Падение в колодец

Радость, с какой хозяин кабинета встретил его, настроила гостя на оптимистический лад.

– Как ты? Как наши? – И Рыкалов назвал две-три фамилии, знакомые обоим, но Полутанцев в ответ только пожал плечами: о судьбе названных он ничего не знал.

Рыкалов усадил гостя в мягкое кресло. Вызвал секретаршу, велел принести ей два кофе, предварительно спросив у Полутанцева, что тот пьет. Сел напротив.

– Рассказывай, с чем пришел… Я, между прочим, совсем недавно, поверь, вспоминал о тебе.

– Спасибо, что помнишь… – кивнул Полутанцев, удобно устраиваясь в кресле и злясь на себя за чувство униженности, возникшее в нем по отношению к хозяину кабинета; тот, хотя и улыбался, но, судя по его холодным глазам, был бесконечно далек от того прошлого, которое когда-то объединяло их, молодых и беззаботных тогда парней.

– Ну-с? – повторил в короткой форме свой вопрос Рыкалов, деликатно давая понять, что он человек занятой и его ждут важные дела.

– Мне нужны деньги… – сразу в лоб заявил Полутанцев, одолев, наконец, свое раболепие. И пояснил: – Квартиру хочу купить… После развода негде жить.

– Сколько? – спросил Рыкалов, заронив тем самым надежду на благополучный исход дела.

– Не знаю… Тысяч сорок, пятьдесят – зеленых… – сказал Полутанцев и, понимая, что просит немалую сумму, добавил: – Я отдам… Года за два. Я тебе расписку напишу.

Хозяин кабинета усмехнулся.

– Ни черта ты не отдашь! – жестко заявил он, глядя в упор на бывшего приятеля. – Ты сейчас где?

– В театре… Администратором…

– Чудесно! Сколько зарабатываешь?

– В переводе на зеленые?.. Ну, долларов пятьсот. Или около того… – И, почувствовав подвох, ощетинился: – Мне, между прочим, хватает!

– Рад за тебя, – невозмутимо отозвался Рыкалов. И опять усмехнулся, но глаза его, как прежде, оставались холодными: – Ты всё такой же… авантюрист?! Эх, Васька! Жизнь – другая, всё – другое, а ты не меняешься!.. – И спросил после паузы: – Пьешь?

– Ну… – замялся Полутанцев. – Бывает, конечно… Но в меру! По вывеске разве не видно? – Он все еще надеялся на благоприятный исход дела. – Лицо – вполне себе… как у разумного человека! – похвалил он себя и сам же застеснялся столь завышенной оценки.

– Который крепко надирается по вечерам! – продолжил за него Рыкалов. И добавил: – Нет, дружище, денег я тебе не дам!

– Не дашь?

– Нет!

– Ну и пошел ты! – рассердился Полутанцев и, понимая, что больше говорить не о чем, поднялся с кресла.

– Сядь! – властно остановил его Рыкалов.

Если бы на месте Полутанцева был кто-то другой, он не стал бы его удерживать. Но перед ним стоял его старый добрый приятель, а в глубине души Рыкалов был человеком сентиментальным и любил свою суетную веселую юность, воспоминания о которой, помимо всего прочего, давали ему возможность оценить, на какую высоту он поднялся сейчас. – Сядь! – повторил он.

И Полутанцев сел.

Рыкалов повел головой: ох, какой обидчивый! Без порток, а гонор тот же! Встал, прошелся по кабинету.

– Взаймы не дам… – пояснил он. – Но дам возможность подзаработать. Того, что ты получишь, тебе хватит на приличное жилье… В конце концов, я добавлю, если не хватит.

– Ну.

– Понимаешь, дело довольно необычное…

Полутанцев резко поднялся.

– Стрелять в твоих конкурентов я не буду! Не проси! Даже за миллион! В подвале жить стану, если придется, в бомжи пойду, но «пушку» в руки не возьму… Я чужую жизнь уважаю!

– Да сядь ты, идиот! В бомжи он пойдет! Каким был, таким и остался! – возбудился Рыкалов. – Причем здесь конкуренты? Я тоже чужую жизнь уважаю… И вообще, я не по «стрелецкой» части! Сядь! – вернул он Полутанцева обратно в кресло. – Слушай и не перебивай… Прабабка твоя, Анна Ивановна Гайдебурова, насколько мне известно, была дальней родственницей Александра Александровича Бахрушина, известного собирателя театральных реликвий…

– Ну, – не стал возражать Полутанцев, хотя мало что знал о своей прабабке и о том, что с нею связано.

– Бахрушин, по моим сведениям, в двадцатые годы передал на хранение своим родственникам некоторые вещи. В частности, среди этих вещей был… череп Гоголя.

– Кого?

– Гоголя! Николая Васильевича! Слышал о таком? «Вий» и прочее! Или ты только по бабам специализируешься?

– Я специалист широкого профиля! – обиделся Полутанцев.

Он решил, что Рыкалов не в себе. Вот до чего доводят большие «бабки», с сочувствием подумал он. И сказал:

– Череп Николая Васильевича, насколько мне известно, покоится вместе с его останками на Новодевичьем кладбище.

– А вот и нет! – весело заявил Рыкалов. – Не знаешь таких вещей! А еще говоришь: специалист широкого профиля!.. Объясняю: в тридцать первом году прах писателя переносили из Данилова монастыря, где он поначалу был захоронен, в Новодевичий… Когда вскрыли гроб, обнаружилось, что у Гоголя нет черепа… Вот так!

– Ну ладно! Как это нет черепа? – не поверил Полутанцев. – Ты вчера не перебрал?

– У меня, в отличие от тебя, на это нет времени! – оборвал его Рыкалов. И продолжил свой рассказ: – Череп был изъят из могилы за много лет до ее вскрытия в тридцать первом… И он каким-то образом попал к Бахрушину. А тот, будучи коллекционером, видимо, решил его сохранить. Потом, в советские годы, чего-то опасаясь, передал его на хранение кому-то из родственников. Возможно, твоей прабабке. Сохранились записки некоего Буланова, который занимался расследованием этого дела в тридцать первом году… Короче! Мне нужен этот череп! Если ты найдешь его, получишь хорошие деньги, мой баскетбольный друг!

– А зачем он тебе? – оглядевшись, перешел на шепот Полутанцев.

– А это не твоего ума дело! – оборвал его Рыкалов.

Полутанцев вышел на улицу, терзаемый смешанными чувствами. Поначалу хотелось забыть о предложении Рыкалова, которое он воспринял как глупость богатого сумасброда. Что он, идиот, чтобы заниматься поисками костей?! Кроме того, слишком фантастической выглядела история с пропажей гоголевского черепа.

Но, когда Полутанцев вернулся в театр и к нему пришла Маша Заливина, одна из актрис труппы, белотелая, с большой грудью и осоловевшими глазами вытащенной из воды рыбы (та самая, с которой его застукала Инна Бабенко), и Полутанцеву пришлось в очередной раз совокупляться с ней на столе в своем крохотном, похожем на стойло для пони, кабинете, он понял, что так жить нельзя! И решил серьезно обдумать предложение Рыкалова. А уж когда в конце дня в кабинет заглянул ведущий артист театра Сельтерский, требуя отдать триста долларов, которые задолжал ему Полутанцев и полгода не отдавал, тут наш герой решил, что поиски черепа русского классика – единственный для него путь выбраться из долговой ямы и как-то наладить жизнь.

– Андреевич, деньги верну… Обещаю! – заверил кредитора Полутанцев и для пущей убедительности положил ладонь с растопыренными пальцами себе на грудь: дескать, даю слово художника! – Через неделю мне должны отдать крупный долг… Потерпи еще немного? Ладно?

Сельтерский, любимец публики, женившийся недавно в третий раз, был удручен отказом должника. Сколько можно! Взял, так верни! И не то, чтобы Сельтерский был человеком, сильно нуждающимся в деньгах, но именно сегодня, собираясь на день рождения к знакомой из министерства культуры, король местной сцены обнаружил, что оказался без денег на подарок, потому как накануне сильно потратился в магазине мебели, купив новый спальный гарнитур. Новая жена Сельтерского никак не желала проводить ночи в кровати, где блаженствовала бывшая супруга кумира публики, обладавшая мясистым задом, после которого на супружеском ложе образовалась серьезная вмятина.

– Ладно, Васька, поверю! Но в последний раз! – заявил Сельтерский, хмуря брови, человек, в общем-то, не скупой и покладистый. – Но если еще раз обманешь, больше в долг не дам… Мало того, цветов, в случае чего, на твои похороны не принесу! Так и знай!

– Доверие оправдаю! – радостно заверил его Полутанцев, получив отсрочку, как минимум, на неделю.

Мысль пуститься на поиски черепа Гоголя теперь прочно засела у него в голове.

Перед вечерним спектаклем Полутанцев сидел, как обычно, в комнате администратора и выдавал контрамарки. Спектакль был не новый, к тому же героиню в любовном дуэте сегодня играла актриса лет на пятнадцать старше своего партнера, и желающих получить контрамарку на такое волнующее зрелище оказалось немного.

Сначала в окошко обратились две студентки из театрального училища, за ними возник какой-то небритый тип лет сорока, мерзко жующий резинку, за плечом которого маячила девица порочного вида. Потом в окошко заглянула полная дама, остро пахнущая духами, и попросила пропуск на четыре лица вместо положенного ей на двух. Добрый Полутанцев выдал то, что дама просила – пусть развлекаются, спектакль идет второй сезон и аншлагу не бывать, даже если пройдет молва, что героиня сегодня обнажится на сцене, как Маха в мастерской у Франсиско Гойи.

За десять минут до начала спектакля в окошко заглянул приятель Полутанцева – Ванька Непрядин.

– Здорово.

– Привет… Какими судьбами?

– Да вот, машина в ремонте… Сижу без дела.

Непрядин, после окончания биофака университета, работал некоторое время в науке, затем, одурев от безденежья, ушел на вольные хлеба и зарабатывал теперь на жизнь, разъезжая на собственной «Ниве», занимаясь частным извозом. Жил не так чтобы богато, но лучше, чем в былые времена, когда трудился в стенах научного института.

– Дай пропуск на одно лицо, – попросил Ванька.

– Зачем? – удивился Полутанцев.

– Хочу сходить, ты против?

– Ты афишу видел? Сегодня «Варшавская мелодия». Ты же ее раз семь смотрел…

– Делать все равно нечего, – вздохнул Непрядин. – Жена к брату в Саратов уехала… Пить не хочется… Опять же, как говорится, любовь – темна, но сказки о ней согревают!

Полутанцев выписал пропуск приятелю. Но стоял у окошка, не уходил, словно ждал чего-то.

Да и Полутанцев смотрел на него задумчиво, прикидывая что-то. А прикидывал он вот что: если уж заниматься поиском черепа, то без напарника в таком деле не обойтись. И Ванька Непрядин для такого дела – самая подходящая кандидатура. Смел, умел. Мозги работают. Опять же, имеет машину, хоть и старенькую, но все равно – колеса! И Полутанцев принял решение.

– Отдай пропуск! – потребовал он.

– Не понял… – удивился Непрядин.

Полутанцев взял у него пропуск и порвал его на мелкие кусочки.

– В другой раз устроим тебе встречу с Прекрасным… – пояснил он. – А сегодня пойдешь со мной. Есть разговор.

Покинув здание театра, приятели долго искали место, где бы можно было спокойно поговорить. Поначалу сели в кафе на бульваре. Там к ним подсели две нетрезвые девицы, готовые за бутылку вина и два «хот-дога» на всё. Девицы были назойливы, жаловались на неожиданное исчезновение подруги, отчего они запили, и добрый Непрядин купил им два «хот-дога». Впечатленные его поступком, девицы потребовали еще и бутылку вина, но тут Полутанцев сказал: нет, и увел приятеля.

В тихом дворе нашлась пустая скамейка, исписанная похабными надписями, на которой они устроились… Но тут закапал дождь, и пришлось искать убежище под крышей.

В конце концов, купив в магазине бутылку коньяка и шоколадку, вернулись в театр. Взяли ключи на вахте и устроились в крохотном кабинете Полутанцева, где он сегодня днем совокуплялся с артисткой Заливиной, печалясь об отсутствии подходящих условий. Полутанцев указал Непрядину на стул. Сам сел по другую сторону стола в свое потрескивающее, как поленья в камине, старенькое кресло. Вынул из шкафа два не совсем чистых стакана, распечатал коньяк.

В зрительном зале смеялась публика, и в кабинет докатывались волны этого смеха.

В это время по коридорам и далеким от зрительного зала лестницам слонялся сутулый, с кривыми ногами, местный пожарный Мономахов. Ходил и вынюхивал, что и где. Борец с огнем интересовался состоянием помещений и мусорных урн, куда непутевые артисты бросали непогашенные окурки. Но значительно больше его интересовала личная жизнь тех, кто коротал часы во время спектакля и после него в своих гримуборных и кабинетах. Закулисные романы, всевозможные выпивки по поводу и без, плетение всякого рода интриг, в результате чего завоевывались лучшие места под солнцем и в душе главрежа, и прочая жизнь актеров и актрис – все это знобко волновало мастера пожарного дела, наполняя его жизнь столь необходимым содержанием, чего, в силу обстоятельств, она была лишена. Сложись судьба Мономахова иначе, он мог бы стать психиатром или, к примеру, литератором, потому как много любопытного и разного, почерпнутого вследствие наблюдений за чужими жизнями, таилось в его черепной коробке и могло бы найти воплощение на бумаге.

Вот и сейчас, услышав голоса в кабинете администратора, он прервал свой путь. Открыв дверь по соседству, где никого не было, он устроился возле стены и прислушался. А слышимость в соседней комнате, следует признать, была то, что надо, не хуже, чем в зрительном зале, когда сидишь в двух шагах от сцены. И вот что услышал Мономахов.

– Дело, конечно, трудное, но прибыльное… – объяснял Полутанцев приятелю то, что услышал от Рыкалова. – В случае успеха получим двадцать тысяч зелени! Так было обещано… Разделим по-братски: тебе – пять, мне – пятнадцать…

Сраженный названной суммой, Непрядин даже привстал со стула.

– Такие бабки за череп?!

– Но чей череп-то, вникни! Гоголя!

Мономахов за стеной перекрестился и опять весь обратился в слух.

– Допустим, – согласился Непрядин. – Но кому он нужен, чтоб такие сумасшедшие бабки платить?

– Заказчик сказал: есть покупатели на Западе… Нам-то какая разница, платили б зеленые. Находим череп, получаем аванс три штуки, остальное после экспертизы…

– Бог ты мой! Как он… Гоголь, оказался в могиле без черепа?

– Долгая история. При случае расскажу… Главное, есть с какого конца копать. Как говорит заказчик, череп, возможно, попал к моей прабабке, Анне Ивановне Гайдебуровой… И хранился у нее после смерти Бахрушина. Держали его, якобы, в саквояже для медицинских инструментов, который и надо искать… Прабабка давно умерла, сын ее, мой дед, тоже умер… Моя тетка, его дочь – жива, но совсем плоха, мало что помнит… Вот ее дочери, коим я прихожусь двоюродным братом, вполне еще нормальные бабы… Буду выяснять у них. Если у сестер пусто, прочешем всю родню! Чего мы теряем?

Непрядин, охваченный волнением, прошелся по комнате.

– Ну, хорошо, – заговорил он, – найдем мы, к примеру, череп… А как те, кто им интересуется, смогут определить, что он подлинный, а не фальшивка? Ведь можно любой череп из кладбищенской ямы выдать за подлинник…

– Об антропологе Герасимове слышал?..

– Нет.

– Был такой скульптор, он хорошо знал систему лицевых мышц и на основе черепа делал скульптурные портреты усопших. Один – в один… Работая таким образом, он воссоздал облик Ивана Грозного и многих других… Благодаря ему ученый мир узнал, какие приятные рожи были у неандертальцев! С помощью его метода можно воссоздать лицо Гоголя и сравнить с посмертной маской. Кроме того, будет сделан генетический анализ – сохранилась прядь гоголевских волос.

– Значит, «липу» заказчику не подсунешь, – не то озадачился, не то обрадовался Непрядин.

– Какая «липа»?! Забудь! – воскликнул Полутанцев. – Это серьезная публика, и там обмана не прощают. Если что, мне голову оторвут!

– И все же я не понимаю: что за блажь платить такие «бабки» за череп?!

– За твой череп, Ванька, и пяти баксов не дадут, хотя ты и хороший малый, – заявил Полутанцев. – Да и мой не дороже оценят… А это же классик! «Чуден Днепр при тихой погоде!..» – Полутанцев допил коньяк, что был у него в стакане. – Ладно, слушай сюда… – И, понизив голос, принялся излагать план действий.

Мономахов за стеной обеспокоился, так как собеседники теперь говорили очень тихо, и он на несколько мгновений потерял нить разговора, причем в самом важном месте. Борец за пожарную безопасность, отодвинув в сторону стул, прижался всем своим угловатым телом к стене, желая одолеть все свои природные неровности, и приложил ухо к покрашенной штукатурке.

В таком виде его и застала помощник режиссера Зина Муха, явившаяся к себе в комнату, чтобы выпить в антракте стакан чаю.

– Кес ке се? – возмутилась она. – Что здесь происходит?

Следует сказать, что любопытный пожарный, хоть и был застигнут врасплох в таком неподобающем виде, нашелся, что ответить.

– Тсс! – прошептал он строго. – Под штукатуркой что-то трещит… Возможно, проводка. Так и до короткого замыкания недолго!

– Авдей Миронович! – воскликнула Зина, включая в розетку электрочайник. – Вы совсем трёхнулись с вашей пожарной безопасностью! Там нет никакой проводки! Все провода в другом месте. Оставьте меня, дайте спокойно выпить чаю, у меня всего три минуты!

– Ну-ну… – пробубнил Мономахов, недовольный тем, что ему помешали в самый неподходящий момент. Но главное он услышал и озадачился тем, что узнал. Уже направляясь к выходу и желая отомстить Мухе, потребовавшей столь бесцеремонно покинуть ее кабинет, он подхватил со стола электрочайник. – А это мы заберем, – заявил он, – в целях пожарной безопасности… Пока под штукатуркой трещит, никаких электроприборов!

– А чай? – растерялась Зина.

– Чай надо в буфете пить! – оскалился Мономахов и вышел в коридор.

– Урод! – прошипела вслед ему Зина.

Вечером, крепко выпив, Полутанцев решил не ходить к приятелю, где договорился переночевать, а отправился к матери и брату, жившим на Большой Бронной.

У Полутанцева имелся свой ключ от входной двери, но он им редко пользовался и обычно, приходя к своим, звонил в дверь: мало ли что – мать еще не старая женщина, может пригласить друга, да и Федька, брат, тоже вошел в возраст, когда девок водят.

Федора дома не было, где-то шлялся, как обычно, и дверь открыла мать, Настасья Ивановна Полутанцева, в девичестве – Гайдебурова. Полутанцев нередко выговаривал матери за то, что она поступила в свое время опрометчиво, пойдя на поводу у непутевого мужа и сменив звучную фамилию «Гайдебурова» на какую-то легкомысленную – «Полутанцева»; носил бы он сейчас фамилию Гайдебуров, глядишь, и жизнь у него сложилась бы более успешно.

– Здравствуй, – поздоровался с матерью Полутанцев, вглядываясь в ее осунувшееся лицо.

– Здравствуй, Вася, – ответила Настасья Ивановна, не удивившись неожиданному появлению старшего сына.

– Мать, есть разговор, – сказал тот, проходя в комнату, служившую гостиной.

– Есть будешь?

– Нет, – отказался Полутанцев. И сразу приступил к делу, словно торопился, а внизу его ожидало такси, с целью отвезти на вокзал. – Скажи, как там тетя Маша?

Вопрос удивил мать: сын никогда не интересовался здоровьем и делами родственников.

– Плохо… Уже ничего не соображает… Я была у нее позавчера…

– Вопрос: кому достанется её наследство?

– Странный вопрос! Ее дочерям… Твоим кузинам… Хорошо бы иногда проявлять интерес к своей родне и своим предкам… Но у тебя – ветер в голове! Даже Федька и тот серьезнее… Ты же был на похоронах деда, был у них в доме на поминках и знаком с девочками… Правда, теперь это дамы почтенного возраста…

– Дай мне их адрес и телефон.

– Зачем?.. Столько лет ты с ними не общался и вдруг вспомнил… С чего это вдруг?

– Мать! Хочу наладить с ними отношения, – сказал Полутанцев. И объяснил: – В жизни у каждого случаются прозрения… Вот у меня тот самый период. Лучше поздно, чем никогда…