Сорока-огневица

ПРОЛОГ

Тьма, вокруг одна только тьма, и нет воздуха, вдыхаешь – а глотку течёт густое и липкое, разрывает лёгкие изнутри, давит, жжёт, и ты идёшь кругом по комнате, роняя стулья, бьёшься о стол грудью, падаешь, корчишься на полу, в липкой тьме, скалишь зубы, и колотишься затылком об пол, тебе восемь, и хочется позвать маму, но вместо этого ты кричишь:

– Стр-р-ре-тре-тре!.. Шак! Шак! Шак!

Вокруг тебя люди, и разит гнилью, и тьма становится гуще, и вдохнуть совсем невозможно, а тебя хватают, силой разжимают челюсти, кто-то плачет, весь мир смердит, сердце грохочет в висках, тебе кричат:

– Дыши! Дыши, Василиса!

И нажимают на грудь, а ты ревёшь не своим голосом:

– Сме-е-ерть! Сме-е-ерть придёт! Повстают, неупокойники!..

Кто-то рыдает в голос, и от этого звука тебя скручивает судорогой, и не понять, от наслаждения или страдания, и с твоих губ летит пена, а в месте с ней вырываются на волю нечеловеческие, пронзительные, птичьи звуки:

– Тр-р-е! Стрек! Стрек!

И кто-то шепчет:

– Ох, лишенько, кличет, кличет Клавдь Иванны внучка-то, смерть кличет…

Звуки становятся глуше, твои уши забивает гниль, забивает мерзость, ты барабанишь локтями по полу, разбивая их в кровь и не чувствуя боли, и выгибаешься дугой, и понимаешь, что ничего больше в мире нет и не будет, кроме тьмы, трупной вони и липкой дряни в лёгких, но тут раздаётся голос, спокойный и уверенный, кто-то невидимый, но родной и знакомый, говорит:

– Возьми! Возьми, Василиса! И держи крепко!

Над тобой вспыхивает ослепительным белым светом искорка – первый свет, что ты видишь за целую вечность во тьме и вони, – и ты тянешься к ней, хотя и заходишься в крике от ужаса, просто чтобы не опуститься глубже во тьму, и кто-то суёт тебе в ладонь изогнутую железку, сжимает твои пальцы на ней, заставляет держать, даже когда она начинает жечь тебе руку, когда расплавляет кожу и до костей сжигает мясо, даже когда твоё сердце начинает биться словно нехотя, преодолевая засевшую в нём тупую боль, когда твой крик превращается сперва в писк, а потом и в еле различимый хрип, а уверенный голос начинает произносить нараспев:

– На море-окияне, на острове Буяне, за семью цепями камень, всем камням камень, стоит, не шелохнётся, вовек не повернётся! А на камне горит пламя извечное, гонит ночь бесконечную, и несёт его вещая птица, Сорока-огневица…

Ты не слушаешь, ты хочешь, чтобы всё закончилось, чтобы то, что бурлит у тебя в груди, унялось, чтобы тебя оставили в одиночестве, теперь ты хочешь во тьму, теперь ты хочешь в липкое спокойствие медленного разложения, чтобы тебя не жгли ни словом, ни зажатым в кулаке железом, но пламя, вырвавшись из-под пальцев, врезается во тьму, кромсая и разрывая её, гонит её прочь, вокруг тебя бушует пожар, а голос становится громче и заканчивает:

– Будь так!..

1

Василиса дёрнулась, выгнула спину и брыкнула ногами. Угодила в спинку сиденья впереди – в рейсовом автобусе не разгуляешься, – и резко вдохнула. Пассажир перед ней недовольно что-то буркнул, ворочаясь, и Василиса торопливо пробормотала извинения. Резко стёрла рукавом выступивший на лбу пот. Бросила взгляд на ладонь: целая. Ни ожогов, ни шрамов. От сердца чуть отлегло. Она дёрнула притулившийся в ногах рюкзак, резко его расстегнула, сунула руку внутрь и с облегчением провела пальцами по рукояти ножа – витой петле из рессорной стали.

Когтистая лапа ужаса, вцепившаяся в кишки, разжалась. Ком в горле удалось сглотнуть.

– Смерть идёт! – отчётливо проговорил кто-то сзади, и Василиса резко обернулась, но, конечно, не увидела говорившего. Её попутчики мирно спали или таращились в экраны телефонов. И молчали. Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

В сереющей предрассветной мгле раннего летнего утра уже мелькали знакомые с детства пейзажи. Василиса не стала снова закрывать глаза и пытаться уснуть. Дождавшись нужного поворота, она подхватила рюкзак и, осторожно уворачиваясь от высунутых в проход рук и ног, дошла до водителя.

– В Дергунах остановите, пожалуйста. – попросила она вполголоса.

Водитель молча кивнул, прижимаясь к обочине, и спросил, распахнув дверь:

– У вас багаж есть?

Василиса покачала головой и спрыгнула на скрипнувший под подошвами кед песок. Автобус умчался дальше по маршруту, подмигивая габаритными огнями, и она осталась одна в спящей деревне. Прохладный воздух освежил после душного салона и прогнал остатки кошмара, налипшие на мысли. Василиса с наслаждением потянулась, хрустнула шеей и закинула рюкзак на плечи.

Бабушкин дом стоял на отшибе, и она промочила ноги, пока шагала от трассы через высокую траву, но это было даже приятно – как привет из детства. От пруда доносилось многоголосое кваканье лягушек, собаки во дворах гремели цепями и лениво ворчали, услышав тихие шаги за оградами.

Вот и знакомый дом. Осторожно, как будто боясь разбудить стены в выцветшей краске, Василиса постучалась в дверь. И то, как звук прокатился по помещению, ей не понравилось. Не по какой-то конкретной причине. Просто не понравилось – и всё тут.

Отступив на шаг, Василиса посмотрела на окна. Дом в ответ глянул угрюмо, как обиженная без вины собака. Тревога загудела у Василисы в груди легко тронутой басовой струной, живо воскрешая сцены недавнего кошмара. Ладони вспотели, и она торопливо вытерла их о джинсы. Потом полезла в рюкзак за ключами и снова задела кончиками пальцев рукоятку ножа. Но это прикосновение, против обыкновения, не успокоило. Нож как будто толкнул её в ответ, предупреждая.

– Так… – пробормотала Василиса.

Ключ легко вошёл в замок, механизм щёлкнул сухо и громко. Василиса зябко повела плечами, прежде чем толкнуть дверь, отозвавшуюся тихим скрипом.

– Ба? – позвала Василиса шёпотом и тут же повторила громче, прочистив горло: – Ба? Я приехала!

Дом отозвался настороженной тишиной. Василиса положила рюкзак на табурет возле двери и прошла, не разуваясь, через тёмный коридор в жилую комнату.

– Ба, ты тут?

В полумраке всё казалось таким же, каким она запомнила: небольшая печь, любовно сложенная из кирпича бабушкиными руками, белый силуэт кровати позади неё, круглый стол справа от входа, стулья вокруг него и светлые прямоугольники фотографий на стенах над шкафом.

– Бабушка?

Окликнув в последний раз, Василиса щёлкнула выключателем. Бабушки в комнате не было. Ни на кровати, ни, как она опасалась, на полу. Зато тёмное пятно непонятной формы на столе превратилось в сохнущий чабрец, разложенный на пожелтевшей газете. Василиса потрогала его, вспомнив бабушкину присказку, с которой она учила её аккуратно срезать траву ножом:

– На что ты угодна, на что ты пригодна, на то я тебя и беру…

Крохотный паучок выбежал из чабреца и скрылся за краем стола. Чабрец завял, но ещё не стал ломким, значит, бабушка собрала его совсем недавно – должно быть, незадолго до того, как Василиса позвонила сказать, что выезжает.

В порядке всё оказалось и во второй комнате, в которой бабушка хранила вещи, а по летней жаре – и спала, устроившись на потрёпанном диване. На кухне, совмещённой с прихожей, стояла на столе чашка недопитого чая со смородиновым листом и подсыхал нарезанный аккуратными кусочками хлеб. Его Василиса сложила в пакет и убрала в хлебницу на полке, подальше от мышей. Рядом с плитой нашлась кастрюля, в которой расстаивалось блинное тесто. Готовилась встречать внучку? А что случилось потом?

Василиса обошла дом, быстро заглядывая во все комнаты и зовя бабушку, потом вышла во двор. Заглянула к курам – те мирно спали, подвернув головы под крылья, на насестах. Безымянный бабушкин кот, который, в зависимости от поведения, становился то Разбойником, то Дружком, дрых, развалившись на небольшом уличном столике, и только дёргал усами, не просыпаясь.

Всё было как обычно. Всё было в порядке. Только бабушки не было дома.

– Позвали её куда-то? – тихо и только наполовину вопросительно произнесла Василиса. Как будто старалась успокоить саму себя. Бабушку ведь и правда могли позвать даже среди ночи.

«Клавдь Иванна, коза рожает!»

«Клавдь Иванна, у внучки живот болит!»

«Клавдь Иванна!..»

Василиса даже поворчала вполголоса, возвращаясь на кухню, одновременно и гордясь бабушкой, и немного, мимолётно недолюбливая соседей: Клавдии Ивановне под девяносто уже, а они всё дёргают! Она наполнила чайник водой из эмалированного ведра, поставила его на решётку над синим газовым цветком, который зажгла на плите, и села на табуретку, глядя на полку с заварками. Чай бабушка всегда покупала самый простой, лишь бы заварку давал крепкую, и сама мешала сухие листья с полевыми травами и листьями из сада. Это – от тревоги, это – от боли, а это – от температуры. Но все – Василиса улыбнулась, вспомнив старую, родом из детства, шутку, – от плохого настроения.

И вздрогнула, вырванная из воспоминаний пятном яркого света, скользнувшим по стене и её лицу. Кто-то подъехал на машине к самому дому и тут же погасил фары. Хлопнула дверь автомобиля, решительные шаги приблизились к входной двери и раздался громкий стук. Когда так стучат в четыре утра – значит, ничего хорошего не случилось. В желудок Василисы как будто упал тяжёлый ледяной шар. В дверь снова постучали, и он открыла, даже не подумав сперва спросить, кто там.

На пороге оказался молодой мужчина, поводками напоминающий охотничьего пса: резкий в движениях, но грациозный, с холодным хищным взглядом. Он быстро оглядел Василису с ног до головы и спросил, слегка выгнув бровь:

– Сорока?

– Да, я. – Василиса кивнула и бросила взгляд на машину незнакомца, отметив про себя московские номера его машины. А ещё – пистолет в кобуре на бедре, который он носил, не скрывая, полоску ткани на шее, что-то вроде свободного шарфа из мягкой ткани, на котором угадывался вышитый символ: пересекающиеся под разными углами ломаные линии.

Почувствовав, что у неё вспотели ладони, Василиса чуть отступила, покрепче взявшись за дверь. А незнакомец уточнил:

– Клавдия Ивановна?

Василиса покачала головой:

– Василиса Васильевна. Внучка.

Ответ его не смутил. Кивнув, он произнёс тем же уверенным тоном:

– Позовите вашу бабушку. Мне нужно с ней поговорить.

Непроизвольный импульс, возникший в теле, толкнул было Василису повернуться в дом и позвать, но она сумела его подавить. И ответила коротко:

– Её нет дома.

Взгляд незнакомца заледенел. Он машинально дёрнул рукой, его взгляд быстро пробежал по кухне, словно сканируя её, выхватывая и запоминая мельчайшие детали. И тон его тоже стал резким и холодным:

– А где она?

– Не знаю, я сама только приехала, а её… – и только тут Василисе в голову пришёл вопрос, который по-хорошему стоило задать сразу: – А вы кто?

– Полиция. – буркнул незнакомец. Поковырявшись в кармане, он развернул у неё перед носом удостоверение: – Капитан Краснов, Степан Николаевич. Когда вы в последний раз с бабушкой разговаривали?

Корочки были как настоящие. Василиса вздрогнула, поймав себя на этой странной мысли, и посмотрела капитану в глаза. Спокойные, сосредоточенные, усталые. Не слишком-то вязавшиеся с образом бравого мента из сериала, который он невесть зачем на себя нацепил.

– Так! – Василиса, наконец, взяла себя в руки и решительно выпрямилась. – А что происходит? Где бабушка, почему вы…

– Простите, как вас? – прервал её капитан.

– Василиса Васильевна. – повторила Василиса и попыталась продолжить, но он не дал ей шанса:

– Василиса Васильевна, мы разбираемся. И вы нам очень поможете, если сейчас ответите на мои вопросы, хорошо?

Василиса замерла, упрямо поджав губы. Кто «мы»? И в чём они разбираются? Понятно, что ответит он коротко: полиция. И даже удостоверение снова покажет, если понадобится. Вот только Василиса вовсе не была уверена, что это будет правдой. Но всё же она кивнула. Тогда он продолжил:

– Когда вы с Клавдией Ивановной разговаривали в последний раз?

– Вчера вечером, по телефону.

Василиса рассказала ему, как созванивалась с бабушкой, садясь в автобус, и та пообещала, что будет её ждать. Потом кратко пересказала, как ходила по дому, как осмотрела двор. Капитан слушал внимательно и не перебивал, только нервно дёргал щекой и кивал. Когда она закончила, он достал из кармана визитку и протянул её Василисе:

– Держите, тут мой номер. Если Клавдия Ивановна вернётся, или если появятся какие-то новости – звоните в любое время.

Потом он записал Василисин номер в мобильный телефон и уже двинулся в сторону серого внедорожника, на котором приехал, но развернулся:

– Василиса Васильевна, скажите…

Но вопрос так и не прозвучал. Но Василиса, глядя, как он садится в машину, подумала, что помощь полиции ей точно не помешает. Только менее загадочных её представителей.

***

Участковый, Пал Саныч, честь мундира не посрамил: открыл дверь быстро, несмотря на ранний час, и даже накинув форменную рубашку поверх клетчатых домашних штанов и любовно заштопанной майки. Потом внимательно выслушал, очумело кивая головой, угостил чаем и помог составить заявление.

– Клавдию Иванну я вчера сам видел. – признался он, отчаянно борясь с зевотой. – Всё у ней было прекрасно, домой шла, несла травки какие-то…

– Чабрец. – зачем-то уточнила Василиса, и участковый с готовностью согласился:

– Да, его…

Зевнув и отхлебнув чаю, он продолжил:

– Вы не переживайте, Василиса Васильна. Вы же знаете, к вашей бабушке не только местные, но и из соседних деревень едут. Знаете, что я слыхал? Что аж из Тулы к ней мужик приезжал, спиной слаб был, так она его за месяц на ноги поставила! Это уж я о животине не говорю. Бабушку вашу тут крепко уважают, вы ж знаете…

– Она бы предупредила. – возразила Василиса. – И на звонки отвечала бы.

– Ну, это уж, знаете… – участковый стушевался, но одёрнул форменную рубашку и закончил уверенно: – Найдём. Найдём Клавдию Иванну, не переживайте.

Он сгрёб со стола исписанную Василисой бумагу и протяжно выдохнул. Василиса намёк поняла, поблагодарила за чай и позволила проводить себя до двери.

– Будьте на связи! – строго проговорил участковый.

– Обязательно.

Кивнув ещё раз, он аккуратно прикрыл за Василисой дверь. Уже отходя, она услышала, как зазвонил его телефон, и Пал Саныч гаркнул:

– Алло! Я, слушаю… Кого вскрыли? Фуру? Тормознули и вскрыли?! Где?! Ну твою ж мать… сейчас буду!

Громко топая, он умчался в комнату, а Василиса направилась обратно к бабушкиному дому. Через несколько секунд потрёпанная «Нива» участкового взревела двигателем. Василиса оглянулась и увидела, что он направился в сторону трассы. Видимо, дело было срочное. В отличие от исчезновения её бабушки…

Неприятная мысль, как Василиса ни старалась вытряхнуть её из головы, мучила её и кусала, как слепень. Она обошла по новой дом и огород, заглянула в сарай и курятник. Попыталась убедить себя, что участковый не забудет о её заявлении. И что бабушка ушла сама. Ушла, дверь заперла… Может, и правда что-то случилось?

Василиса помнила, как однажды в детстве они сидели с бабушкой во дворе. Бабушка неторопливо перебирала принесённые из ближайшего перелеска грибы, объясняя ей, как отличить хорошие от ложных, которые называла «дураки», а потом вдруг вздрогнула всем телом, побледнела и хрипло выдохнула:

– Петенька!

После чего вскочила и умчалась, бросив распахнутой дверь. Как оказалось – к соседке через два дома, трёхлетний сын которой ухитрился залезть в загон к свиньям. Спасти его успели в последний момент, шрам от зубов на руке от мальчишки остался на всю жизнь. Может, и в этот раз случилось нечто похожее? Вздрогнула, собралась и побежала?

– Будь так! – пробормотала Василиса.

И поёжилась. Откуда это вылезло, что за фраза? Воспоминаниями навеяло, наверное. Задумалась о бабушке, вот и…

Бабушка могла, конечно, броситься к кому-то на помощь. Но дело было совсем не в этом. Никто её никуда не звал, никуда она сама не собиралась. Василиса не просто чувствовала: она знала, как птицы знают о приближении бури.

В дверь постучали, и Василиса вздрогнула от неожиданности. Головная боль вдруг стукнула в макушку, наказывая за бессонную ночь, но Василиса не обратила на неё внимания. Бабушка вернулась?! Она кинулась к двери, но на пороге оказалась совсем не бабушка.

Перед ней стоял крепкий старик с длинной седой бородой, рядом с которым щурился на поднимающееся солнце парень двадцати с небольшим лет. На левом предплечье парня виднелся шрам: несколько бугристых полос.

– Здравствуй, Василиса! – произнёс старик серьёзно. – Как ты выросла-то!

– Дед Петя, здравствуйте!

Старик шагнул ей навстречу, приобнял, похлопывая по спине, и указал на парня:

– Петрушку помнишь?

– Привет! – быстро улыбнулся парень и добавил с нажимом: – Пётр.

Гости зашли в дом и, дождавшись приглашения, расположились за кухонным столом.

– Павлушка сказал, Клавдия Иванна пропала? – спросил дед Петя.

– Павлуша? – переспросила Василиса, но тут же спохватилась: – А, Пал Саныч! Да, я у него была…

Она ещё раз пересказала всю историю, опуская подробности и останавливаясь только на самом важном. Старик выслушал, после чего положил на стол заскорузлую ладонь и произнёс уверенно:

– Никому она помогать не уходила. Тебя ждала с утра, молча точно не отлучилась бы… Искать надо!

– Да я как раз думала сходить… – начала было Василиса, но он перебил её, покачав головой:

– Всем искать. Клавдия Иванна нам столько добра сделала… Петрушка, собирай молодёжь! Они порасторопнее будут, а я пока стариков кликну – они поумнее.

Кивнув, парень поднялся из-за стола, и старик строго добавил:

– Соберётесь – и сразу ко мне все. Я скажу, куда идти и что делать. Тут бардака нельзя допускать.

Дождавшись, пока внук серьёзно кивнёт, он повернулся к Василисе:

– А ты отдохни хоть пару часов, на тебе лица нет. Если что приключится – я к тебе Петрушку пришлю. И не спорь!

***

Василиса честно попыталась поспать, но только проворочалась в кровати, то проваливаясь в беспокойную дрёму, то просыпаясь и таращась в потолок или на молчащий телефон. В итоге поднялась и пошла к деду Пете.

Деревня бурлила. Спокойно, без истерики, но бурлила.

Старик сидел перед домом на лавке, спрятавшись в густых клубах табачного дыма, и водил ногтем по потрёпанной карте с надписью «Тульская область». Увидев Василису, он сдержанно ей кивнул и продолжил разговор с пузатым мужиком в камуфляже. Тот отчитывался перед дедом Петей, как перед командиром:

– Посадочку прочесали, ничего. Малые повдоль реки идут. Серый с Михой в полях, щас мы с Машкой и Саней к ним. Мой кореш тульский скоро собаку, ну, там что-то из шмоток Клав Иванны нужно будет. Ну, понюхать.

– А вот нам её внучка что-нибудь даст для собачки. Да? – кивнул в сторону Василисы дед Петя.

– Конечно. – Василиса кивнула, вставая рядом с дедом Петей, и повернулась к мужику: – Спасибо вам.

– Да ладно. – он махнул рукой. – Клав Иванна мне пса выходила, вот такого пса-то, шикарного! Ты что думаешь, мы не поможем?

Он хмыкнул и снова повернулся к старику:

– Всё, дед Петь, побежал. Давай на созвоне.

Он ушёл, не прощаясь, и Василиса присела на лавку рядом со дедом Петей. Тот, покашливая и сквозь зубы проклиная старую привычку, пыхал очередной папиросой. Взгляд его не отрывался от карты, словно надеялся разглядеть на ней тайные знаки, которые указали бы ему, куда пропала Клавдия Ивановна. Не отрываясь от своего занятия, он спросил:

– Поспала, дочка?

Василиса покачала головой:

– Не получилось. Не идёт сон.

– Это понятно. – дед Петя качнул головой. – Ты не переживай так. Найдётся твоя бабуля. Нешто думаешь, что Клавдия Иванна в лесу сгинуть может? Или в поле? Ей там роднее всё, чем в своей избе.

Они немного посидели в тишине, и Василиса спросила:

– Я чем-нибудь помочь могу? Сходить куда-то, посмотреть…

– Ты-то? – дед Петя усмехнулся в усы. – Еле-еле душа в теле. Ну, сходи на террасу, – он махнул рукой в сторону летней пристройки своего дома. – Я там чай оставил, принеси уж. А там поглядим…

Василиса замерла, пытаясь понять, хочет ли она отвечать резкостью на насмешку, и в итоге молча поднялась и пошла в дом за чаем. А там, значит, поглядим…

Дверь оказалась не заперта, и она вошла, отодвинув лёгкую занавеску, натянутую в проходе. Чай дед Петя явно любил пить основательно: на раскладном «крылатом» столе стояла огромная кружка с остывшим чёрным чаем. Василиса подняла её и замерла, услышав голос. Он показался ей знакомым, отозвался, будто эхо из ночного кошмара: «Ох, лишенько, кличет…»

Но в этот раз его обладательница говорила совершенно другое:

– Всю деревню на уши подняла, а сама дрыхнет без задних ног, бесстыжая…

Кто-то ответил говорившей, но куда тише, так, что Василиса не смогла расслышать. Зато ответ, произнесённый знакомым голосом, она разобрала легко:

– Кликуша и есть! Принесла беду… Бабка её пропала, а на дороге-то, слыхала, что творится? Фуры грабят! Накликала она, говорю тебе! Петька мой, дурак, ещё за неё надрывается, мужиков собрал, внучка, вона, спровадил с ребятами по полям бродить…

Баба Катя. Василиса узнала голос. Жена деда Пети и подруга бабушки. По крайней мере, она сама себя считала бабушкиной подругой.

Василисе стало противно и горько, как будто помоями окатили, пока она шла по улице. Скривив лицо, она вышла из пристройки. Кликуша, бесстыжая… Краска залила лицо, а кончики ушей запылали. От выступивших слёз защипало глаза.

– Ты чего, Василиса? – дружелюбно поинтересовался дед Петя, когда она тихо села рядом с ним.

Но Василиса только покачала головой, передавая ему чашку.

– Да не бойся ты, найдётся Клавдия Иванна. – старик с наслаждением отхлебнул из чашки и устало потёр глаза. – Не впервой искать-то.

Он покряхтел, ёрзая на скамейке, отхлебнул чаю, причмокнул губами и продолжил:

– Степанову-то знаешь? Надежду Витальну? Вот у неё сынок как-то пропал. Сейчас-то он в Москве уже, как ты, отучился там, работает, семья у него. А тогда, он ещё пацанёнком был…

– Васили-и-исушка! – раздалось от двери дома. – Доченька, проснулась!

Баба Катя застыла на пороге, широко улыбаясь и раскинув руки. Как кобра, раздувшая капюшон, но старательно прячущая ядовитые клыки. У Василисы холодок пробежал вдоль позвоночника, но выкинуть из головы сравнение она не смогла.

– Ну ты как? – налила ещё сиропа баб Катя. – Горюшко-то какое, лишенько, как же это Клавдия Ивановна-то…

– Ты чего причитаешь-то, старая? – грозно нахмурился дед Петя, и Василиса тут же проговорила, не давая им начать спор:

– Я пойду, дед Петь. Пройдусь по полю, может, что увижу.

– Ходили мальчишки в поле уже… – ответил дед Петя, но его слова прозвучали уже ей в спину, так что он переключился на жену: – А ты чего Клавдию-то хоронишь, а?!

***

Солнце карабкалось выше и выше к зениту. Лёгкие пушистые облака, похожие на незастывший зефир, мчались на фоне пронзительно-голубого неба, бросая тёмные тени на сочную луговую зелень. Стрекотали кузнечики, и в воздухе витал запах тёплой пыли и цветов. Василиса шла, то и дело потирая кончиками пальцев пылающие уши.

Кликуша!

Злое слово жгло нутро, заставляя кипеть в груди злобу пополам с горечью. Её, должно быть, и терпели-то только по одной причине: она была внучкой Клавдии Ивановны. И искали они не её бабушку, а вечную свою опору. Деревенскую…

– Деревенскую ведьму! – прошипела Василиса вслух и снова передёрнула плечами.

Она вдруг вспомнила ни с того ни с сего, что нож остался в рюкзаке. И испытала яркое, как у ищущего сигарету курильщика, желание прикоснуться к изогнутой рукоятке-хвостику, ощутить успокаивающую прохладу и надёжную твёрдость стали.

Но обратно – только мимо дед Петиного дома, под внимательным взглядом баб Кати. Под градом непроизнесённых, но явственных вопросов: «Чего это кликуша туда-сюда шастает? Чего в поле смотрела? Какую пакость задумала?»

Василиса встала, расслабленно опустив руки, и запрокинула голову к небу. Не все в деревне такие. Наверное, даже не большинство. Дед Петя вот хороший. Пренебрежительный, это факт, но…

Но легче ли от этого?

Василиса свернула с тропинки и пошла, кедами приминая высокие стебли. Детские воспоминания оживали, и попадающиеся на пути травы обретали названия. Странные, будто из сказок: зверобой – заячья кровь, вьюнок полевой – милая трава, чистотел – бородавник, тысячелистник – кровавник… Каждому есть применение, от каждого – своя польза.

– На что ты угодна, на что пригодна… – пробормотала Василиса и остановилась, вытирая пот со лба рукавом футболки.