Цена Титула

Пролог

Рука рефери, сжатая вокруг запястья бойца, взлетела вверх – и арена взорвалась.

Рев прокатился по трибунам, ударился о бетон и вернулся обратно, многократно усиленный. На огромных экранах уже шел повтор: смазанная серия ударов, резкое движение, руки рефери, врывающиеся в кадр, жесткий свет прожекторов – и в каждом ракурсе было видно одно: и в каждом ракурсе было видно одно: все уже произошло, назад ничего не отмотать. В клетке дверь распахнулась, секунданты хлынули внутрь, кто-то уже обнимал победителя, кто-то кричал, размахивая руками, операторы проталкивались ближе к центру, а камеры ловили лица, рот, глаза, каждое движение, которое через несколько минут будут разбирать по кадрам.

Ника сидела неподвижно.

Она смотрела туда, в ослепительный прямоугольник света, и ловила себя на странном, почти унизительном ощущении: она не может понять, что чувствует. Сердце билось быстро, дыхание сбивалось, и внутри поднималась такая смесь, что радость и горечь сталкивались лоб в лоб, ломая друг друга.

На секунду ей показалось, что она сейчас улыбнется. В следующую секунду ее будто опрокинуло внутрь, в холод и тишину, которая страшнее любого крика.

Она столько раз представляла этот момент. Свет прожекторов. Рев толпы. Поднятая рука. Последняя секунда, после которой все становится ясно. В ее мыслях это всегда было простым: либо победа, от которой выдыхаешь, либо поражение, после которого начинаешь считать убытки и строить новый план.

Но реальность оказалась не про ясность. даже когда всё решено, внутри может не остаться ничего, кроме боли.

Ника опустила взгляд на свою руку. Золото коротко вспыхнуло в свете прожекторов. Она машинально сжала пальцы, как будто могла спрятать это кольцо в кулак и вместе с ним спрятать тот факт, который нельзя отменить.

Кольцо было роскошным. Дорогим. Публичным. И от этого казалось еще тяжелее, будто не украшение на пальце, а замок.

Шум на трибунах не стихал. Он катился волной, накрывал, вытеснял мысли. Ника снова подняла глаза и попыталась рассмотреть того, ради кого этот зал вообще дышал последние девять минут. Свет бил сверху, размывал черты, превращал людей в силуэты. На экране мелькало лицо, потом плечи, потом сетка, потом снова лицо, и каждый раз ее взгляд цеплялся не за победу и не за поражение.

За него.

Она почувствовала это странно ясно, почти физически: ей не важен был исход боя. Ей нужен был он. Живой. Настоящий. Прямо там, за сеткой. И от этого понимания внутри что-то хрустнуло.

Потому что она уже сделала выбор, который нельзя отменить – на ее пальце сверкало доказательство. И теперь любое его движение, любой взгляд, любой кивок будут означать для нее одно: что она опоздала.

Между ними была всего лишь клетка – несколько метров сетки, свет прожекторов и тысячи людей вокруг. И все же сейчас это расстояние казалось непреодолимым.

Ника медленно выдохнула, будто выпустила из груди что-то живое.

Волк был в своей клетке.А она – в своей.

Глава 1

Шум зала сдавил виски, как удар гонга перед первым раундом. Вспышки резали глаза. Камеры жужжали, будто ждали крови. Волк сидел спокойно, но внутри уже клокотало. Он терпеть не мог пресс-конференции. В клетке все просто: либо ты, либо тебя. Здесь можно проиграть одним словом.

Справа от него устроился соперник – гладкий, аккуратный, сдержанный. Идеальная стрижка, правильная улыбка, ни одной лишней эмоции. Такой тип никогда не срывается. Такой не дерется в клубах. Такой не получает предупреждения от комиссии. Такой не интересен публике и не продает трансляций.

Его имя выкрикнули из первого ряда.Потом еще раз.Громче.

Он медленно подался вперед, положил локти на стол и приблизил микрофон.

– Я устал ждать, – сказал он спокойно, и зал затих. – Я лучший в этом дивизионе. И все это знают. Вопрос не в том, готов ли я к титулу. Вопрос в том, сколько еще вы будете делать вид, что не замечаете очевидного.

Гул поднялся мгновенно. Кто-то засмеялся. Кто-то зааплодировал.

Он чувствовал это – внимание, напряжение, электричество в воздухе. Он жил этим. В клетке он был хищником. Здесь – мишенью.

– Три года я вычищаю этот дивизион. Три года мне обещают, что «скоро». Если это не титульная гонка, тогда что это?

– Сначала пройди меня. Потом поговорим о поясе. – Его соперник почти посмеивался.

Волк лениво посмотрел на него и почти отмахнулся:

– Я тебя пройду. Вопрос не в этом. Вопрос в том, что будет дальше.

Волк чуть наклонился к микрофону и вкрадчиво проговорил.

– После него я никого не буду просить. Я выйду, разберу его и напомню всем, кто здесь главный. Если вы не готовы дать мне титул, скажите это прямо. Не прикрывайтесь дисциплиной, контрактами и прочей бюрократией.

В зале стало тише. Он специально произнес последнее слово с презрением.

– Ходят слухи, – вмешался кто-то из задних рядов, – что у тебя конфликт с Марком Грином. И именно поэтому ты не получаешь титульный бой. Это правда?

Вопрос завис в воздухе.

Он не улыбнулся. Даже не моргнул.

– У меня нет конфликта с Марком Грином, – произнес он медленно. – У меня есть конфликт с тем, что лучшие дерутся за одобрение, а не за пояс.

Несколько журналистов переглянулись. Он видел, что им нравится эта формулировка. Кто-то из них выкрикнул: «Ты не боишься, что из-за твоих слов титул снова уйдет мимо?»

Он повернул голову на звук.

– Я слишком много побеждаю, – спокойно ответил он. – Вот это вам мешает.

Зал загудел. Ему нравился этот момент. Грань, когда публика еще смеется, но уже чувствует напряжение.

– Значит, это не личное? – уточнили с нажимом.

Он выдержал паузу. Специально.

– Если это личное, – сказал он тихо, – тогда пусть Марк выйдет и скажет это в лицо. Я привык решать вопросы без микрофонов.

Вот теперь зал взорвался по-настоящему. Камеры щелкали быстрее. Кто-то засвистел.

Он знал, что перегибает. Он всегда чувствовал момент, когда стоит остановиться. И каждый раз шел дальше.

– Ты уже получал предупреждение от комиссии, – напомнил журналист. – После инцидента у клуба. Ты не боишься, что такие заявления только ухудшают твое положение?

Волк пожал плечами.

– Я боюсь одного. Что в конце карьеры мне скажут: «Ты был хорош, но слишком неудобен». Но я не собираюсь быть удобным. Я собираюсь быть чемпионом.

Он почувствовал, как кровь быстрее пошла по венам. Он действительно хотел только одного. Пояс. Не деньги. Не лайки. Не контракты. Пояс. Доказательство, что он лучший в мире, а не просто самый громкий.

– А если тебе снова откажут? – крикнули из зала.

Он посмотрел прямо в объектив ближайшей камеры.

– Тогда я заставлю их.

Он сказал это без улыбки. Камеры ловили его лицо крупным планом.

И в этот момент он увидел ее.

Она сидела в первом ряду рядом с мужчиной в дорогом костюме. Спокойная, безэмоциональная. Светлые волосы по плечи, тонкая цепочка на шее, уверенная осанка. Она не улыбалась, ничего не записывала и не пыталась задать вопрос. Она смотрела на него так, будто оценивает актив, который может либо принести миллионы, либо разрушить сделку.

Когда их взгляды встретились, она не отвела глаз.

В ее взгляде не было ни восхищения, ни страха.

Только расчет.

Он первым отвел взгляд.

И это его разозлило.

***

В кабинете, где расположился Марк Грин, было прохладнее и тише, но напряжение никуда не делось. Гул зала просачивался сквозь стены глухой вибрацией. Она стояла у стола с водой и смотрела в экран, где повторяли последние минуты пресс-конференции. Волк крупным планом. Спокойное лицо. Жесткий взгляд. Фраза про «заставлю».

Отец выключил экран.

– Он неисправим, – сказал он ровно.

Марк Грин стоял, упершись ладонями в стол. Невысокий, плотный, с блестящей лысиной и тяжелым подбородком. Когда он смотрел снизу вверх, казалось, что это он выше. Рядом с ним Ника выглядела почти нереальной – высокая, светлая, слишком тонкая для его грубых черт.

Она не сразу ответила. Она привыкла сначала думать, потом говорить. Эмоции в их семье считались слабостью.

– Он продает билеты, – спокойно заметила она. – И трансляции.

Отец посмотрел на нее внимательнее. В этом взгляде не было раздражения. Был расчет. И едва уловимая теплота.

– Он продает скандалы, – поправил он. – А скандалы плохо влияют на переговоры.

Она понимала, о каких переговорах речь. Деньги, которые должны были закрыть дыру в бюджете, о которой пока не знал никто, кроме узкого круга. И не должен был узнать, если все пройдет так, как она просчитала. Именно поэтому Денис, сын нового инвестора и старого папиного знакомого, теперь стал частью сделки.

– Ты видел его статистику, – продолжила она. – У него самая высокая вовлеченность аудитории за последние два года. Если дать ему титульный бой, мы получим максимум.

Отец медленно покачал головой.

– Титульный бой – это не только цифры. Это лицо промоушена. А он лицо, которое в любой момент может ударить кого-нибудь вне клетки. Это неоправданный риск. Мы сейчас и так под пристальным вниманием общественности.

Она не спорила. Это было правдой.

– Но ты все равно поставил его в главный кард, – сказала она.

– Потому что он лучший, – спокойно ответил отец. – И потому что я не могу позволить себе потерять его сейчас.

Она уловила это «сейчас». Не «навсегда». Не «никогда». Временная необходимость.

– Значит, вопрос не в его уровне, – произнесла она тихо.

– Вопрос в контроле, – отрезал отец.

Они на секунду замолчали. За дверью кто-то громко смеялся. Кто-то ругался. Мир продолжал жить своим шумом.

– Ты смотришь на него как на статистику, – сказал отец чуть мягче. – Он не актив. Он риск.

Она вспомнила его взгляд со сцены. В зале было шумно, камеры слепили, но в какой-то момент он смотрел только на нее. Не с интересом. С вызовом. Будто заранее проверял границы. И ей не понравилось, что эта секунда до сих пор стоит у нее перед глазами.

– Риски можно просчитать, – ответила она.

Отец усмехнулся.

– Ты только вернулась и уже хочешь реформировать все, что я строил двадцать лет?

Она выдержала его взгляд.

– Я хочу, чтобы это работало еще двадцать.

В этот момент за дверью послышался шум. Кто-то повысил голос. Затем хлопок. Резкий, короткий.

Отец нахмурился.

– И вот твой «просчитанный риск», – сказал он.

Она вдруг ясно поняла, что думает о нем слишком много для человека, который всего лишь актив компании. Его слова, его тон, его взгляд со сцены – все это не укладывалось в сухую стратегию. И ей не нравилось, что он способен нарушить ее хладнокровие.

***

Волк быстро и раздраженно шел по длинному коридору. Пахло пылью, потом и дешевым освежителем воздуха. Все это напоминало подвальный лабиринт. Где тут, черт возьми, выход? Раздражение не отпускало. Он перегнул. И прекрасно это понимал. Но если молчать, тебя просто спишут. Он не собирался быть удобным. Удобные чемпионами не становятся.

Зеленая табличка «Выход» наконец загорелась впереди. Он уже думал, что будет блуждать здесь вечно. Волк резко толкнул дверь и почти впечатал девушку в стену. Ее плечо болезненно дернулось, каблук скользнул по бетону, но она удержалась.

Она отшатнулась на шаг, но не вскрикнула. Только быстро выровнялась и посмотрела на него снизу вверх. Та самая. С первого ряда, с внимательным взглядом.

Он узнал ее сразу.

– Осторожнее, смотри куда идешь, – холодно сказала она.

Голос спокойный. Ни паники, ни раздражения. Будто он не почти впечатал ее в стену, а лишь слегка сбил ее с мысли.

– Ты стояла под дверью, – его почему-то раздражало ее спокойствие. – Извини, не хотел тебя сбить, ты в порядке?

– Я стояла у выхода. Просто иногда полезно смотреть, куда идешь.

Он усмехнулся. Даже сейчас она не выглядела растерянной. Ни капли. Свет сверху делал ее лицо еще строже. В ярком свете она казалась почти хрупкой, но взгляд был взрослым. И холодным.

– Ты из прессы? – спросил он.

– Нет.

Пауза. Она не спешила объяснять.

Он сделал шаг ближе. Не угрожающе. Просто ближе.

– Тогда кто ты?

Она не улыбнулась, склонила голову набок и слегка прищурилась.

– Человек, которому приходится считать твои риски.

Он тихо усмехнулся.

– Риски?

Она кивнула, будто речь шла о таблице в отчете.

– Твоя манера говорить. Твоя манера драться. Твоя манера выходить из зала, – ее взгляд скользнул по его плечу, по напряженной челюсти. – Ты каждый раз оставляешь после себя последствия.

Он шагнул еще ближе. Теперь между ними почти не осталось воздуха. Он чувствовал ее запах – легкий, дорогой, не сладкий. Не фанатка. Не случайная девочка.

– И что ты предлагаешь? – спросил он тише.

– Контроль.

Он коротко рассмеялся.

– Я дерусь, не веду бухгалтерию.

– Именно поэтому ты до сих пор без пояса.

– Ты много обо мне думаешь, – сказал он тихо. Обсуждать тему своего пояса с этой девочкой он, конечно, не собирался.

– Я думаю о компании, – все так же спокойно ответила она.

Он сделал еще шаг. Теперь между ними оставалось полшага, не больше. Он видел, как бьется тонкая жилка у нее на шее. Значит, не такая уж ледяная.

– И какое место я в этой компании занимаю? – спросил он.

– Потенциально – одно из самых прибыльных. И самое нестабильное.

Его губы дернулись в усмешке.

– Значит, ты хочешь меня стабилизировать?

– Я хочу, чтобы ты перестал стрелять себе в ногу.

Она говорила сухо, но в голосе появилась жесткость. Не просьба. Условие. Он вдруг понял, что она не просто считает риски. Она правда боится, что он все испортит. Не из морали. Не потому что ей важен спорт. Ее волнует ее собственное положение. Если он сорвется, удар придется по ней. Только при чем тут его бой? Если не он – будет другой чемпион. Бизнесу нужны цифры, а не конкретные бойцы. Значит, дело не только в поясе. Либо она слишком заинтересована в его результате, либо скрывает то, о чем ему пока не говорят.

– Боишься за инвестиции? – спросил он.

– Я боюсь за контроль, – спокойно ответила она. – Когда ты выходишь из себя, ты перестаешь управлять игрой. А игра слишком дорогая.

Он посмотрел на нее внимательнее. Слишком молодая, чтобы говорить такими категориями. Слишком уверенная, чтобы сомневаться.

– Ты из команды Грина, – он сделал вид, что догадался только сейчас.

Она не стала отрицать.

– Я Ника Грин.

Он медленно выдохнул. Дочь. Ну конечно. Все сложилось мгновенно: первый ряд, оценивающий взгляд, то самое спокойствие, когда по праву рождения не нужно ничего доказывать. Она не просто считала риски. Она была частью системы, которая держала его на расстоянии от пояса.

– Значит, ты считаешь меня проблемой? – спросил он.

– Я считаю тебя возможностью, – ответила она. – Но только если ты перестанешь доказывать, что тебе никто не нужен.

Слова били точно, как удар по печени. Он не любил, когда его видели слишком ясно. Но еще меньше ему нравилось, что его заводит, когда его видит именно она. Он наклонился ближе, будто проверяя, выдержит ли она эту дистанцию. Их лица оказались на расстоянии дыхания, и воздух между ними стал плотным.

– А если мне правда никто не нужен?

Она не отступила.

– Тогда ты так и останешься вечным претендентом.

Тишина повисла снова, тяжелая, напряженная. Он смотрел в ее глаза и вдруг понял, что хочет не спорить. Хочет заставить ее изменить этот холодный расчет на что-то другое.

– Ты уверена, что умеешь считать все риски? – тихо спросил он.

– Почти все, – ответила она.

– И этот? – он наклонился еще ближе.

На секунду ее дыхание сбилось. Едва заметно. Но он заметил.

– Ты слишком самоуверен, – сказала она, и в голосе впервые проскользнула эмоция.

– А ты слишком спокойна, – парировал он.

Шаги раздались в конце коридора. Голоса. Кто-то искал его.

Она первой отступила на полшага, разрывая дистанцию.

– В следующий раз, когда решишь дерзить публично моему отцу, – произнесла она уже деловым тоном, – подумай, кто будет решать, получишь ли ты титульный бой.

Он усмехнулся.

– Ты?

– Возможно.

Она развернулась и пошла по коридору, не оглядываясь. Уверенно. Будто этот лабиринт принадлежал ей.

Он задержал взгляд на ее удаляющейся фигуре дольше, чем следовало. Ника Грин – дочь человека, от которого зависит его титульный бой. И первая женщина за долгое время, которая смотрела на него так, будто он еще должен доказать, что чего-то стоит.

Волк шумно и медленно выдохнул, будто опустил тяжелую штангу. Впервые за долгое время ставки изменились. Теперь речь шла не только о поясе. И все становилось куда опаснее.

Глава 2

«У тебя все получится. У тебя все получится. У меня все получится».

Ника смотрела прямо в свои зрачки в темном зеркале туалетной комнаты. Свет был приглушенным, теплым, выгодным для кожи, но беспощадным к глазам. В них отражались огоньки бра и двоились, будто реальность уже раскололась надвое. В одной версии вечера Харпер пожмет руку отцу. В другой – завтра начнутся разговоры о продаже доли.

Она прижала ладони к щекам и глубоко вдохнула. Кожа горела. Слишком красная, слишком напряженная. Нельзя выходить к столу с таким лицом. Нельзя выглядеть так, будто ты надеешься, что взрослые разберутся сами. Сегодня она – не дочь. Сегодня она – гарантия.

Платье цвета шампанского мягко легло по фигуре, подчеркивая талию и открывая плечи ровно настолько, чтобы выглядеть элегантно, а не вызывающе. Она разгладила невидимую складку, поправила тонкие бретели. Все продумано. Все рассчитано.

Кроме одного.

Джон Харпер не инвестирует в эмоции. Он инвестирует в контроль. И если он решит, что их промоушен слишком зависим от одного громкого имени, он просто уйдет.

А вместе с ним уйдет возможность удержать все остальное.

Ника посмотрела на себя еще раз. Не на платье. На выражение лица.

Ника Грин не просит инвестиций.Ника Грин предлагает стратегию.

И, если все пойдет правильно, она сама станет частью сделки.

Денис, сын Джона Харпера, положил на нее глаз давно. Еще в младшей школе он присылал ей первые неловкие валентинки – без подписи, но с таким почерком, который невозможно было перепутать. Тогда это было мило и почти смешно. Подружки шептались, завидовали, делали вид, что им все равно, а Ника прекрасно знала, кто стоит за этими анонимными записками. Он смотрел на нее уже тогда – спокойно, внимательно, как будто что-то для себя отметил.

С годами это внимание не исчезло. Оно просто стало тише и серьезнее.

Денис вырос не в мальчика, который богато живет, а в мужчину, который знает, что станет еще богаче. Он не бегал за ней, не писал ночных признаний, не устраивал драм. Он наблюдал. Учился. Строил. У него были другие девушки, другие города, другие горизонты. Но когда Ника вернулась, он оказался рядом слишком быстро, чтобы это можно было назвать совпадением.

И теперь ситуация изменилась. В школе она была красивой девочкой, душой компании. Сейчас ей нужно было не просто нравиться – ей нужно было зацепить. Не как воспоминание о прошлом, а как женщина, которую выбирают осознанно. Взрослую версию себя. Версию, с которой можно строить альянсы, подписывать сделки, просыпаться по утрам.

Она разжала пальцы, позволила дыханию выровняться и чуть улыбнулась отражению. Улыбка получилась спокойной. Почти холодной.

Дверь открылась мягко, и в зал ресторана хлынул приглушенный шум голосов.

Отец сидел за столом, прямой, сосредоточенный. Он выглядел так, будто у них все стабильно. Будто они не зависят от решения человека, который заходит в эту дверь через несколько минут.

Но вблизи иллюзия трескалась. Свет подчеркивал темные круги под глазами, резче обозначал морщины между бровей. Он выглядел старше, чем полгода назад. И Ника чувствовала это – не глазами, а кожей. Его напряжение было тихим, скрытым, но ощутимым. Он держался так, будто еще может контролировать игру. И она знала, что сегодня часть этого контроля лежит на ней.

– Все хорошо?

– Конечно.

Это было не совсем правдой.

И если сегодня что-то пойдет не так, правда перестанет быть опцией.

Ника не обернулась сразу, она увидела их в отражении стекла. Сначала – силуэт Джона Харпера. Грузная фигура, спокойные движения, уверенность человека, которому не нужно повышать голос, чтобы его услышали. Он не оглядывался по сторонам, не оценивал интерьер. Он уже знал, где находится, и зачем.

За ним вошел Денис.

Он не просто переступил порог – он вошел так, что на секунду стало тише. Высокий, широкоплечий, в темном костюме, который сидел на нем не просто как дорогая вещь, а как продолжение тела. Пиджак мягко повторял линию плеч, ткань двигалась вместе с ним, подчеркивая спокойную силу в каждом шаге. В его лице было что-то резкое – острые скулы, четкая линия челюсти, темные глаза с тяжелым взглядом, – и это резкое притягивало сильнее, чем гладкая правильность.

Ника поймала себя на том, что смотрит, как движутся его плечи под тканью, как он останавливается у стола, как подает руку отцу – спокойно, крепко, без показной силы.

И только потом он посмотрел на нее.

Прямо.

Взгляд скользнул по ее лицу, по шее, по открытым плечам и остановился на губах на долю секунды дольше, чем позволял этикет. В этом взгляде не было спешки и не было стеснения. Он не пожирал ее глазами. Он оценивал.

Ника почувствовала, как под тонкой тканью платья кожа откликается на этот взгляд. Денис смотрел так, будто помнил ее девочкой и теперь видел женщину. И ему нравилась эта разница.

Ника повернулась и встретила их лицом к лицу. Отец поднялся, протянул руку Джону. Рукопожатие было крепким, но без попытки перетянуть. Два человека, которые слишком давно в бизнесе, чтобы мериться силой открыто.

– Рад видеть вас, Марк, – произнес Джон спокойно. Голос глубокий, ровный, без нажима. – Давно собирались.

– Взаимно, – ответил отец так же ровно.

Ника сделала шаг вперед.

– Добрый вечер, мистер Харпер.

Он посмотрел на нее внимательно, не спеша. В этом взгляде не было снисходительности, но и теплоты тоже не было. Он замечал, казалось, мельчайшие детали. Не в наряде. Не во внешности. В поведении.

– Ника, – произнес он. – Рад, что вы присоединились. Я много слышал о вашем возвращении.

Фраза звучала нейтрально, но она уловила подтекст. Он знает, что теперь она участвует в управлении. Он знает, что она не просто дочь.

Денис протянул руку отцу, затем ей. Его ладонь была теплой и уверенной. Он не сжал пальцы слишком сильно, не задержал касание дольше необходимого, но контакт был теплым, тягучим.

– Ты прекрасно выглядишь, – сказал он тихо, так, чтобы слышала только она.

Не комплимент ради комплимента. Констатация.

– Спасибо, – ответила она спокойно.

Он чуть склонил голову, будто принимая ответ как часть игры, которая тянется уже много лет.

Они разместились за столом. Джон сел так, чтобы видеть всех сразу, спиной к стене, лицом к залу. Привычка человека, который всегда контролирует вход и выход. Денис – напротив Ники. Не случайность. Он выбрал позицию, с которой ее лицо, плечи, движения будут в его поле зрения весь вечер.

Разговор начался ровно, почти мягко. Погода, новый ресторан, короткие реплики о рынке. Вино разлили по бокалам, свет отражался в стекле, на стол легли тонкие тени от свечей. Джон слушал больше, чем говорил. Его взгляд скользил по отцу Ники, задерживался на цифрах, на формулировках. Когда он задавал вопрос, он смотрел прямо, не мигая, и в этих вопросах не было вежливости ради вежливости.

Ника говорила спокойно, не перебивая отца, но подхватывая там, где можно усилить позицию. Она чувствовала на себе взгляд Дениса почти физически. Он не отвлекался на телефон, не рассматривал зал. Он смотрел, как она держит паузу перед ответом, как касается бокала, как чуть наклоняется вперед, когда говорит о росте.

– Устойчивость – это не отсутствие риска, – спокойно произнес Денис, не перебивая отца, но словно ставя точку. – Это способность удержать систему, когда кто-то теряет равновесие.

Он говорил с Джоном, но взгляд перевел на Нику.

– И вовремя принимать решения.

Это было сказано мягко, без нажима. Но в этой мягкости было больше личного, чем в прямом флирте. Он видел ее. Не как украшение вечера. Как человека, который может держать систему вместе.

Ника ощутила, как внутри разливается странное тепло. Не от вина. От того, что рядом с ней мужчина, который считает ее равной себе. Его пальцы спокойно лежали на столе, длинные, сильные, без нервных движений. Он не касался ее, но между ними будто протянулась невидимая нить. Каждый раз, когда она поднимала глаза, он уже смотрел.