Побег на Крайний Север
- -
- 100%
- +
– Давно бухаем?
– Как… ты… уехал, – икающим голосом признался Ваня.
– Ясно. Чего-нибудь жрал?
На столе стояла пустая консервная банка, валялся засохший кусок хлеба и одиноко возвышалась пустая водочная бутылка.
– Шур, а у тепя… чиколон есть? – произнёс Ваня жалобно.
– Нет, – задумчиво качнул головой Шурка.
По пятницам в Аэрокосмогеологии баня. Но вести туда Ваню опасно: может и окочуриться. С другой стороны, как-то надо выручать дурака. Разве что ещё купить водки? Но выпьет – и через полсуток опять будет в таком же состоянии.
– В баню пойдёшь?
– В паню? – Ваня сел на кровати. Руки тряслись так, что, если ему вручить палочки и барабан, Ваня выстучал бы ритм не хуже Ринго Старра. – А мошно?
– Можно-можно. Только смотри не сдохни.
И Шурка стал собирать вещи для бани. Сосед сидел, потрясываясь.
– Чего сидим? – Шурка бросил в него полотенце. – Собирайся!
Через полчаса они шли по улице в сторону бани, а Ваня забегал вперёд, заглядывал Реброву в глаза и всё спрашивал: выпьют они после бани или нет? «После пани полошено!» – уговаривал Ваня. «Выпьем-выпьем», – успокаивал Шурка.
Увидев в бане толпу очкастых и бородатых дядек, Ваня растерялся – видимо, подумал, что попал в какое-то благопристойное место. Потихоньку разделся и сел в уголочке, сложив на коленях заскорузлые с чёрными пальцами руки.
– Сосед мой. Ваня, – представил Шурка своего чуваша главному инженеру партии Нестору Богдановичу Полещуку.
Нестор внимательно посмотрел на кадра и покачал головой:
– Давно пьёт?
– Пятый день. – Шурка снял крестик и положил на полку в шкафчик. Всякий раз забывает его снять, потом обжигается в парной.
– Хреново… Веди в парилку. Только следи, чтобы копыта не откинул.
Сам Шурка баню не любил. Вот как-то так был устроен. Он многого не любил из того, что любили другие. В баню ходил из корпоративного духа – хотя и это не красило его белые вороньи перья. Но он знал, как люди любят баню, и видел, как могут самозабвенно париться.
Но так, как парился Ваня, Шурка видел впервые.
Сорок минут! Сорок минут тот не вылезал из парилки. Он поддавал и поддавал, разогнал температуру до ста двадцати, опять поддавал и в конце концов залил всю печку. При этом когда Шурка заходил – нет, забегал в парную поинтересоваться, как он, – Ваня стегал себя веником, рычал и приговаривал: «Как я люплю паню! А-а-а! Ты, Шурка, претставить сепе не мошешь… А-а-а!»
Из бани они выбрались часам к девяти. Ваня шёл по тёмной морозной улице распаренный, расслабленный, но… не умиротворённый. Видно было: душа у него горит.
Не доходя до общаги, Шурка завернул на стоянку такси купить водки (девяностый год – сухой закон). Потом зашли в круглосуточный магазин и взяли каких-то рыбных пельменей, хлеба, томатной пасты, ржавого сала и банку рыбных же консервов в томате.
Придя в общежитие, Шурка поставил воду для пельменей, нарезал хлеба, открыл консервы, покромсал сала. Ваня за подготовительной процедурой наблюдал, пуская слюну, словно голодный пёс. Но он, гад, не жрать хотел, он выпить хотел, но понимал – Шурка ему нальёт, только если он что-нибудь съест. Последние двадцать минут, пока варились пельмени, для чуваша были самыми мучительными.
Наконец Шурка разложил пельмени, добавил в них томатной пасты, налил Ване полстакана водки и, держа его за руку, поставил условие: вторые полстакана тот получит после того, как всё съест.
Ваня не жевал. Он пропихнул в себя горячие пельмени чуть не с тарелкой. И пока Шурка ел, следил голодными глазами – когда же Ребров нальёт ещё. Шурка налил. Ваня выпил. Выпил, повеселел и стал собираться за водкой. В бутылке-то оставалось жалких сто пятьдесят граммов – Шурка и себе наливал тоже. Когда он уже оделся, между делом вслух рассуждая, у кого бы занять денег (Шурка сказал, что потратил последние), то вдруг обнаружил: дверь закрыта на ключ и ключа нет.
– Шурка-а-а-а! Ключ пропал… – сообщил он упавшим голосом.
Он, конечно, понял, что никуда ключ не пропадал… Шурка сидел и молча наблюдал, прикидывая: убьёт его Ваня за ключ или не убьёт?
Не убил.
Постоял пару минут у двери, вернулся к столу, постоял, стянул куртку, бросил на кровать, посмотрел на Шурку глазами больной собаки – Ребров помотал головой – и упал на кровать лицом к стене, накрыв голову подушкой.
Шурка убрал со стола, спрятал бутылку с оставшимися ста пятьюдесятью граммами и взял книгу – телевизора у них не было. Часов в одиннадцать разобрал кровать и лёг спать. Ваня за это время ни разу не пошевелился – Шурка даже беспокоиться начал: не помер ли? Но когда он выключил свет, Ваня сбросил подушку с головы. Не помер. И Шурка заснул.
Проснулся Ребров оттого, что кто-то копошился у него под кроватью. Шурка посмотрел на светящиеся цифры часов – начало третьего. Долго Ваня продержался – молодец!
– Вань. Ты чего?
Ваня под кроватью замер, потом выбрался, сел, схватился за голову и, раскачиваясь из стороны в сторону, начал тихо подвывать.
Шурка поднялся, включил свет, достал из рукава куртки бутылку и налил Ване остатки. Ваня осторожно, чтобы не спугнуть, подкрался к столу, аккуратно двумя пальцами взял стакан, почмокал, понюхал, не спеша выпил, зашмыгнул носом и опять упал на кровать лицом к стене.
– До утра доживёшь?
Ваня интенсивно закивал.
– Ну и молодец!
И Шурка опять выключил свет.
Утром Ваня был уже более-менее. Шурка его сводил в столовую около Аэрокосмогеологии и накормил завтраком. Потом сам пошёл на работу, а Ваню отослал в общагу, взяв с него клятву, что тот без Шурки ни-ни.
Ваня насилу дождался. Но дождался! Вечером они поужинали, распив бутылку водки. Ночь прошла спокойно, а на следующий день Ваня ожил.
Ещё через три дня он устроился на работу, и Шурка стал его видеть совсем редко. Работать Ваня умел и работал, как ломовая лошадь. Они встречались, только когда тот приходил отсыпаться. При этом Ваня, раздеваясь в полудрёме, рассказывал, как на Сугмуте – километров двести от Северного – он кого-то спасал… кого-то вытягивал из снега… куда-то возил громадные катушки силовых кабелей… В общем, лошадь – она и есть лошадь. Добрая, всех спасает, всех выручает, водки только нельзя наливать. Шурка и не наливал.
До Нового года они только один раз вместе выпивали, причём с ними выпивал и их сосед Ильдар, которого откуда-то принесло. Точнее, это они упали Ильдару на хвост: тот в одну из пятниц сидел и пил в одиночестве.
Но Ильдар надрался и снова завёл любимую тему – об избранности татарского народа. Причём он тут же это хотел доказать, набив Шурке морду и приглашая для этого этнически родственного чуваша. Ваня его от Шурки оттащил, скрутил и, глядя в лицо, громким, зловещим шёпотом произнёс:
– Русские для чувашей стелали фсё! Они таже в космос чуваша сапустили. Ты про Николаева снаешь? Снаешь?! Я спрашиваю! – Ильдар кивнул. – Он третий космонафт. Третий! Ты понял. А если ты, татарская морта, ещё путешь Шурку опишать, я тепя б… упью на х… Понял? – И, дождавшись ещё одного кивка, он толкнул Ильдара на стул, взял свой стакан и выплеснул в мусорное ведро, громко добавив: – Пить с топой не хочу!
На том инцидент был исчерпан.
А в январе Шурка привёз семью и ушёл на съёмную квартиру.
Они и потом продолжали встречаться. Ваня помог Шурке достать доски для кровати, которую они со Славкой собрали уже в новую Шуркину квартиру – не продавалась тогда в магазинах мебель. Он же занял Шурке денег на подержанный цветной телевизор. Не продавались тогда телевизоры в магазинах. Ваня никогда не жалел денег. Если они у него были – раздавал налево и направо.
Такая неуёмная щедрость как-то его подвела. Ване предложили поучаствовать в «бизнес-проекте»: привезти пива и водки из Сургута и продать в общаге с наценкой. Пиво и водку привезли, но Ваня устроил сабантуй на всю общагу, и все всё выпили, даже не удосужившись расплатиться с Ваней. Наварил Ваня денег…
Уже летом 93-го Ваня по собственной инициативе предложил братьям съездить на его «лаптёжнике» за грибами. «Я, Шурка, шареной картошки с грипами хочу, как мамка телала, только не снаю, кте они растут, как они растут, вы со Слафкой покашите, а мы фместе съестием».
К тому времени он уже был знаком и со Славкой.
Братья и рады были показать, но на «лаптёжнике» в такие места не проедешь. Всё равно съездили – не в грибах, в конце концов, дело! И даже что-то насобирали. Возле Северного – и не в грибных местах, и не в грибной год – всегда можно их найти. И Ваня насобирал, хотя, как оказалось, действительно не разбирался в грибах – и это десять-то лет прожив на Севере! Из леса они вернулись к Славке, нажарили общую добычу с картошкой и лучком и употребили всё это под холодненькую водочку.
А потом они виделись всё реже… реже. Реже и…
Совсем Ваня пропал осенью 94-го. Уехал в отпуск на Большую землю, на родину – в свою чувашскую деревню – и не вернулся.
Что больше всего обидно Шурке – он его фамилии не помнит…
И ещё про Ваню. Хотя нет, про Наташку
Дверь распахнулась, и звонкий, слегка с хрипотцой женский голос крикнул: «Вань, хорош массу давить!»
Шурка под одеялом с шумом выдохнул. Они что, вчера не закрылись? Кого ещё принесло? Он вернулся поздно с «полей». Потом они с Ваней приговорили «пузырёк» беленькой (обещанная входная Реброва), душевно поговорили и спать легли уже после полуночи, и вот сегодня праздник, день Седьмого ноября – красный день календаря, спать бы и спать, а тут орут над самым ухом.
– Наташка, б… ть… сараса, кончай орать по утрам! – заматерился Ванька.
– А чего не орать, Вань? Ты мне чего обещал, а? Говорил, Седьмое ноября справим вместе! Уже десять, хорош дрыхнуть, блин! – продолжал бузить женский голос.
– Да встану я, встану, ты только свали! У меня стоит с утра.
– Стоит – это хорошо. Плохо, когда не стоит! – Последнюю фразу голос выкрикнул с напором и захохотал.
– Ты мне телигента разбудишь, давай не ори, – урезонивал Ваня.
– Кого-о-о-о?! Телигента? Какого ещё телигента?
Шурка под одеялом замер, но понял: заметили.
Одеяло рванули, он едва успел прикрыть себе пах руками.
– И у этого стоит! Нет, ты посмотри, какая комната! У всех стоит! Везёт же кому-то!
Шурка открыл глаза. Над ним, посверкивая золотой фиксой, улыбалась огненно-рыжая бабёнка лет двадцати пяти в джинсах и свитере. Она с пристальным вниманием разглядывала Реброва.
– Красавчик… Ваня, ты чего такого красавчика прячешь? А? Телигент, говоришь… Колись, телигент, как зовут?
Шурка, приподнявшись на кровати, потянул на себя одеяло.
– Шура. Одеяло отдай.
Наташка отпустила, Шурка упал на кровать и поспешно накрылся.
– Бухать с нами будешь? – спросила Наташка, продолжая разглядывать Шурку.
– Не собирался, – буркнул Шурка, отворачиваясь к стене. Бухать ещё с ней…
– Куда ты денешься! «Не собирался»… Соберешься… – Девушка развернулась к Ване. – Бухаем у вас! Я салатов наделаю, картошки наварю, с вас тушёнка, соленая рыба и водка! Колян будет? Нет? Ну и хрен с ним! Всё, я ушла. У Надьки, если чё. Буду через два часа.
Хлопнув дверью, она исчезла так же неожиданно, как и появилась.
– Это что было? – Шурка сел на кровати.
– Наташка, – выдохнув, ответил Ваня и, натянув одеяло, отвернулся к стене. – Я еще часик покемарю, пока эта сараса не придёт.
Выяснилось, Наташка – лепшая подруга Вани. Именно подруга, не любовница, не жена, а подруга, друг. Где-то они вместе жили, где-то работали, кто-то кого-то спасал, кто-то кому-то помогал. Хорошие друзья, в общем. И всё! Жила Наташа в соседней общаге-восьмиэтажке, к Ване заявлялась после жизненных передряг напиться и пожаловаться на очередного «козла».
Бывает.
– Ф-у-у-у… Устала… Взмокла! А скакать ты горазд! Где научился? – Наташа тянула ворот свитера и интенсивно дула куда-то туда… в интимную глубину. Они бросили Ваньку, к которому припёрся какой-то друган, и пришли на общаговскую дискотеку.
– В авиационном.
Шурка с интересом разглядывал партнёршу. Поначалу она ему жутко не понравилась, показалось грубой и даже вульгарной. Но она не была вульгарной, нет, по факту она оказалась интересной девушкой, с хорошим чувством юмора и с каким-то воспалённым чувством справедливости. Она не была красивой. Крупные черты лица, зелёные волчьи глаза, рыжие волосы каре и золотая фикса, на которую Шурка обратил внимание с первых секунд знакомства. Коронка стояла на втором слева верхнем зубе и невольно притягивала взгляд, придавая лицу вид лихой и бесшабашный. Интересная девушка.
– Давно здесь? – Наташа потянулась сигаретой к Шуре. Он тоже достал сигарету, зажигалку, чиркнул. Наташа затянулась и выпустила струйку дыма вверх.
– Полгода, – ответил после затяжки Шура.
– А чего я тебя у Вани не видела?
– Только заселился, у брата жил.
– Геолог?
– Кто? Брат?
– Ты!
– Я… Я не знаю. Так, пописать вышел.
– Пописать… Ну раз пописать, пошли ещё выпьем.
– …Понимаешь… Он любит меня. Но у него семья. Жена больная. Детей двое. Он приходит ко мне отдыхать, двое суток со мной… потом исчезает. Я ему звоню. Он не отвечает. Потом опять появляется. С цветами и вином…
– С вином? – Шурка лежал, закинув голую руку за голову, на другой у него уютно устроилась рыжая и уже почти родная голова Наташки. Шурке было приятно чувствовать рядом с собой эту по-своему сексапильную, но при этом достаточно странную девушку.
– Ну, с водкой! Где ж его, вино, сейчас достанешь… Ну и люблю-не-могу… Сюси-пуси… Опять два дня. И опять исчезает.
– Любишь его?
Они вернулись с дискотеки выпить. Выпили. И никуда больше не пошли. (Ваня с другом свалил, предварительно предупредив: «Ушёл до десяти».) Тело живой и подвижной Наташки оказалась неожиданно мягким, нежным, тонкокожим и будто светящимся. На Шуркины ласки оно отвечало чуть с задержкой, как бы нехотя, просыпаясь, растягиваясь в сладкой истоме. Но искренне и без вранья.
А после этого она мгновенно изменилась. Из разбитной, грубоватой, даже циничной вдруг стала тихой, задумчивой и… несчастной. Была маска? Маска.
– Я? Его? Не знаю. Наверное, люблю… Понимаешь…
Абсурдная ситуация, отметил про себя Шурка, все кого-нибудь любят, но почему-то спят с другими. Он вот Аню. Или Соню? Но сейчас с Наташкой. Бред бредовый.
– Понимаешь… Наверное, я его жалею. Он такой несчастный приходит. Рассказывает, как у них с женой ничего не получается, он старается, и она… Я говорила, что она у него болеет? Что-то у неё по-женски. И он её жалеет, он её любит тоже. Но ему же хочется! И ещё у них дети. Что с детьми-то делать? И я не могу перетянуть его. Но он такой… такой…
«Он тебя использует, – хотел сказать Шурка, – давит на жалость», но передумал, кто он такой, лезть в чужую жизнь?
– А ещё обещал, что летом мы обязательно поедем на море. В Крым. В Ялту. Ты был на море?
– Был. Этим летом. Как раз в Крыму. В Керчи.
– Расскажи мне про море… – Она перевернулась на живот и легла Шурке на грудь.
– Про море? Про него не расскажешь… Я ездил с подругой. Нас было четыре человека. Две пары. У друга в Керчи бабушка, мы и поехали к ней. В Керчи встречаются два моря, Азовское и Черное. На границе морей остров Тузла, туда хорошо приезжать, если хочешь позагорать голым. Мы специально приехали, народа там почти нет, мы были одни и купались голыми…
– А вы в море это… – Она замолчала.
– Чего?
– Ну… занимались… сексом? – Она подняла голову и внимательно посмотрела Шурке в глаза.
– Пробовали. Неудобно. Вымывается все, ну, у вас… там… В общем, не очень…
– Не холодно?
– Нет, море плюс двадцать пять.
– Плюс двадцать пять… А там песок или камни?.. – Она снова легла на спину, подняв руку с часами к лицу. – Ой!
– Что?
– 9.55! Сейчас Ванька придёт. Вставай! Проводишь меня? Ты ведь проводишь?
Шура пошёл провожать. По морозному ночному городу (Север же, начало ноября, а уже минус двадцать) они гуляли часа два. Наташа расспрашивала про море. Шура вспоминал: и шторм, и как ловил рапанов, и даже как в детстве с родителями ездил в Гагру.
К полночи они добрались до комнаты Наташи, ещё выпили, закусили соевым шоколадом, Шурка собрался уходить, но неожиданно остался… Спали плохо, часто просыпались, пару раз занялись любовью, Наташа снова просила рассказать про море, засыпала под Шуркины россказни, засыпал Шурка, а потом всё сызнова. Ближе к утру Наталья совсем расклеилась. У неё разболелась голова, стало знобить, и в шесть она выпроводила Шурку домой. «Заходи», – буркнула она напоследок, закрывая за ним дверь.
– Нае… ся? – сквозь сон спросил Ваня, но Шура не стал отвечать грубияну. Разделся и упал спать.
Больше Наташу Шура не видел. Пару раз пытался зайти, но её не оказывалось дома. Соседка врала, что она там, сям, где-то и когда-то будет, Шура видел, что врёт, но почему Наташа не хочет с ним встретиться, объяснить себе не мог. Не мог объяснить и Ваня, просто отбрёхивался: «Папы! Раси поймёшь?» Бабы… Не поймёшь…
В январе Шурка привёз семью и уже к февралю забыл думать про странную рыжую девушку с золотой фиксой.
Интересно, съездила она на море?
Рассказ третий. Зачем в тундре верёвка?
В начале января 1991 года Шурка возвращался из Куйбышева.
Куйбышевым Самаре оставалось быть буквально три недели: такие настали исторические времена, всё везде переименовывали.
Из Куйбышева-Самары он вёз на Север семью: жену Соню и пятилетнего сына Влада. Студентка Аня оставалась в Самаре. Неожиданно для себя она завела себе нового мужика. Шурка поехал, чтобы набить конкуренту морду, но дело закончилось грандиозной пьянкой и всеобщей мировой. Аня сказала, что всех любит, заставила мужиков пожать руки, целовала обоих, а на прощание Шурке шепнула: «Ты заезжай… Буду ждать». Шурка пообещал, но для себя решил, что как-нибудь потом… позже… может быть. И вообще, что ни делается – всё к лучшему. И всё вернулось на круги своя.
Ехали младшие Ребровы с пересадкой. До Сургута долетели, от Сургута – поездом. Не то чтобы Шурка экономил деньги, просто зимой до Северного прямого самолёта из Куйбышева не найти. А, впрочем, денег на самолёт тоже не было. Тогда много чего не было, и работа на Севере ситуации не меняла.
Привёз Шурка семью в квартиру, которую снимал в «деревяшке».
«Деревяшка» – это социальное щитовое быстровозводимое жильё, рассчитанное на временное проживание, УНИМО[3]. Но народ зависал в нём не на один десяток лет. Строилось оно из профеноленных древесно-стружечных щитов, возводилось до двух этажей в высоту, подвалов не имело, замечательно горело и при этом, несмотря на фенольную составляющую, было прекрасным убежищем для мышей и тараканов. Иногда складывалось впечатление, что именно для них оно и строилось, а люди… А люди, они не навсегда: отравятся фенолом, умрут – новых заселят.
Вот в таком доме Шурка и снимал однокомнатную квартиру. Её хозяин по незначительному делу сел на годик и, чтобы жилище не пустовало, сдал его Шурке.
Состояние квартиры было ужасающим. Куча хлама, горы мусора, батареи пустых бутылок, грязь. Потребовались поистине героические усилия, чтобы превратить её в жилое помещение. Ребровы это сделали в «пробный» приезд Сони в ноябре, когда они только начали «склеивать разбитую чашку». А после Нового года Соня и Влад перебрались в Северный «навсегда».
А квартирка вдобавок оказалась ещё и холодной, когда они вошли с поезда, было в ней не выше плюс двенадцати, но Шурка посчитал, что это даже к лучшему: тараканы и мыши будут не так активны. Соня их боялась до обморока. Жену и сына Шурка привёз третьего января, а уже четвёртого уехал на полевые работы.
Какие такие полевые работы в начале января, спросите вы?
Да обычные такие полевые работы.
Подрядчиком по строительству межпромысловых автодорог для Северной нефтяной компании являлась организация с экзотическим названием «Латдорстрой». Нет-нет, это были не потомки латышей, переселённых Сталиным. Это были обычные граждане тогда ещё немножко советской Латвии. Деньги в Сибири платили. Правда, по тем историческим временам уже год как никто никому не платил: в стране начинался этап накопления первоначального капитала… Читайте Карла Маркса, там всё написано…
Так вот. Подрядчику требовался песок для отсыпки дорог. И несмотря на то что в районе Сибирских Увалов практически всё кругом сложено из песка, в некоторых местах, например, в районе Вынгаяхинского месторождения, песок на болоте лежал глубоко под торфом. А для строительства нужен сухой. А где его взять? А есть такая контора – аэрокосмогеологическая партия, – которая может по космическим снимкам отыскать такое место, а потом, используя подповерхностную радиолокацию, подготовить к разработке песчаный карьер. Оба метода сродни шаманству, но вполне себя оправдывают, если только ими не берутся искать нефть.
Ранним утром 4 января 1991 года Шурка надел унты, полушубок и ушанку, поцеловал жену и сына, вышел на улицу и направился в партию.
Он шёл по тёмной улице: светает на Севере зимой не раньше десяти, воздух ощущался приемлемо морозным – что-то около минус пятнадцати, для Севера – сущие пустяки.
В партии уже суетился народ: Полищук, Бевзенко, Марчук, Золевский и, конечно, Славка. Последние трое вместе с Шуркой – полевая бригада.
Что интересно: никто из перечисленных не планировал ни в детстве, ни в отрочестве, ни даже в студенческой юности вот так, зимой, на Севере, отправляться на полевые работы, жить в палатке, топить буржуйку, спать в спальниках, не бриться и не мыться неделю, две, три…
Ребровы – выпускники радиотехнического факультета Авиационного института. Авиационного! Игорь Марчук – выпускник Киевского университета, по образованию географ. Географ! Григорич окончил Новосибирский университет, биологический факультет. Пожалуй, только он достаточно долго был связан с полевыми работами – пару десятков лет занимался лесным хозяйством и не вылезал из тайги. Ботаник! Так вчерашние аспиранты и работники институтских кафедр зарабатывали деньги. Впрочем – не самый худший способ. Вот только не платили… А кому тогда платили?
Груза с собой, как обычно, полтонны: снова те самые два комплекта армейских палаток с разделкой под печку, та же печка-буржуйка, родные зиловские аккумуляторы, комплект радиолокационной аппаратуры, мотобур со шнеками, мотопила, ящики с едой, спальники, доски под спальники, брезент… и, конечно, радиоприёмник ВЭФ! А иначе со скуки сдохнешь – зимой работы от силы часов на шесть в сутки, с десяти до четырёх, а потом темень, и надо как-то заполнять время. А тут новости… Или концерт Наташи Королёвой… А что? Или Тани Булановой. Повышает настроение. И стимулирует.
Шмотки в уазик загрузили ещё с вечера. Паковались без Шурки – ему дали пообщаться с семьёй. Паковались-паковались и напаковались. Водитель Гришка ходил злой с похмелья. И если остальные могли позволить себе граммулечку, то ему точно ничего нельзя.
– Давай-давай-давай… – подгонял он всех. – Хватит копаться! Раньше сядешь – раньше выйдешь! Вчера уже всё собрали. Поехали!
Но Нестор Полищук по-начальнически оборвал его:
– Не сепети, Григорий! Сейчас мужикам здоровье поправлю, и поедете!
В гараже накрыли небольшой столик: сало, чёрный хлеб, лук, чеснок, бутылка водки. Нестор аккуратно разлил бутылку на пять стаканов, поднял свой – все потянулись, чокнулись.
– Ну, чтобы всё пошло хорошо! – Полищук выпил и аккуратно занюхал кусочком хлеба.
Остальные последовали его примеру, выпили, крякнули и разобрали закуску.
– Богданыч, ты с латышами созванился? – Золевский как бригадир волновался больше всех.
– Да ждут вас там, ждут! – И, оглядев бригаду, Полищук скомандовал: – Всё, мужики, по коням!
Полевики погрузились, Гришка завёл уазик, и они выехали.
До Янгапура – два часа – дорога прошла в дрёме. В «Латдорстрое» их ждали и сразу препроводили к начальнику. Кто-то наплёл ему, что едут «космонавты»… и прямо из космоса будут искать место под песчаный карьер. Пришлось объяснять, как на самом деле творятся чудеса.
Но космические снимки живо заинтересовали господина Медведева – а какая ещё могла быть фамилия у главного «латыша»? – причём больше всего его интересовали поймы со старицами, а в некоторых местах – и русла рек. Рыбаком оказался начальник, заядлым рыбаком. Часто встречающаяся страсть в Западной Сибири среди руководящего состава, и не только.
– А вы, значит, базу возле реки наметили? – радостно потирал руки господин Медведев, разглядывая снимки.
– Да. Вот з-здесь. – Григорич указал пальцем на снимке. – Тут излучина Вынгаяхи, а тут – п-предположительно песчаная грива, песка там уйма, н-надо только проверить мощность сухого.
– Метра два-три точно есть, – пообещал Славка. – Надо только…
– Погоди, – отмахнулся начальник, – погоди, а рыбачить-то вы собираетесь? – Он внимательно оглядел космогеологов. Рыбалка-то – она интереснее сухого песка. А песок… да куда он денется, песок этот?