Лифрон. Пламя дифрита

Но Фома не слушал. Он рассматривал Алину как вещь, как добычу.

В этот момент послышался визг шин и рев моторов. Фома метнулся к входу. – Шухер! Менты! К оружию!

Бандиты схватили автоматы и пистолеты. Фома схватил мегафон:

– Эй, мусора! У нас тут ценный груз – подружка вашего офицера Аксёнова. Один лишний шаг – и она тут останется навсегда! Понятно объяснил?

Женя, уже на месте со спецназом, выхватил мегафон у командира группы, его голос был хриплым от ярости:

– Я офицер 2 ранга Аксёнов! Ваши требования? Говори!

– Моего брата, Кузнеца, сюда! Немедленно! И вертолет! – проорал в ответ Ремесло, вырывая мегафон у Фомы.

– У вас два часа, – холодно, как лед, парировал Фома, отбирая мегафон обратно. – Не успеете – будете забирать ее по частям.

– Мы не успеем, – тихо, отводя взгляд, сказал командир спецназа Жене. – Тюрьма в четырех часах езды.

Женя, не сказав ни слова, отступил за укрытие из ржавых бочек, обошел шахту с тыла и нашел вспомогательный выход из шахты. Он достал из рюкзака баллон с усыпляющим газом. Но едва Аксёнов поднял его, чтобы швырнуть внутрь, к его затылку прижалось холодное дуло пистолета.

– Бросай, мусор, – прошипел голос. – И отходи. Медленно.

Женя медленно, плавно опустил баллон, оценивая ситуацию. Притворяясь, что сдается, он на корточках резко рванулся к пистолету. Раздался глухой выстрел. Пуля просвистела у самого виска, обжигая кожу. Началась короткая, жестокая борьба в грязи. Удар прикладом – и Женя почувствовал хруст в носу и теплую, соленую кровь на губах. Ответный удар локтем в солнечное сплетение, еще – ребром ладони в кадык. Бандит пытался выстрелить, но промахнулся и ранил подходящего к месту потасовки спецназовца. Контрольный удар в висок – и преступник рухнул без сознания.

В шахте тем временем все стихло. Газ, все же брошенный спецназовцами через вентиляцию, подействовал. Дрон, запущенный внутрь, показал на экране спящих бандитов и связанную, но живую Алину.

Операция по штурму заняла несколько минут.

Вечер того дня застал Женю и Алину на крыльце его дома. Воздух, густой и сладкий, был наполнен знакомым ароматом цветка – его в народе ласково называли «деранбон», и в сумерках этот запах казался едва осязаемым, обволакивающим, создавая ощущение идеального, обособленного от остального мира покоя. Со всех сторон, из-под каждой травинки заливались сверчки, и их сплошной, мерцающий стрекот был похож на звёздную россыпь, спустившуюся на землю.

Женя незаметно смотрел на Алину: на её профиль, рисующийся в сумерках, на тёмный, отливающий синяк на её щеке – след от руки негодяя. И с каждым взглядом на это пятно, это немое свидетельство вчерашнего кошмара, его сердце сжималось от дикого страха и щемящей вины. Они сидели молча, не в силах говорить, пытаясь раствориться в этой летней ночи, наслаждаясь её гармонией.

Где-то на окраине города, точно за горизонтом, гремел и ухал ночной состав, скрипя амортизаторами, а из городского зоопарка доносился оглушительный топот и трубные крики согибемов – доисторических исполинов, чьё буйство казалось частью другого, дикого и неизведанного мира. Но всё это тонуло, растворялось в монотонном и властном хоре сверчков, – этот навязчивый, но умиротворяющий звук был главным, единственным элементом жизни в эту секунду.

Внезапно в эту фонограмму врезался новый, нарастающий звук – далёкий, но властный гул самолёта. Он полз по небу, сначала едва различимый, потом всё более явный, заполняя собой всё пространство, вытесняя и стрекот сверчков, и мысли. И когда стальная птица оказалась прямо над ними, заслонив собой первые звёзды, они оба инстинктивно задрали головы, почувствовав на миг немного пугающее, но захватывающее ощущение – будто эта махина пронесётся буквально в метре от крыши, сметая всё на своём пути. Оно длилось недолго: рёв достиг своего пика, а затем пошёл на спад, превращаясь в отдалённое, ленивое бормотание, и вновь уступая место ночи и сверчкам.

И тогда Алина, уставшая до самого дна души, плавно, словно ища защиты и тепла, опустила голову на его плечо. Он замер, наслаждаясь теплом её волос, хрупкостью её доверия, этим мигом тихого счастья, который почти – но только почти – заставил забыть о событиях прошедшего вечера. Почти. Ибо чувство вины, острое и неотступное, давило его изнутри, не давая покоя. Он смотрел в тёмную даль сада, пытаясь подобрать нужные слова, чтобы начать этот тяжёлый, но необходимый разговор о наболевшем.

– Ты на меня не обижаешься? – тихо, почти шепотом, спросил он, боясь нарушить хрупкую тишину.

– За что? – удивилась она, приподнимая голову.

– Из-за моей работы ты чуть не погибла. Из-за моих врагов. Может… мне уволиться? Найти другую работу. Более спокойную.

Алина резко развернулась к нему, ее зеленые глаза вспыхнули негодованием.

– Не вздумай! Ты всю жизнь к этому шел! Это твое призвание! Ты спасаешь людей! А если боишься за меня – поставь мне охрану, оформи как свидетеля, что угодно! Но не смей бросать дело своей жизни из-за меня! Я не позволю!

В тот момент Женя понял, что любит ее больше всего на свете. Она была его крепостью и его самым уязвимым местом одновременно.

Этот случай прославил Аксёнова на всю страну, но был далеко не единственным. Вершиной его карьеры на тот момент стало громкое дело коррумпированного полковника из МВД, у которого в узких кругах была кличка Монета.

Дело разваливалось, прямых улик не было, все свидетели боялись говорить. Женю, под легендой уголовника по кличке Мачете, осужденного за заказное убийство, подсадили в камеру к полковнику.

Полковник был очень насторожен. Но за три месяца Женя смог втереться к нему в доверие, стал его правой рукой в тюрьме. Однажды Монета устроил в камере пьянку, принеся самогон. Женя отказался от выпивки, сославшись на больной желудок, и пока зеки храпели, валяясь в пьяном угаре, он включил крошечный диктофон.

– Монета, ты мне друг? – наклонился он к захмелевшему, улыбающемуся полковнику.

– Ато-о-же, братан! – тот еле ворочал языком, похлопывая его по плечу. – Самый лучший друг!

– А чё ж ты мне не сказал, за что сидишь?

Икнув, Монета буркнул, понизив голос:

– По 172-й… Взяточка, блин… Офицерики мне там за звание занесли…

– Много-то срубил? – ненавязчиво спросил Женя, делая вид, что восхищается.

– Ты чё, по моим карманам шарить вздумал? – Монета попытался встать, показать свою значимость, но не смог, – ноги не слушались.

– Братан, у кентов секретов не должно быть, – не отступал Женя, играя на его тюремном кодексе. – Или ты меня не уважаешь?

– Уважаю, Жень… Ладно, скажу, только ты молчок… – Монета совсем обмяк. – Лям ателов… чистыми… хватит на пять тачек элитных… и на домик у моря…

Этой записи хватило. Полковника осудили на 19 лет строгого режима.

За выдающиеся заслуги в борьбе с коррупцией и организованной преступностью, в феврале 932 года офицер 2 ранга Евгений Аксёнов был досрочно повышен до сержанта. Он праздновал это скромно, с Алиной, чувствуя, что жизнь, несмотря на все нелегкие повороты судьбы, потихоньку налаживается. Он был на своем месте.

А тем временем в Лербии дела шли все хуже и хуже. Экономика стагнировала, коррупция пожирала последнее, народ беднел. Марк, так и оставшийся офицером второго ранга, влачил жалкое, серое существование, вынужденный брать мелкие взятки, чтобы хоть как-то казаться успешным. Его ехидный, язвительный характер и некрасивая внешность – крючковатый нос и большие, лопоухие уши – отталкивали и начальство, и женщин. Он чувствовал себя неудачником.

И вот однажды, листая новостную ленту на смартфоне, он увидел улыбающееся, уверенное лицо Жени. «Сержант Аксёнов – сотрудник года по версии журнала «Польс». Зеленая, уродливая, острая зависть, впилась ему в сердце когтями.

– Как это? – он сжал кулаки так, что побелели костяшки. – Мы начинали вместе! С одного уровня! Чем он лучше? Чем?! У него что, три руки или два мозга?

Он не просто завидовал. Марк заболел завистью, она пожирала его изнутри. Он швырнул телефон об стену, и тот разлетелся на осколки. Он хотел только одного – чтобы у Жени не было ничего. Ни карьеры, ни дома, ни женщины. Чтобы он был таким же несчастным, как он.

Марк напился. «Лирста», дешевый крепкий алкоголь, лилась рекой. Пьяный, злой, он пришел в тир, распечатал на принтере лицо Жени из новостей и повесил его на мишень.