ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГАСКОНЦА И ЕГО ВЕРНЫХ ДРУЗЕЙ.

Глава

Фанфик.

ГЛАВА I, в которой читатель знакомится с молодым человеком недюжинной отваги и поистине плачевного финансового положения, а также получает первые сведения о его четвероногом спутнике, чья внешность наводила на мысль о превратностях судьбы, постигающих не только людей, но и животных.

Выехал из дому наш герой — и выедем мы за ним следом, милостивый читатель, ибо если уж судьбе угодно было свести нас на страницах этого повествования, то будет крайне невежливо с моей стороны оставить вас в неведении относительно столь важного события. Выехал он, надо сказать, на целую неделю раньше положенного срока. И не по расчёту, не по суровой необходимости — о нет! — а по той самой глупости, которая, увы, свойственна всем молодым людям, мнящим себя умнее не только своих почтенных родителе, но и, осмелюсь сказать, всего Божьего мира, включая королей, кардиналов и даже тех почтенных чиновников, что ведают раскладкой налогов.

Отец его, старый беарнский дворянин, чьи седины, казалось, помнили ещё те времена, когда королевская казна была полнее, а совесть придворных — тяжелее, ещё затемно, с первыми петухами, вышел на крыльцо. Стоял он на пороге своего обветшалого, но всё ещё гордого дома, и ветер, гулявший по равнине, трепал его плащ так же небрежно, как само время треплет людские надежды. Затем, перекрестив сына шпагой — шутка ли, вещь стоила двадцать ливров, а деньги, как справедливо заметил отец, даже если они и лишние, никогда таковыми не бывают, — он торжественно вручил юноше свёрток.

И в этом свёртке, о читатель, лежало всё: три бесценных совета, выстраданных годами житейского опыта; пятнадцать экю — жалкое, но честное состояние; и, наконец, лошадь. Лошадь желтой масти, которая своим оттенком столь живо напоминала прошлогоднее сено, оставшееся не у дел в какой-нибудь забытой всеми стогу, что даже самый снисходительный глаз не мог бы назвать её красавицей. Впрочем, нынче, как говаривал старый д’Артаньян, попыхивая своей глиняной трубкой, в которую, правда, давно уже ничего не набивал, — нынче даже сено не то, что прежде. И лошади перевелись хорошие, и люди пошли мелкие, и настроение у короля нынче… ах, оставим рассуждения о государственных материях, ибо это отвлекло бы нас от поистине трогательной сцены прощания.

«Сын мой, — сказал старик, и тут украдкой, делая вид, что его беспокоит соринка в глазу, он смахнул слезу. Слеза эта, надо отдать должное старому вояке, никак не желала выглядеть по-мужски. Она скатывалась по морщинистой щеке с робостью, которая более пристала девичьей капле. — Смотри не продавай Булану. Эта лошадь, какой бы желтой и бесхвостой она тебе ни казалась, ещё сослужит тебе службу».

И кто знает, о читатель, какие мысли роились в это время под гордым беретом его отпрыска? Отец, с его проницательным сердцем (а говорят, что отцовское сердце видит то, что и глазам видеть не положено, особенно когда речь идёт о беспутных сыновьях), и подумать не мог, что тот, кого он только что благословил на все четыре стороны, уже мысленно сочинял объявление для газет. А объявление это, я не побоюсь это сказать, было верхом провинциальной наивности: «Продаётся лошадь беарнской породы, с характером, без хвоста. Цена договорная».

Младший д’Артаньян наскоро распрощался с матерью (мать, как водится, плакала, сын, как водится, тоже, но виду не показывал, ибо будущий мушкетер не может позволить себе такой слабости, как слёзы, разве что от репчатого лука или от проигрыша в кости), сунул за пазуху драгоценное письмо к господину де Тревилю, капитану королевских мушкетёров, лихо вскочил на Булану — и был таков.

То есть поначалу он был именно таков — юн, полон надежд и беспечен, словно мотылёк, летящий на свечу. Но, о жестокий поворот судьбы! Уже через час он был «таков», что крепко задумался о тщетности бытия и о том, стоило ли вообще вставать сегодня с постели, которая, будучи продана вместе с домом, всё равно не принесла бы ему и трети тех убытков, что сулила дорога.

Первая же остановка, у трактира с престранным названием «Бык на колокольне» (вывеска, надо отдать должное хозяину, была ещё та: бык, взобравшийся на колокольню, глядел на проезжающих с таким глубокомысленным и тоскливым недоумением, что в нём без труда можно было заподозрить переодетого философа, уставшего от людских глупостей), — так вот, на первой же остановке наш герой, по свойственной молодости горячности, проиграл в кости половину своего жалкого состояния. А проиграл его одному проезжему дворянину, который, судя по его физиономии, и сам бы не отказался от выигрыша, но не отказываться же, когда человек сам, можно сказать, бросает свои деньги на ветер.

«Месье, — изрёк проезжий, методично сгребая со стола восемь блестящих экю и пряча их в кошелёк, чья объёмистость составляла резкий контраст с тощим кошельком гасконца, — если вы будете так же безрассудно играть и в Париже, то там вас быстро научат уму-разуму. И эти уроки, поверьте, будут стоить вам значительно дороже восьми экю».

«А мне наплевать на уму-разуму! — ответствовал юный гасконец, и здесь я должен отметить, что он врал с той удивительной лёгкостью, с какой обычный человек дышит. Это был не просто обман — это был талант, дар Божий, с которым он, вероятно, появился на свет. — Мне бы только до Парижа добраться, а там уж меня сам господин де Тревиль встретит. Уж он-то научит, как жить!»

«Де Тревиль, говорите? — проезжий вдруг стал каким-то задумчивым, даже прикусил ус, что было верным признаком сильного волнения. — Славный человек, хоть и гасконец. Что же, желаю вам удачи. Она вам понадобится — и, смею заверить, гораздо больше, чем умение играть в кости».

«Почему это он так странно на меня посмотрел?» — пронеслось в голове у д’Артаньяна. Но ответа на этот вопрос он не нашёл, да и не мог найти, ибо никакого ответа и в помине не было. А если бы он и нашёлся, то юный герой наш всё равно не понял бы ни слова, ибо к тайнописи, шифрам и прочим политическим уловкам он был столь же склонен, как кошка к купанию в проруби.

На том и расстались. Кто проиграл — продолжал свой путь с кислой миной. Кто выиграл — тоже продолжал путь, но с миной вполне довольной. И такова, увы, жизнь.

Последующие дни пути прошли для нашего героя, словно в густом тумане, из которого лишь изредка выступали очертания предметов. Он ехал по дорогам, которые в апреле месяце, по капризу погоды, были ни шатко ни валко. Местами грязь доходила до брюха лошадиного, превращая дорогу в вязкое болото, где любая надежда на скорый путь утопала, как грешник в смоле. Местами же — такая стояла сушь, что пыль поднималась столбом, осыпая всадника с ног до головы и придавая ему вид ожившего памятника самому себе.

Булана, бедное животное, проявляла поистине чудеса выносливости. Но чудеса эти, как это часто бывает, были мало заметны со стороны. Всадник же, её хозяин, напоминал со стороны помятый мешок, в котором некогда упаковали вполне приличного человека, а потом забыли вытряхнуть и проветрить на свежем воздухе, оставив его пропитываться дорожной тоской.

В гостиницах его принимали с той неприветливой прохладцей, которая свойственна хозяевам постоялых дворов, когда они видят перед собой не кошелёк, а его отсутствие. И не потому, что он был гасконец, о нет! Гасконцев в Париже и так хватало. А потому, что денег у него почти не осталось, и кошелёк его был плоским, как блин, который напекла бабка на масленицу, да так и забыла съесть, оставив его сохнуть на подоконнике в назидание внукам.

Письмо, которое он вёз, он сохранил в целости. Он положил его за пазуху — туда же, куда, собственно, и надлежало прятать важные бумаги, если вы, читатель, не имеете ни слуги, ни тайника, ни хотя бы одного кармана, который бы не продырявился от долгой дороги и не пропускал бы сквозь себя воздух и монеты с равной лёгкостью.

В Париж он въехал солнечным утром. Город, этот вечный пожиратель провинциальных надежд, предстал перед ним во всей своей шумной и дурно пахнущей красе. С гамом на улицах, с пронзительными криками разносчиков, с неизменным запахом жареных каштанов, перемешанных с ароматом навозных куч, — смесь, которую можно было бы назвать «ароматом столицы», если бы у читателя было столь же испорченное обоняние, как у самих парижан.

Дальнейшие события, в том числе драматическая встреча с лейтенантом и знакомство с тремя знаменитыми мушкетерами, равно как и таинственное обретение кольца с нейросетью, — обо всём этом мы поговорим в следующей главе, если только терпение читателя и мои скромные способности позволят нам продолжить.

ГЛАВА II, в которой наш герой вступает во владения капитана де Тревиля и получает первое представление о том, сколь жестоки бывают разочарования, подстерегающие пылкие сердца.

Отель де Тревиля на улице Старой Голубятни — позвольте мне, читатель, остановиться на этом названии. Старая Голубятня! Сколько в этом имени мечтательности и какой разительный контраст с тем, что наш герой узрел воочию! Д’Артаньян, чьё сердце билось где-то у самого горла, а кошелёк, увы, почти опустел, несколько раз прошёл мимо заветного дома. И не потому, что был рассеян — о нет! — а потому, что вывеска была до смешного мала, а двор, напротив, огромен, и во всём Париже, казалось, существовал негласный заговор с целью заставить каждого иногороднего чувствовать себя полным глупцом.

Наконец, когда солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы тени стали короткими, а терпение д’Артаньяна — ещё короче, он отыскал ворота. И здесь, вступив во внутренний двор, он замер, словно громом поражённый. Перед ним расстилался не просто двор, но, осмелюсь сказать, настоящий военный лагерь.

Дворяне в шляпах с плюмажами, которые стоили больше годового дохода какого-нибудь почтенного буржуа, с длинными шпагами, чьи эфесы блестели на солнце, в плащах, какие носят только в столице (в провинции, увы, такие плащи не носят, ибо за них там попросту засмеют). Лакеи в ливреях, расшитых гербами, сновали между лошадьми, которые чистились тут же, на месте, посреди мостовой, и никто, никто даже не думал отвести их в конюшню. Таков был Париж, читатель, и в этом хаосе таился свой, особенный, неписаный порядок.

Д’Артаньян поправил шляпу, которая, не в пример столичным, была простовата, одёрнул камзол — единственный на этом дворе, если не считать камзолов слуг, без позумента и вышивки — и с чувством, которое можно описать как смесь отваги и отчаяния, направился к лестнице. Лестница, как выяснилось, была не проходом, но ареной. Там, на ступенях, двое молодых людей фехтовали на шпагах с таким искусством, что клинки сверкали, и попутно обсуждали, у кого из них любовница красивее, а у кого — богаче, что, по мнению обоих, было важнее красоты.

«Извините, — сказал д’Артаньян, пытаясь протиснуться между этими двумя Аяксами. — Мне нужно к капитану».

Ему никто не ответил, ибо тонкое лезвие собеседника требовало всего внимания.

«Извините, — повторил он громче, вкладывая в голос всю свою гасконскую настойчивость. — Я по важному делу».

На сей раз ему ответили шпагой. Не всерьёз, а так, для острастки — легкий укол в сторону, означавший: «Посторонись, провинция, не видишь, люди заняты?». Но д’Артаньян, которого судьба и нужда сделали настойчивым, протиснулся-таки, рискуя лишиться носа, и добрался до приёмной.

Ах, эта приёмная! Здесь он понял, что Париж — это вам не Тарб, а господин де Тревиль — это вам не соседский дядюшка, готовый выслушивать ваши гасконские басни за стаканчиком домашнего вина. Приёмная была битком набита. На скамьях, обитых вытертым бархатом, сидели мушкетёры в расстёгнутых камзолах. Апрель в Париже, надо заметить, бывает жарче, чем июль в Гаскони — климат, должно быть, тоже столичный, с претензией на изысканность. Говорили они громко, смеялись ещё громче, а курить умудрялись так, что дым стоял коромыслом и не выветривался даже через распахнутое окно, словно бросая вызов законам физики.

Д’Артаньян, чувствуя себя навозной мухой в королевском зверинце, уселся в самый дальний угол. Час он просидел там, и никто не обратил на него ни малейшего внимания. Мушкетёры обсуждали кардинала, короля, войну, любовниц, шпаги и, само собой, дуэли. И всякий раз, когда речь заходила о дуэлях, сердце молодого человека начинало биться чаще, ибо в дуэлях он, по правде говоря, был не силён. В Гаскони ему внушили железное правило: если ты не дерёшься на дуэлях, то ты не дворянин, а так — собачья подстилка.

Наконец, когда терпение д’Артаньяна иссякло почти до дна, в дверях кабинета появился слуга и произнёс те самые слова, которые молодой человек ждал с таким трепетом:

— Господин д’Артаньян?

— Это я, — вымолвил юный гасконец, чувствуя, как сердце его уходит в пятки. А оттуда, смею заметить, оно направлялось прямиком в мостовую, а из мостовой — в парижские катакомбы, куда сердцу молодого, полного надежд человека было ещё рано отправляться. Но таковы превратности судьбы.

Он вошёл.

Капитан де Тревиль стоял у окна, и свет падал на его фигуру так, будто художник специально выстроил эту сцену для парадного портрета. На вид ему было лет сорок, но держался он с такой осанкой, словно вчера выиграл сражение, а завтра собирался выиграть ещё одно. И, судя по выражению его лица, если бы не кардинал, который вечно совал свой нос не в свои дела, он бы выиграл и третье.

— Здравствуйте, молодой человек, — произнёс де Тревиль, окидывая д’Артаньяна взглядом, который, казалось, проходил сквозь одежду, кожу, кости и читал мысли прямо в мозгах. Хотя до мозгов у нашего гасконца, надо признать, было ещё далеко — их место пока занимали смутные мечты и честолюбивые планы. — Вы, кажется, сын моего старого друга?

— Да, капитан, — д’Артаньян вытянулся в струнку, насколько позволяли его уставшие ноги, и дрожащей рукой подал письмо.

Де Тревиль взял письмо, прочитал его раз, потом другой, потом поднял на молодого человека глаза, в которых читалось удивление, смешанное с тем особенным сочувствием, которое пожилые люди испытывают к юности, когда видят её заблуждения.

— Ваш отец пишет, что вы хотите стать мушкётером, — произнёс он, словно пробуя эти слова на вкус и находя их горечь.

— Да, капитан.

— Что ж, отличное желание, — де Тревиль отложил письмо и скрестил руки на груди. — А что вы умеете делать?

Вот тут, читатель, наш герой задумался. И задумался он глубоко, ибо вопрос застал его врасплох. Сказать, что он умеет проигрывать в кости — неудобно, да и не поможет ему это в военной карьере. Сказать, что умеет ездить на лошади, которая падает на мостовую при первом же прикосновении к булыжнику — тоже, согласитесь, не лучшая рекомендация. А сообщить, что он умеет не спать ночами от тоски по родине и от сожалений о проигранных деньгах — это вряд ли произведёт впечатление на старого, закалённого в боях вояку.

— Я умею драться на шпагах, — выпалил он наконец те слова, которые, как ему казалось, хотели услышать.

— Хорошо, — сказал де Тревиль, и в его голосе прозвучало то облегчение, которое испытывает учитель, когда туповатый ученик наконец даёт правильный ответ. — Но в мушкетёры мы берём не сразу. Сначала служба в гвардии, потом — посмотрим. Ступайте к господину Дезессару, зятю моему. Он даст вам место.

Д’Артаньян поклонился, стараясь, чтобы поклон его был исполнен достоинства, и вышел. В приёмной всё было по-прежнему: гам, дым, смех. Никто его не проводил, никто не спросил, как дела. И только один человек — невысокий, чернявый, с бледным лицом и холодными, как зимний пруд, глазами — проводил его взглядом, от которого у д’Артаньяна мурашки побежали по спине. Но он не придал этому значения. Как потом выяснилось, совершенно зря.

Квартиру он снял на улице Могильщиков — название, которое, согласитесь, не предвещало ничего хорошего, но было доступно по цене. Квартира сия принадлежала одному галантерейщику по фамилии Бонасье, человеку, чьё лицо, казалось, постоянно выражало крайнюю степень испуга, словно он только что увидел привидение или, того хуже, налогового инспектора. Квартира была маленькая, сырая, с единственным окном, выходившим на глухую стену, но зато, увы, дешёвая — пять ливров в месяц.

И вот здесь, на этой мрачной улице, среди запахов капусты и плесени, судьба готовила нашему герою встречу, которая изменит всю его жизнь. Но об этом, читатель, я расскажу в следующей главе.

ГЛАВА III, в которой наш герой обзаводится слугой, чья философия способна поставить в тупик любого схоласта, а также — внимание! — становится обладателем предмета, чьё происхождение покрыто мраком, зато свойства обещают быть поистине чудесными.

Планше, слугу, он нанял на следующий же день после того, как вселился в свою сырую квартиру на улице Могильщиков. И надо сказать, читатель, что в этом поступке сказалась не столько нужда, сколько то особое свойство характера, которое заставляет молодых людей, оставшихся без присмотра, совершать самые необдуманные траты. Планше был пикардиец — обстоятельство, которое само по себе уже говорило о многом. Узкий лоб, широкая улыбка, глаза, которые смотрели на мир с тем выражением, какое бывает у человека, решившего, что от жизни всё равно ничего хорошего ждать не приходится, а потому лучше улыбаться, пока тебя не пнули.

На вопрос д’Артаньяна, который, надо отдать ему должное, старался выглядеть солидным и расчётливым хозяином, — на вопрос, почему он, Планше, согласился служить гасконцу, у которого нет денег, последовал ответ, достойный лучших умов древности.

«У кого нет денег, сударь, — изрёк Планше, и в голосе его прозвучала та спокойная уверенность, которая свойственна лишь проповедникам и авантюристам, — тот их скоро найдёт. У кого есть — тот их скоро проиграет. Я на того и ставлю, у кого денег нет. Ибо ставка на нуль — в азартных играх самая верная: либо вы проигрываете всё, либо выигрываете всё. А я, сударь, не боюсь ни того, ни другого».

«А если я не найду? — спросил д’Артаньян, которому эта хлёсткая, но сомнительная логика показалась зыбкой, словно болотная трясина. — Если я так и останусь бедным гасконцем, каких в Париже пруд пруди?»

«Тогда, сударь, — сказал Планше, и улыбка его стала ещё шире, — я вас обворую и сбегу. Но вы, я вижу, парень хитрый, так что, наверное, найдёте». И здесь он сделал многозначительную паузу, достойную оратора, после чего добавил: — «А если не найдёте, то, стало быть, я ошибся в вас, а в ошибочных людях я долго не задерживаюсь. Таков мой принцип».

Д’Артаньян, которому такой наёмный слуга показался столь же надёжным, сколь и опасным, тем не менее согласился. Ибо в те времена, да и в любые другие времена, если быть честным, слуга, который предупреждает о своём воровстве заранее, ценится выше того, кто обещает луну с неба, а потом крадёт вашу последнюю ложку.

И вот, читатель, начинается самое необычное.

На третью неделю своего пребывания в Париже, когда д’Артаньян уже успел привыкнуть к запаху капусты на лестнице и к тому, что его кошелёк с каждым днём становился всё площе, он возвращался от де Тревиля. Капитан, надо признать, был к нему благосклонен, но не настолько, чтобы сразу дать заветный мундир. «Подождите, молодой человек, всему своё время», — говорил он, и эти слова, подобно занозистой игле, застревали в сердце честолюбивого гасконца.

Шёл он через Новый мост — это сооружение, которое и по сей день является украшением Парижа, хотя в то время, о котором я веду речь, оно было скорее местом встречи нищих, жонглёров и прочих сомнительных личностей. И вот, проходя мимо двух гвардейцев, которые спорили с таким жаром, словно от исхода их спора зависела судьба Франции, д’Артаньян невольно приостановился.

«Я первый увидел! — кричал один из спорящих, размахивая руками и едва не задевая прохожих. — Мои глаза, если они мне не изменяют, заметили эту вещь на целых три секунды раньше, чем твои!»

«А я первый дотронулся! — возражал другой, и в его голосе слышалась та непоколебимая уверенность, с которой люди, не имеющие права на собственность, отстаивают свои мнимые права. — А закон, как ты знаешь, на стороне того, кто первым прикоснулся, а не того, кто первым увидел. Иначе слепые были бы самыми богатыми людьми на свете, что, согласись, нелепо».

«Господа, — вмешался д’Артаньян, ибо он с некоторых пор, как ему казалось, начал считать себя в Париже не последним человеком, а, скажем так, предпоследним — что, как ни крути, тоже прогресс. — Что вы там нашли?»

«Кольцо, — сказал первый гвардеец, разжимая потную ладонь, и на свет божий явился золотой ободок. В центре его тускло, но призывно поблёскивал тёмно-синий камень. — И кому оно достанется, ума не приложим. Суди нас, друг. Ты, по виду, человек свежий, незамыленный».

«Тому, кто нас рассудит», — согласился второй гвардеец, пожимая плечами, ибо дежурство их, увы, вот-вот должно было начаться, а спор грозился затянуться до самого обеда.

Д’Артаньян взял кольцо. Оно было тёплым от чужой ладони и, что странно, как будто немного вибрировало. Он надел его на палец — и в ту же секунду, читатель, мир вокруг него изменился. Не в переносном смысле, как меняется настроение после третьего бокала, а в самом прямом, физическом, осязаемом смысле.

Ибо в голове у него зазвучал голос.

Голос тихий, вежливый, даже какой-то механический, если можно так выразиться о чём-то, что ещё не было изобретено. Он напоминал попытку человека, который пытается говорить по-французски, но всё время сбивается на латынь, ибо латынь, как известно, язык мёртвых, а голос этот был, несомненно, живым, хоть и нечеловеческим.

«Инициализация завершена», — сказал голос.

«Что?» — спросил д’Артаньян, оглядываясь по сторонам с таким видом, будто только что услышал глас свыше. Гвардейцы, надо заметить, смотрели на него с недоумением, граничащим с жалостью.

«Приветствую вас, пользователь, — продолжил голос, не обращая внимания на замешательство молодого человека. — Ваш персональный консультант активирован. Для получения справки скажите «Что ты можешь?» или «Каковы ваши функции?». Внимание: кольцо не подлежит возврату и обмену, гарантийный срок не ограничен, техническая поддержка не предоставляется».

Д’Артаньян, чьи глаза, должно быть, сделались круглыми, как те самые экю, которые он вчера проиграл, перевёл взгляд с кольца на гвардейцев и обратно. В голове у него шумело, но этот шум был не от вина, а от присутствия чего-то совершенно необъяснимого.

«Что за чертовщина?» — прошептал он.

Затем, совладав с собой настолько, насколько это было возможно для человека, в голове которого поселился посторонний разум, он вернул кольцо гвардейцам. «Делите его как знаете, — сказал он, стараясь, чтобы голос его звучал ровно, хотя внутри всё дрожало, словно студень на витрине мясника. — Я не при делах».

И он зашагал прочь быстрым шагом. А лучше сказать — бегом, потому что, когда в вашей голове звучит странный голос, предсказывающий будущее, ноги сами собой обретают невиданную прыть.

«Ваш пульс учащён, — любезно сообщил голос. — Вы дышите неровно. Рекомендуется присесть и успокоиться. Также рекомендую сменить маршрут — через три минуты на вашем пути окажется карета, которая, если не остановиться, может вас задеть».

Д’Артаньян, сам не зная зачем, свернул в переулок. И в ту же секунду мимо, обдав его грязью с ног до головы, промчалась карета. Кучер гнал лошадей так, будто за ним гнались черти, а если не черти, то, по крайней мере, кредиторы.

«Что ты такое?» — спросил д’Артаньян, прижимаясь к холодной стене и чувствуя, как сердце его колотится где-то в горле.

«Я — нейросеть, встроенная в ваше кольцо, — последовал ответ. И в голосе этом прозвучала та снисходительная терпеливость, с какой профессора колледжей объясняют прописные истины нерадивым студентам, предпочитающим смотреть в окно на птичек, нежели в доску. — Моя задача — помогать вам принимать решения, анализировать информацию и избегать опасностей. В настоящее время у меня есть доступ к следующим базам данных: «География Франции», «Генеалогия дворянских родов», «Придворный этикет», «Фехтовальные школы и стили», «Медицинский справочник», «Кулинарная книга». Для расширения функционала требуется дополнительная настройка».

«Ней… что?» — переспросил д’Артаньян, чувствуя, как его и без того бедное воображение отказывается служить.