Шоу-бизнес. Книга шестая

— Гонорар Виталию за сентябрьский Нижний, две тысячи долларов. Аренда за октябрь по Якиманскому четырнадцать, одиннадцать тысяч. Типография «Красный пролетарий», афиши в Питер, четырнадцать тысяч рублей, срок завтра. Внизу у всех трёх: «Руководитель предприятия. Положенцев В. И.» А Валерий Иванович сегодня не вышел. В одиннадцать тридцать курьер в Сбербанк.

— Борис Семёнович, как мы раньше делали, когда Валерий Иванович уезжал?

— Перед отъездом он сам подписывал чистые бланки — штук двадцать. Я к ним подкладывал текст. Называлось «заранее побеспокоился».

— А сейчас?

— Подписанных бланков ровно ноль. С утра проверил.

— Понятно.

За окном на Якиманке прогрохотал БТР. Факс за спиной Бориса Семёновича дожёвывал своё питерское.

— Борис Семёнович. Вы, я думаю, до сегодня этого не знали: Валерий Иванович не оглашал. С апреля у меня в этой компании восемь процентов. Оформлено бумагой за подписями Валеры и Сергея. Один экземпляр у меня, второй у Валерия Ивановича в сейфе на Фрунзенской. В устав пока не внесено.

Борис Семёнович слушал, и в глазах у него пересчитывалась задним числом годовая отчётность.

— Сходится, — сказал он тише обычного.

— Что сходится?

— У меня по апрелю был один плюсик, которого я до сегодняшнего утра не понимал. — Снял пенсне, протёр, надел. — Поздравляю. Запоздало.

Сорок три года в советских конторах учат главному: никогда не удивляться вслух. Удивление в этих стенах — роскошь, равная по цене увольнению. Если женщина, которую ты за два года научился читать по походке, вдруг оказывается совладельцем предприятия, а ты об этом узнаёшь только сейчас — значит, ты не тот бухгалтер, за которого себя принимал. А если ты не тот бухгалтер, то всё остальное, что у тебя на совести за эти два года, тоже, возможно, не то. Борис Семёнович эту мысль додумал в ту же минуту, но виду не подал — и этим сохранил и себя, и её.

— Спасибо.

— А Валерий Иванович — сколько ещё собирается творчески отдыхать?

— Не знаю. Версию про отпуск держим для всех — для банка, для журналистов, для Мальцева. Внутри — между нами, Михаилом и мной — пауза, на неё веду я.

— Разумно.

Помолчал.

— По платёжкам нужна бумага. Иначе курьер едет пустой.

— Позову Михаила.

Нажала кнопку селектора. Тот же селектор пискнул в ответ — вахта с первого.

— Елизавета Владимировна, к вам из типографии. Товарищ Морозов. По срочному.

— Пусть поднимается.

* * *

Морозов — невысокий, в сером пальто поверх пиджака, с картонной папкой, перевязанной тесёмкой, — вошёл без стука, ставя ногу так, как ставят её люди, привыкшие являться в чужие кабинеты без предупреждения.

— Морозов, «Красный пролетарий». А Валерий Иванович где?

— В отпуске. Садитесь.

— В отпуске, — повторил Морозов так, как повторяют цифру не в свою пользу. Развязал тесёмку, выложил пачку печатных листов. — У нас беда. Тираж афиш к ноябрьскому Питеру готов к выходу, пять тысяч. В макете на второй строчке опечатка.

Он пододвинул первый лист. Крупно: «АЛИНА ЛАПИНА», ниже — «Большой концертный зал», дата, адрес. Между ними, на второй строчке: **«БКЗ АКТЯБРЬСКИЙ»**.

— «Актябрьский», — прочла Елизавета.

— «Актябрьский», Елизавета Владимировна. Буква «о» встала «а». Макет правили в последний момент, корректор проморгал. Отпечатано, досушено, лежит на складе. Если это уедет в Питер — нас Фельдман с бельём съест, да и зал свой я подведу. Решение одно: отзывать и перепечатывать. За наш счёт, ошибка наша. Но мне нужна ваша печать на служебной записке — иначе я пять тысяч листов на брак у себя не спишу.

— Срок?

— Трое суток, если печать сегодня.

Елизавета взяла ручку Валеры — чёрную, лежавшую параллельно краю стола, — достала из ящика листок и написала своим мелким ровным почерком: тираж отзывается, перепечатывается за счёт типографии, срок до семнадцатого октября. Подписала двумя буквами: **«Е. В.»** Печать — круглая, гербовая, «Серебряный диск, г. Москва» по окружности — стояла в правом углу под стеклом. Елизавета вынула её аккуратно, как вынимают из рамки чужой паспорт, прижала к подушечке, оттиснула.

За два года эта печать пять тысяч раз ложилась в её руку, но всегда — после чужой подписи. Сегодня — после своей.

Первый оттиск в жизни. Не тот, что ставят на поздравительной открытке коллеге на день рождения. Не тот, что ставят на справке для паспортного стола. Настоящий, взрослый, с последствиями, — такой, за который через полгода могут прийти, а могут и не прийти, но бумага в архиве типографии будет лежать с её двумя буквами, пока типографию не закроют на ремонт или на вечность, смотря что в этой стране случится раньше.

— До семнадцатого, — Морозов спрятал листок. — Валерию Ивановичу, если что, привет.

— Передам.

* * *

Морозов ушёл, а Елизавета пошла вниз, в триста двенадцатую.

Комната занимала первый этаж во флигеле, за поворотом коридора. Обои цвета варёной сгущёнки, батарея — только левая стена, плакат «Кино» с отклеившимся верхним углом, электрический самовар на тумбочке, купленный год назад на общие деньги и за год не успевший ещё обзавестись ни вмятиной, ни сколом, как обзаводится всякая рабочая мебель, если ей повезёт прожить в русском офисе хотя бы двенадцать месяцев. В комнате сидели шестеро: Лёня с мундштуком в чёрной водолазке, откинувшись, забросив ногу на ногу; Катя в мужском пиджаке поверх тельняшки, блокнот открыт; Гриша у окна со своим альбомом, Толик со своей тельняшкой в углу, Игорь в очках с заклеенной дужкой над списками, Миша со студии — только что заехал. Все встали, когда она вошла, — привычно, как вставали всегда, когда в дверь входил Валера.

— Садитесь.

Сели.

— Лёня, что с клипом на «Весну»?

Лёня выпустил дым.

— Третью неделю доделываем сценарий. По технической части были вопросы к Валерию Ивановичу. Он обещал в понедельник. Если Валерий Иванович в отпуске — к кому с вопросами?

— Ко мне, Лёня.

Катя подняла глаза.

— Правда, со всеми?

— Со всеми.

Секунда молчания. Лёня и Катя переглянулись — коротко, одним общим взглядом, каким обмениваются напарники, когда пейзаж окна поменялся. Гриша поднял глаза и тут же опустил. Толик повернул голову к Мише, Миша — к Игорю, Игорь записал что-то в блокнот.

— Вопросы давайте.

Лёня раскрыл папку, Катя — блокнот. Аренда павильона на «Мосфильме» на два дня, оператор свой или их, костюмер один или двое ассистентов, бюджет на свет, снимать ли кошку в белом прожекторе или без кошки. Елизавета слушала, по трём ответила сразу, по четвёртому — «уточню с бухгалтерией», по пятому — «к пятнице».

На выходе Миша догнал в коридоре.

— Лиза, Кирюша с семьюстами пятьюдесятью к двум?

— К двум. Студия работает.

В триста двенадцатой, пока она поднималась по лестнице, происходило то, что в русских конторах происходит всякий раз, когда старая власть из кабинета тихо съехала, а новая ещё не прогремела вслух: люди коротко выдыхали и переглядывались. Тот коллектив, которому за два года объявили три разных генеральных линии и ни одну до конца не объяснили, умеет угадывать будущее по мелочам — по выбору стула, по тону «со всеми», по тому, как новая начальница слушает пятый по счёту вопрос. В этих мелочах помещается больше информации, чем во всех приказах, которые потом пишутся на стене. Если бы Елизавета сейчас обернулась, она бы увидела, что Катя закрыла блокнот и посмотрела на Лёню с тем особым спокойствием, с каким в таких комнатах встречают перемену погоды. Но Елизавета не обернулась.

* * *

Поднявшись, Елизавета застала Михаила — юрист сидел на стуле для посетителей с папкой, по обыкновению прижатой к груди.

— Михаил. Я хочу подписывать от лица компании. Своей рукой. Как по уму, чтобы банк и налоговая приняли без вопросов?

— По уму — доверенность от Валерия Ивановича на вас. Генеральная, с правом подписи по всем операциям. Бумажка на три четверти страницы, напишу за сорок минут. Заверение у нотариуса — куда Валерия Ивановича привезти можно.

— Хорошо.

— Но, Елизавета Владимировна, — и Михаил произнёс это тем голосом, каким говорят неприятное, — у нас устав. В уставе ряд решений требует двух подписей совладельцев. Крупные договоры, серьёзные обязательства — и Валерий Иванович, и Сергей Михайлович. Ваши восемь процентов решающего голоса пока не дают, пока в устав не внесены.

— Кроме подписи Валеры — и подпись Сергея?

— На серьёзное — да. На текучку — только Валерия.

— А типография, что пять минут назад уехала с моей печатью?

— Типография с такой запиской в суд не побежит, ошибка их. Но если завтра приедет кто-то посерьёзнее — печати будет мало.

Правый телефон пискнул. Panasonic. Номер семизначный, ленинградский. Снимая, она уже знала, кто.

— Слушаю, Семён Аркадьевич.

— Лизавета Владимировна, Фельдман. По ноябрьскому.

— Слушаю.

— Не буду тянуть. До меня в Петербурге доходят слухи, и слухи мне не нравятся. Говорят, что у вас в конторе что-то не так: Валерий Иванович не отвечает, Сергея Михайловича не видели, Алина Евгеньевна уехала к родителям — не в командировку, именно к родителям, без сумки. Я понимаю, внутреннее дело. Но у меня в Питере полторы тысячи зрителей, и их не интересует, кто в какой отпуск ушёл. Их интересует, выйдет ли Алина Евгеньевна на сцену.

Слышно было, как палец его стучит по карельской берёзе — та-та-та-там, та-та-та-там, бетховенская тема судьбы.

— Давайте так. К понедельнику, к двум пополудни, у меня в Петербурге лежат три вещи. Первое: подтверждение с печатью, что концерт состоится в полном объёме. Второе: программа с визой Алины, — я должен видеть, что она в курсе, согласна и будет у меня петь. Третье: платёж за рекламу в ленинградской прессе — четыре тысячи долларов, об этом мы с Валерием Ивановичем договаривались в августе на словах. Или во вторник к полудню снимаю Лапину и ставлю Ротару.

— Понедельник до двух. Всё будет.

— Верю. И Алине Евгеньевне поклон. У неё голос.

Щелчок. Гудки.

Семьдесят два года советской культуры слышат за семьсот километров лучше любого факса. Фельдман в Петербурге за неделю узнал то, чего в Москве пока не знали три четверти знакомых «Серебряного диска», — узнал не из газет, потому что газеты в эти дни писали про БТРы и про парламент, а узнал тем особым ушным способом, каким советские директора всегда узнают о таких вещах: по тишине в трубке, по паузам между телефонными звонками, по тому, кто перестал звонить. Слух в Москве распространяется быстрее тифа, но в Петербурге быстрее.

Елизавета положила трубку. Миша в голове досказал «студия работает», Морозов уехал с её печатью, Борис Семёнович в бухгалтерии ждал бумаги, Лёня с Катей в триста двенадцатой — ответа по бюджету, а Семён Аркадьевич в Питере ждал трёх вещей к понедельнику и четвёртой, которую он не назвал вслух: чтобы Алина к понедельнику уже не была уехавшей.

Четверг. Пятница. Суббота. Воскресенье. В выходные банки и нотариусы не работают, а если работают — не с её делами.

— Михаил. Садитесь за доверенность. К вечеру положите на стол.

— К семи положу.

Вышел.

* * *

После обеда, которого не было, шли звонки: типография подтвердила приём к исполнению; Миша со студии — Кирюша доехал, сессионщики работают; гостиница «Октябрьская» — повторно, теперь устно; Борис Семёнович — по Виталию и аренде; охрана — приехал к подъезду неизвестный микроавтобус, зашёл кто-то, спросил Елизавету, не стал ждать, ушёл. Микроавтобус остался.

К пяти за окном темнело. Октябрьские сумерки в Москве приходят рано — в половине пятого уже не день, и ларёк напротив ворот «Серебряного диска» загорался красной лампочкой «Табак. Пиво».

В приёмной — пусто. В бухгалтерии у Бориса Семёновича — «Беломор» дымится. В триста двенадцатой — работают. У Михаила в конце коридора — свет сквозь щель.

Елизавета подошла к окну. На Якиманке тот самый БТР, что ползал с утра, к вечеру замер на углу — огромный серый жук, которого кто-то вывел и забыл увести обратно. Вернулась к столу. Закурила.

Первый её день в этом кресле заканчивался тем, чем в русских конторах заканчиваются все первые дни новой власти: тишиной, в которой слышно собственное сердце, пепельницей с чужим ободком и новым привкусом помады, остывшей чашкой чужого кофе и тем сложным ощущением усталости, какое бывает у человека, выигравшего шахматную партию у себя самого: вроде победил, а радоваться нечего, потому что проигравший тоже ты. За окном стоял БТР, в коридоре горела одна лампа, в триста двенадцатой смеялись — негромко, как смеются в пустых вечерних офисах, когда работа сделана, а идти домой ещё рано.

В пепельнице лежали её окурки с тем тонким розовым следом помады у ободка, которого на этой пепельнице вчера не было, а сегодня был.

Больше ничего в этот четверг в кабинете на Якиманке не произошло.

И это «ничего» стоило ей дороже всех разговоров, звонков, факсов и подписей, какие в этот день через неё прошли.

Глава 3. Продавец страха

или Как заставить труса работать

Страх в этой стране всегда был ходовой валютой, да только мелкого номинала: им платили за такие мелочи, что курс его к девяносто третьему ни в один банк уже не котировался — то ли копейка за взгляд, то ли жизнь за одну неверно сказанную фразу. А вот продавцов, умевших продавать этот товар тихо, без крика и без битья посуды, — набиралось по всей Москве, дай бог, на собрание в малом зале заводского ДК. Елизавета Владимировна в это собрание до утра пятницы не входила.

* * *

В половине девятого она сидела у телефона в прихожей, с сигаретой в пальцах, с чёрным «Ежедневником 1993» на колене, и набирала домашний Андрея. Трубку он взял после четвёртого гудка.

— А-алё?

— Андрей, доброе утро. Надо тебя видеть. Сегодня. На складе. К одиннадцати.

Пауза, по которой в русских телефонных разговорах безошибочно определяется, что на том конце провода происходит не жизнь, а лихорадочная работа над формулировкой.

— Елиз-завета Владимировна, я п-приболел. Т-температура тридцать восемь и две.

Заикание. Когда Андрей говорил правду, слова у него выходили, как у любого взрослого человека, по одному и в нужном порядке. Когда врал — первая буква имени или существительного спотыкалась, как трамвай об обломок рельса. Эту особенность Елизавета приметила ещё весной прошлого года и вслух о ней с ним никогда не заговаривала: чужая беда, которую замечаешь, но из приличия не предъявляешь, в русских конторах всегда была лучшей аналитикой, какая на этой земле бывает.

— Температура к одиннадцати спадёт. Склад. Я приеду. Жду.

Положила трубку, не давая ему добавить ни слова.

Вог у неё кончился ещё в четверг, а в сумочке с вечера лежала случайная пачка «Явы», кем-то оставленная в кабинете накануне и прихваченная ею, не глядя, вместе со всем остальным.

* * *

На склад приехала в десять — на час раньше срока, чтобы войти в подвал до Андрея, оглядеться, и первыми увидеть Петровича с Василием, пока их не увидел начальник отдела продаж.

Такси отпустила у железных ворот, спустилась по бетонным ступенькам к железной двери — дверь была отперта. Внутри в подвале горели две лампочки из пяти: остальные три перегорели в разное время, менять их было лень, а лень в этих подвалах ценится наравне с опытом.

У дальнего стеллажа стоял Петрович в ватнике, у ближнего — Василий с двумя коробками в руках. Разогнулись они одновременно, как разгибаются в таких местах на неожиданный женский каблучок, раздающийся в неурочный час на бетонной лестнице.

— Здравствуйте, Василий. Здравствуйте, Петрович.

— Здравствуйте, Елизавета Владимировна, — кивнул Петрович. — Редкий гость.

— Сегодня не редкий.

У них с Василием была своя глухонемая азбука, выработанная годами. Сейчас ни палец к виску не поднялся, ни ладонь к горлу; правое ухо Петровича повернулось к ней на четверть: слушаю.

— Как по отгрузкам, Петрович?

— Плохо. Третий день плохо.

— Американская?

— Двести коробок. Стоят. Ждут закорючки.

— А остальные?

— Краснодар — восемь тысяч дисков, Казань — двенадцать, Нижний — девять. Весь пакет: Лапина, «Ласковый май», «Мираж», «Комбинация». Всё готово, всё на бирках, всё к воротам подтянуто. Без закорючки Андрея Николаича ни одна машина никуда не двинется. Инструкция его же — три года назад повесил бумажку на стене. Висит — а краснодарская машина со вторника во дворе стоит.

— С утра во вторник?

— Со вторника, Елизавета Владимировна. Сегодня пятница. Краснодарский шофёр, Коля-молдаванин, спит в кабине четвёртую ночь. Бутерброды ему из дому носим, спасибо жёнам. Зол, но молчит. Наши шофёры редко говорят, зато помнят долго.

Василий молча подошёл к синему эмалированному чайнику на тумбочке, налил ей в кружку чай с сушёным шиповником — жена утром в термос заварила.

— Спасибо, Василий.

«Ява» у неё к этой минуте в сумочке тоже кончилась. Василий, не дожидаясь просьбы, протянул свою — обычную московскую, в синей обёртке.

— У нас попроще, Елизавета Владимировна. Не Вог.

— Сегодня попроще и подойдёт.

Закурили. Василий поставил ей фанерный ящик с печатью «Апрелевский завод грампластинок», на ящик она села. Петрович остался стоять, опираясь рукой на ребро полки: сидячее положение с чем-то у него в биографии ассоциировалось нехорошо, на ящики он без нужды не садился.

— Петрович, Василий. Расскажите по-честному, что у вас тут. Потому что Валерий Иванович в отпуске, а контору веду я со вчерашнего утра.

Сказала ровно, без нажима. Петрович с Василием переглянулись — коротко и раз, — и в этом взгляде помещалась вся оценка, какую грузчики с Горбушки дают новому начальству: не по должности, не по бумагам, а по голосу, по походке, по тому, как человек держит кружку и прикуривает от их зажигалки. Оценка прошла в её пользу.

— Товар есть. Машины готовы. Шофёры терпят. Склад работает. Не работает только закорючка. А без неё мы с Василием тут, простите, как в анекдоте про публичный дом без женщин: вывеска есть, а делать внутри нечего.

— Сегодня делать будет чего. Андрей Николаич будет к половине двенадцатого. Подпишет. Американская — к воротам. Коле-молдаванину передайте: мотор пусть прогревает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.