованного круга, сначала надо остановиться. Выбрать линейный путь, с целью. Вернуться к библейскому мышлению. Попробовать поискать полные колодцы, их уже много. Бог всегда творит свой параллельный мир – людей, события, смыслы. Любоваться природой, играющими детьми, походкой женщины в весеннем наряде, развивать свои таланты, а они есть у каждого, более увлекательное занятие, чем миражи. Исцелимся с Божьей помощью, и это – не невозможно, неизбежно. Верить надо.

Недоволен миром каждый,

Но в тоже время хочет жить.

Бедуин уронит: «Такова жажда».

Мудрец добавит: «Не стоит ворошить».

Веками поют поэты: «Я не свободен.

А Господа любовь – рыдание страны».

Но песнь кончается, и ничего вроде,

И свобода – привилегия сатаны.

И Человек ходил, и молвил: «Свет Я миру».

Но, ведь ослепнешь, глядя на Светило.

Так ложь иль правда? Почесть командиру?

Или прощал нам? Или прощался мило?

Что лучше, быть или не быть?

Кому плевать, вот тот и не был вовсе.

На ход бессмертных смертным нечем крыть.

Ответы все в шекспировском вопросе.

О любви писал Мопассан.

И от болезни сошёл с ума.

Я повторяюсь, как все: «Я сам».

И будь, что будет – тюрьма, сума.

Цветаева шла по зоне табу.

Печальный венец её петля.

Я буду точно лежать в гробу,

Для вдохновлённых шеренгу для.

Там мудрый Пушкин, фатальный Блог.

На это вече попасть я рад.

Я их попрошу написать эпилог,

Где чудный свет, где Рай не ад.

Кому нужны без Земли Небеса?

И Он без людей совсем не Господь.

Но я не могу сказать в глаза,

Что дух конечен и вечна плоть.

Я не могу, как поэт, с высока,

Высечь на камне: «Ему от Вольтера».

Неизменённый я, блудный пока.

Не льстец, не глашатай, я зритель портера.

1 сентября 1997 год.

Лягу спать на новом месте.

Страхи разум не туманят.

Сон приснится о невесте -

Буду ждать, не буду занят.

Хватит жеста, хватит вздоха.

Вслед за первой кавалькада.

Шумно. Праздно. Будет плохо.

Поутру будильник надо.

На повтор имею виды.

Сон приснится о расплате.

Мэтры! Лорды! Без обиды.

«Лайлы» бреда! Бога ради…

Январь 1998 год.

Для актрисы Ким Бейсингер.

Прелестная дама с красивой обложки.

Коснуться изгибов – бесценная нега.

И формы от блюза, и модные ножки,

И млечная россыпь, и паданье снега.

Она примелькалась, она необычна.

Она заводила фантазий у страстных.

В Америке, стильна, актриса – отлично.

Приедет, беседа, автограф – опасно.

Забывшись, в уюте восторгом томимы.

И будет: «Простите, я в роли, мне рано».

Звезда не моя. Мне пора в пилигримы,

В закаты Непала, где Бог и нирвана.

Одежды монаха пока не одену,

Заманчивы очень все стороны света.

Я вырежу фото, повешу на стену.

Её миллионы дешевле, чем это.

14 февраля 1998 год.

Июнь 1998 года. Я думаю. Иногда думаю. Я иногда думаю, что умею думать. Мыслительный процесс. Логические цепочки. Современная логика – одна из ипостаси Бога Живого. Переводится, как Силы Небесные. Способность размышлять, думать – дар, даром. Не каждый награждён таким подарком. Стандарты, законы, схемы поведения, тренинги, которые до поры до времени, пока не начал голодать. Это не про «думать». Политические технологии временны, а значит никчёмные – это всё, на сегодня, пожалуйста. Как «Чупа-чупс», как реклама, мода, изменяющаяся, нестабильная, смешная, эпатажная, противная. А, так, чтобы надолго? Пирамида фараона на фундаменте-мегалите. Чтобы от рождения до глубокой старости на знакомом берегу реки. Это Разум Христов. Лично, статично, радостно и, обязательно к исполнению, потому что Вершина, Джомолунгма, Божественная Мать, Разум Христов. Он не даёт сойти с ума ни отдельной личности, ни обществу в целом. Возвращение к Божьей заданности, новизне, взрыву в сознании. Когда химеры разлетаются в разные стороны, в клочья. И начинаешь видеть… Восход, бабочек, Полярную звезду, пленительные формы женской фигуры. Начинаешь читать основательного Монтеня.