В центре событий

Давно не писал я мудрые вирши,

А глупые фразы летят. И летели.

Дождь обыкновенный прошёлся по крыше.

Я им вдохновлён на самом-то деле.

А Сократ? Набрёл на мудрость внутри.

А Шекспир? Он выдумал драму сам.

Я верю в Христа – раз. В бесконечность – два. Три…

Я гадалки на вроде, или вроде Нострадамуса.

Не по плечу мне махать крылами.

Не Ангел. И чёрт ещё не по плечу.

Убоги мы, продажны. Ладно, Бог с нами!

Я обещаю, я полечу.

Кто следом, в шлейфе не пожалеет.

Как птицы в странствия, за горизонт.

Смотрю туда. А кто не смеет?

Там тоже дождик, и чей-то зонт.

Август 1998 года. Давным-давно. Нежные, ещё не обременённые бытом отношения. Две недели в разлуке. Под конец ожидания – жажда впечатлений. Жажда любви, как после перехода по сухой пустыне. Скоро ли колодец, наполненный холодной водой? Это не о себе. Про риторическую, влюблённую пару. Он и она. Так банально, так первозданно. У всех народов одинаково. У отдельных молодожёнов, у двух личностей исключительно. Шумный пригородный вокзал. Молодой парень быстро расплатился с водителем такси.

Это что-то! Дождаться, как последнего вздоха,

Бегущую ко мне с электрички.

У меня нетерпение, а у неё грация.

Всё восхитительно, всё по привычке.

Высокое «до», в разрезе, в запАхе.

Потом, в антракте, оркестр грубый.

Ну, а пока на перроне, на плахе,

И жду пощады, прощенья, губы.

И в голове, странно – берёзы.

Зачем и чему альтернатива?

Пускай не к месту, пусть легкие грёзы.

Зато не дева, а просто дива.

Побудем вместе и восвояси.

И люди скажут: «Бесстыжие, право».

Не им, не прибывшим ни в коем разе.

Себе истому, намёки, браво.

Январь 1999 года. Ездил ли в Америку, в большой Нью-Йорк? Не приходилось. Контраст между подмосковной деревней и мегаполисом сильный. Далеко Америка. Дорогой путь. И не понравится, так думаю. Не соединяются страны. Проходящие мимо друг друга, в метро, в полшага, не встречаются люди. Геометрия Лобачевского – параллельные прямые не пересекаются. Как электрические провода на фарфоровых изоляторах. Когда провода не соприкасаются, бытовые приборы шумят, стойкий рабочий ритм, работают. А схлестнёт их ветром – короткое замыкание. Вспышка. Взрыв. Шок. Электричество в действии, реальность, откровение. Влюблённость поэта, тоже короткое замыкание. Ощутил аромат духов, тонкий, воздушный, вкусный. Взглядом поискал и растерялся. Люди, обыкновенные люди. Не к кому привязать изысканный запах. Такие духи у благородных особ. Я из простого мира – деревянные заборы, тропинки в поле, рабочие комбинезоны, автобусы семейства ЛиАЗ. В деревне рояли встречаются редко. Некому их настраивать. Но случаются исключения из правил не сливающихся миров. Видел – выходила брюнетка из автобуса.

Всё. Нет сил. Простите.

Видимо так рождается цунами,

Случайная катастрофа, на Парадиз-Сити,

Зимой, со мной, увы, не с нами.

Я слушал когда-то музыку Листа.

Я видел – Вы шли впереди похоже.

И Ваш город, и ваш голос, и сердце неистово,

И далёкое Небо, и я тоже.

Не удивляйтесь! Эпистолярно

Всегда получается более нежно.

Конечно, без спроса, конечно, коварно,

Зато загадочно, ветрено, снежно.

Я смотрел на Вас и вспоминал,

Монтекки и Капулетти, «Алые паруса»,

Эпоху Да Винчи, вкус вина,

И почему у любимой восхитительные глаза.

Я стоял когда-то одиноко у океана -

Теперь я знаю, чего не хватало.

Прошла невеста, из света – Диана,

Как клёкот, как нота, как сон улетала.

Грезилась уже свобода курорта,

Лирика чеховского романа.

На это движение ответила гордо –

Влагой, появившегося на глазах тумана.

На стул присела, как захотела.

В процессе ссоры, всегда в процессе.

И взгляд не отвести танцующего от тела.

И слов фуэте только в принцессе.

Вдруг, в повороте, та недотрога,

Былая, влекущая «обворожи».

И сразу прогулки, и длинная дорога,

И никто не нужен, и ничего не скажи.

Было бы можно, я б не дышал.

Вечернее будущее у скандала.

С Неба возвращалась испуганная душа.

В буднях, в быте её так не хватало.

16 января 2000 год.

8 марта 2000 год. Существует ли оно, одиночество, в реальности? Простое перечисление, выраженное, одним словом. Боль. Небо. Кот. Печка. Снег. Светильник. Здания. Уроки. Гитара. Мысли. Книги. Велосипед. Прогулки. Ужин. Сон. Дрёма. Рыбалка. Молитва. Огород. Вода. Дороги. Как мало написал, но как много уже всего. Мир заполнен. Плотно упакован. Нет ни йоты пустого пространства. «Свято место пусто не бывает». Почему тогда накатывает одиночество? Периодами, как зубная боль, как нехватка воздуха у ныряльщика. Социальное существо человек разумный. Мне много, что надо от людей. Доски, станки, инструмент, общение. А как выстраивать отношения? На какой основе сближаться с себе подобным. Тяжёлый диссонанс – прочитанное от начала до конца Евангелие и реальный мир человеческий. Не осуждаю тех, кто не выдерживает социума, спивается, замыкается, уходит. Царства им всем Небесного. Сам на грани взлёта или нирваны. Состояние гота – ни жизнь, ни смерть. Нет, это не одиночество – ожидание взрыва, аннигиляции.

Невозможно выразить одиночество

На земле страдающего Отечества.

Когда в праздничных залах «высочество»,

И в тёмных лимузинах купечество.

Неужели, что выбито перьями,

«Терпеливым достанется царское»,

По курганам ляжет потерями,

Колыбельной останется сказкой?

Православный с надеждой в храме,

Что вечен закон ипостаси,

Чтобы была Голгофа и кровь в ране

И покаяние в ловеласе.

Нет того, что миром не проклято.

О Святых по привычке покойникам.

К нам Святые приходят инкогнито,

И уходят под крики разбойника.

Тяжело Воскрешение новое.

Не подняли и то, что даровано.

У страны состояние вдовое,

И сердце моё обворовано.

2000 год. «Поехали!» Так сказал космонавт Юрий Гагарин. Слово стало популярным в советских газетах. Теперь это мем в интернете. Как печать уже в памяти народной. Беру ручку, чистый лист бумаги и тоже пишу: «Поехали!». В неизведанное, в непонятное, внутрь себя, во тьму сознания. Что там? Космос, пустота? Звёзд мало, не как на Небе. Эпизоды жизни вспышками. Горечь детских впечатлений. Непослушная юность. Омрачённая опытом зрелость. А радость? Где потерялась? Было. Первая любовь, её лёгкое платье в тюльпанах. Ребёнок родился. Зима, саночки, хруст снега. Жизнь проходит. Жизнь одна. Душа во тьме сознания одинока. Что останется? Ученическая школьная тетрадь в клеточку, песня, сборник стихов. Так мало! Горсть песка для песочных часов.

Не схожу ведь с ума от одиночества.

И дома, и в гуляющей толпе одинок.

На какой странице обо мне пророчество?

Откуда знают, что будет толк?

От непонимания потихоньку плачется.

Когда грусть подступает, то песни пою.

Лишь кто-то невидимый, убийца или захватчица,

Знает, ради чего я насмерть стою.

Я могу и не выдержать положенного креста.

Сколько их, милых, сломавшихся на погосте.

Думаю, зачем нужна недосягаемая высота,

Если не ждут, и не зовут в гости?

На пике, на вершине место лишь для одного.

Сердце знает, там Господа нет.

Другая причина у одиночества моего,

Я верю, что ото всюду божественный свет.

Придёт срок, меня встретит Один.

С большой радостью, совершенно без лести.

Я Его спрошу: «Ты Господин?»

Он ответит: «Нет. Просто мы вместе».

После посещения Усадьбы Лермонтовых.

Бабушка безбожное приказала,

Спас Нерукотворный вынести, вы…

В хлев, из сердца, из жизни, из зала,

За траур склонённой своей головы.

Были переживания, радость… Было

До мистики двести шагов.

Лермонтова не пуля убила,

А скопище невидимых врагов.

Лучше, если бы осталась вдова,

За славу благодарные потомки.

А так: восхищение, бессмертие, слова

И знание, что близко мир тонкий.

Картины, мундир, стол – не иначе.

Иначе только – деревня, запой.

И пусть выносят, пусть стреляют, пусть плачут,

Зато и следующий решится на бой.

Усадьба, юдоль, печаль, причал.

Поэт не ушёл – за окнами лица.

На убийцу утром он не кричал,

Даже не успел разозлиться.

«Он подражал. Ему подражали.

За яростью Байрона Пушкин, за ним…»

У экскурсовода руки дрожали.

«Молод. Трагичен. Красив. Гоним».

2000 год.

15 августа 2000 года. Не верю. Прямо по Станиславскому. Вживаясь в роль. Словам грешных смертных людей. Сам такой бываю. Говорливый, некрепкий, не цельный. Верю Богу, Всемогущему и Милосердному. Давно ли? Пионер, комсомолец. Изумительный поэт Маяковский на уме, как вершина. Тогда, в юности. Поэма «Владимир Ильич Ленин» по школьной программе, а ещё «Товарищу Нетте, пароходу и человеку». Люди воспитывали, учили. Господь всё изменил, поставил на ноги. Есть у меня стихотворение «Мой ангел в шоке». Видимо о том времени, о легкомысленной юности. Прошло, рассеялось, дым от костра. Стоял однажды на Литургии. Рядом молилась женщина. Чистенькая, опрятная старушка. Лёжа молилась. Почти всю Литургию лёжа, на каменном полу, молилась и плакала тихонько. Это было чудо. Необычное, незабываемое, нестрашное. Под пение молитв женскими голосами, тогда подумал: «Я так не смогу». Может когда-нибудь, в белом соборе в честь Святого Георгия Победоносца, с 900-летней историей, рядом с Великим Новгородом. Да, чудеса с каждым человеком случаются. Надо уметь их замечать. Душа тогда обретает крылья.

Чувствуется, что озарение скоро.

Даже время отяжелело.

После немого укора,

Пресвятая Дева меня пожалела.

За мысли о никчемности существования,

За продавшего из-за червонца друга.

Удивительно! Приготовлен заранее

Выход из заколдованного круга.

Через многие километры колокола.

И скоро недосягаемость звёзд.

И жизнь осточертевшая – была.

И совсем уже не страшен погост.

Ясности – на тысячу лет.

Влюблённость обязательно подарю,

И вдохновение, притягивающее свет,

Прохожему, знакомому и звонарю.

Сегодняшнее запомнится мне.

За вчерашнее простили меня.

Вселенная, как на первом дне.

Так и будет до последнего дня.

30 августа 2000 года. Короткое размышление вслух. На солдатской пряжке надпись: «С нами Бог», с 1935 года у солдат сухопутных войск вермахта. Концлагеря, миллионы жертв на полях войны, разрушение и смерть, и такая надпись. Верю, что Господь был с игуменом земли Русской святым Сергием Радонежским, со святым Серафимом Саровским. Бог поругаем не бывает. Какая банальность, истина, догма, константа. Сколько столетий, правителей и народов свои бесчинства прикрывали Именем Божием. Удивлён. Расстроен. Опечален. История ничему не учит. У хорошей знакомой в комнате стоит икона первомученика святого Стефана в полный рост, большая, яркая. Не так давно икона была ступенькой пыльного крыльца. Гнилую доску заменили Святым. Ликом в низ, в грязь. Теперь Святой Стефан стоит украшенный живыми цветами. Но вернулся ли в наши дома, человеческие сердца Бог? Страшно немного. Не прикрываемся ли и мы этой фразой «с нами Бог»?

Тоска по нормальному состоянию.

Я ведь знаю, не умирают в Раю.

На пределе мольба, смирение за гранью

И ошибаться не перестаю.

Видение может, фантасмагория?

Стены иконами обвешаны,

Но остановилась человеческая история

И у хозяина взгляд бешеный.

Какая уже по счёту серия

Про говорящие мёртвые души?

Не мистика, иллюзорность, мистерия,

Витиеватость, путаница, хуже.

По галереям полотен невиданно,

Романов написано излишне,

Но даже разрешение не выдано

На свидание со Всевышним.

Загадочность реальности очевидна –

На неё не обращают внимания.

Безбожие потом, Освенцим, обидно.

И рыдания, скитания, как и ранее.

Январь 2001 года. Короткая рецензия на кинофильм. Картина Мела Гибсона «Страсти Христовы». Режиссёр съёмочную площадку – пауза – залил кровью. Или свекольным соком. Рецензия одним словом – несоответствие. Владыко Христос взял грехи мира на себя. В какой телескоп этот термоядерный синтез можно увидеть? Тонкий мир! Восклицательный знак. И чудятся тонкие ниточки, почти швейные. Паутинка. Нет. Категоричное отрицание. Невероятная, немыслимая, несчетная плотность энергетических потоков. Приборов, регистрирующих гравитацию, не существует. А гравитация есть. Поэт монотеист. Авраамические религии для меня – религии, направляющая сила. Нельзя измерить её секундомером, весами. Как выстрел в горах, когда лавина уже готова. Выстрел, вибрация воздуха, резонанс, и лавина пошла. Разве можно снять фильм о нежной, неразрывной, одушевлённой связи между выстрелом и снежной лавиной? Мы не видим корни деревьев взглядом, недоступно, не по силам. А под землёй такой же лес, как в дубраве. Или мироточивая икона. Чтобы одна икона замироточила, необходима энергия одной атомной станции. Так думаю, так вижу, что основное познание мира для нас, людей Земли, только начинается.

Яростно играет воображение,

Меняя весь ход истории.

Последнее на Земле сражение

За Любовь, за людей, не более.

Вновь летит золотая орда.

Вновь ревёт и фашизм у подножия.

Очень простая беда,

Под звёздами снова безбожие.

А ведь в позе Будды рассвет.

И зачем Мухаммед приходил?

Как банально звучит ответ.

Чтобы душа не вмещалась в груди.

От Пречистой Девы был плач.

И Христос на Распятье кричал.

Мне мир падших тоже палач,

Чтобы, и я замолчал.

Ни на крест не хочу, ни в костёр.

Отвергаю возмездия час.

Кирасир, драгун, гренадёр?

Воин Божий, и потом, и сейчас.

Ещё хочется помолиться.

Не на восток, не в запахе ладана,

За ребят, на заплаканные лица,

На которых горе нежданно-негаданно.

Убитых маме, в семью погоста.

Живым отчаянное, живое.

Не злость – непобедимость. Просто

Крик отваги на вроде воя.

Появятся не скоро, не с боевым кличем

Среди чужих людей дорогие.

У войны, у бешенства сотни обличий,

Но главное название – ностальгия.

По молодёжному выразиться «Ностальжи».

И по-особенному убиваема молодёжь.

Что-то происходит – народы во лжи

И от новых кумиров – ложь.

Счастливый помнит о воздаянии.

Простой хлеб для счастливого пища.

А мы ещё ляжем на поле брани,

И не единицы – тыщи.

23 февраля 2001 год.

20 октября 2001 год. Наверно, имею право на мнение. Не существует дружбы. Временные какие-то состояния, типа «школьная дружба», «закадычный друг» из той же песни. Это в детстве, у подростков. А выросли? А если надо будет делить деньги? «Даниель, Даниель. Лемон, Лемон. Пьер…» Ты – мне, я – тебе. Желательно поровну, очень желательно. Не встречалось в Писании слово дружба. Милосердие, прощение, спасение, любовь – прописаны у Матфея, Марка, Луки, Иоанна. Не создавал Господь дружбу, человеческое это изобретение. Видимо поэтому оно, состояние дружбы, так неустойчиво. Разъезжаются люди по городам и весям. Кто-то пошёл служить, у другого свадьба. Пропадает взаимопонимание. Отношения рвутся с болью, с обидой. Иногда доходит до ненависти. Например, между марксистом и монархистом. И тогда душа ищет чего-то устойчивого, вечного. Тянет в Небеса.

Как же плохо, Господи, среди

Прогоняющих Тебя до Небес.

То ли сердце, то ли невысказанность в груди.

А рядом обольстительный бес.

Как же хочется с зарёй в унисон.

И на Млечный от нескончаемых бед.

Но только стон, молчание, сон,

И пробуждения нет.

Я уставших людей хороню.

Их встречает в Раю родня.

Если тоже голову уроню,

Не судите строго меня.

Не ругаюсь. Не крик. Тишина.

Такая же, как и от икон.

На мне тоже лежит вина,

Что до Небес прогоняется Он.

Приятна женщина с мороза,

Особенно в лёгких мехах.

Найдётся сразу смех и проза,

И лишь потом, и дрожь, и страх.

Застенчивая, заманчивая картина,

И шарф не развязывается, и: «Погоди…».

И вроде приблизиться необходимо,

И сумерки ожидаются впереди.

Тема летняя не закрыта,

Вспоминается подробно зимой.

Слово за слово, спорт, коррида,

Попытка кокетства, Боже мой!

Для сердца определённая доза –

Капля, упавшая с волос.

От любимой исходит угроза,

А из-за меня всё взорвалось.

Ноябрь 2001 год.

Что-то сердце на людей ожесточилось.

Объявилось продажное чудовище.

Закономерно и окончательно – случилось,

В деревнях и городишках побоище.

Куда там парижской гильотине,

Или петровским виселицам и плахам.

Опыты получаются, как на скотине.

И светлая любовь, и долгожданный разум – прахом.

Я даже не возмущён – озадачен,

Будто дожидались дьявола в очередях.

Лишь тихим словом дам сдачи,

Построившим капитализм на костях.

Душа уже не болит, она отболела.

Спокойное ожидание катастрофы.

Не мешаются друг другу ни дух, ни тело,

Ни звуки мира, ни грустные строфы.

Кто-то замрёт под рукой Рафаэля.

А большинство от руки палача.

Из лагерей, из войн, из борделя

Мы выползаем плача, крича.

25 декабря 2001 год.

Июнь 2002 года. Было время, хотелось уехать в глушь, в безлюдье, куда-нибудь на Енисей охотником заготовителем или туристом-одиночкой. Смотрел ролики про жизнь отшельников, завидовал. Не удалось оторваться от мира продажной политики, от пожирающего энергию души круглосуточного быта. Не смог: дети, старая мать, обязанности семейные, духовные долги. Но глушь и запустение пришли сами в мой посёлок. Будто Господь услышал мои мысли, и не меня отправил в далёкий путь, а желаемое мной приблизил, воздвиг рядом, на расстоянии вытянутой руки. Угодья заброшены. Посёлок не кошеный. Глушь в человеческих отношениях. Одиночество – спутник любого дома в деревне, невиданное раньше для деревенской жизни явление. Зато природа буйствует, красота вокруг. Люди не вмешиваются, мало косят на лугах, не пилят заросли, не пашут под картошку. Охотятся люди лениво. Природа сегодня счастливая и я, с замашками отшельника, тоже. «Не трогайте нас!» – называется. Сейчас, почти любой контакт с внешним человеческим миром, заканчивается расстройством, болью. Злость, алчность, агрессивность, равнодушие, режим гражданской войны, поэтому стремительно погружаемся в запустение. Виден Промысел Божий. Чтобы выйти из заколдованного круга, сначала надо остановиться.

У Неба огромная высота.

Потеряешься, если вглядеться.

Непостижимость, но не пустота,

Возможно будущее, возможно детство.

За горизонт идут единицы,

Оставшиеся смотрят на миражи:

Реклама, мюзиклы, полиция,

Разноголосица привычной лжи.

Реквием пишут ещё живые,

И жуткое одиночество в толпе.

Соглашусь на испытания любые,

Лишь бы колокол обо мне, по тебе.

Открестила река Иордан.

Я туристом не пойду в Назарет,

Ведь свет не обжигающий там,

А здесь и обыкновенного нет.

Когда уезжаешь на поезде,

Надеясь назад возвратиться,

В глубинку, романтику, в гости,

Где память, переживания, лица.

Когда отлучаешься на неделю

В плену тёплых переживаний,

А окружающие платья надели

Свободно, без этикета, без званий.

Когда в душе не хватает

По ушедшему ностальгии…

Но день по-новому тает

И пейзажи совсем другие.

Любить и надеяться не надоело,

И никуда не забиваются гвозди.

Летом, в одиночестве, смело

Стоит уехать на поезде.

Июнь 2002 год.

Август 2002 год. Дикость какая, не цивилизованность, первобытность даже – Россия. Моя Россия! Любимое духовное творение Бога Живого, Христа и Богородицы. Часто мы, русские, «скатываемся» к нескошенным лугам, к не асфальтированным дорогам, к какой-то, вроде животной, львиной, природной лени. Посмотреть на плывущие облака, погрызть семечки на скамейке, покурить спокойно на берёзовом пеньке. В общем, отступаем, по времени назад, или возвращаемся, периодически, к первозданности. И что? Нас упрекают, в нас тыкают пальцем, крутят у виска. А у меня вопрос – и что? Мне вот, лично, русскому, очень дорог первообраз, первозданность, самобытность. Ёрничаю над словом цивилизация. Есть тварь цивилизованная, с гаджетом, страховкой, со спутниковой навигацией, такая версия бизнес-лайн. А есть тварь Божья. С палочкой, седая, в очках, но радующаяся восходу Солнца, грозе, корове. Выбираю второе. Именно это мы часто теряем в погоне за химерами, бытовым излишеством. Фраза из молитвы: «Прославляю Бога Живого». Быть живым. Как это? А это по-нашенски, по-русски, по доброй воле, от всей души, поближе к Богу. Ангелы не летают на самолётах. Они просто летают.

Цивилизации далёкая окраина.

Для европейца непонятные места,

Впитавшие преступления Каина,

И подвиг прощающего Христа.

Я в Россию верю. Но очень,

Слишком многое в нас от татар.

Эти песни про чёрные очи

И от Богородицы непобедимости дар.

Страну приготовили для эшафота

Обыватели, покупатели и дворцы.

С экранов, воочию и на фото,

Конкистадоры, завоеватели и подлецы.

Забыли мы, как улетают птицы.

На распродажах Бог не обитает.

Когда-нибудь под утро мне приснится,

Что благодать от нас не улетает.

Любимая спала на боку.

Солнце расцвечивало занавески.

Пора уходить, а я не могу.

Совсем по утрам я не дерзкий.

Поэту необходима влюблённость,

А тут обыкновенная ситуация,

Пробуждение и неопределённость,

Непонимание, провокация.

Колдовство не нового сюжета

И жажда странствий и впечатлений,

Гонок, безделья, фуршета,

Разговора, беспамятства, мгновений.

Будто, ничего не происходило.

Всё отложено на завтра с нами.

Спящая красавица не угодила

Вечерней, наряженной даме.

30 октября 2002 год.

Июль 2003 года. Живём как-то по мелочи, мелочно что ли. Ищем скидки в маркете, считаем минуты до конца рабочего дня. В молодости большие романы мог читать сутки напролёт – Ефремова, Кена Кизи, Себастьяна Жапризо. Знаю деревенского деда труженика. Он уже тридцать лет строит своими силами дом. Добротный дом получился, трёхэтажный. «До конца жизни хватит работы» – говорит. Дело всей жизни. Трудовой подвиг в своём роде. В посёлке, в любимой деревне рос, цвёл и плодоносил огромный яблоневый сад – вырубили. И долгожителей нет. Бабушка по отцу прожила 103 года на этом свете. Хожу иногда на кладбище к своим. Читаю эпитафии на надгробиях незнакомых людей. Мало кто доживает до 70 лет. Большие дела, большая долгая любовь – большая редкость. Измельчали, как наши реки. Симфонии Рахманинова не пишутся. Поп-мелодии, клипы, комментарии. Нужны произведения. Как река Волга. Был на её истоке. Коричневатый ручей из большого болота. Но, даже там она начинается мощно, с напором, потоком.