Выйти из боя. Контрудар из будущего

– Ты, сука, когда в следующий раз винтовку бросать будешь, не забудь патроны оставить.

– Потом разберемся! – рявкнул стоящий на коленях у заднего борта лейтенант. – Они нам колесо пробили.

Машина шла все еще быстро, но уже неуверенно рыская из стороны в сторону. Водителю стоило большого труда сохранять управление.

Катрин принялась расстегивать подсумки ефрейтора и забирать патроны. Действовала без церемоний, будто обирала труп. Сопычев, впрочем, признаков жизни и вправду не проявлял. Должно быть, уверенно считал себя покойником. Основания у него были: если бы у Катрин имелась свободная секундочка, пожалуй, пристрелила бы козла трусливого.

Лейтенант прав – это потом. Катрин зарядила винтовку и принялась отсоединять дурацкий штык.

– Кажется, нет никого, – сказал Любимов и чихнул. За полуторкой тянулся шлейф пыли. Разлохмаченная покрышка этому грязному и демаскирующему делу весьма способствовала.

Грузовик свернул с дороги. Ложбина, ответвление неглубокого оврага, показалась Николаичу подходящей. Собственно, выбирать было не из чего.

– Сопычев, поможешь с колесом. И смотри… – лейтенант добавил выражение, которое Катрин от воспитанного командира услышать не ожидала.

Она выпрыгнула вслед за Любимовым, они вскарабкались на склон балки и повалились на траву. Дорога пуста. Пока везло. Машина уковыляла от места перестрелки не так уж далеко. Оставалось надеяться, что у немцев имеются более важные дела, чем гоняться за отдельными грузовиками.

– Попить бы, – прошептал лейтенант.

– Точно, пива холодненького, – с искренним вожделением ответила девушка.

– А вы правда пиво пьете? – поразился Любимов.

– Почему это должно кого-то шокировать? Осуждения пивоварения и пивопотребления со стороны партии вроде бы не было. Или я что-то пропустила?

– Да нет. Я так… Просто странно, что такая девушка, из Москвы… И пиво… Вас на комсомольских собраниях не очень…?

– Во-первых, я на комсомольских собраниях нечасто бываю. Все как-то по командировкам. Во-вторых, времена меняются, а пиво и необходимость делать реальные дела остаются. А в-третьих, ты уже вроде на «ты» перешел. Передумал?

– Да нет, – лейтенант смутился. – Как-то в запарке вышло. Потом, подумал, обидишься. Я, честно говоря, не знаю, какое у тебя звание. На комсомольского работника ты не очень похожа.

– Правда? – не слишком огорчилась Катрин. – Ну, тогда, не вдаваясь в подробности, – сержант я.

– Госбезопасность? – шепотом спросил Любимов.

– Вроде того, но не совсем, – исчерпывающе ответила девушка и глянула вниз. Водитель торопливо ставил запаску. Рядом суетливо копошился Сопычев.

– А ефрейтор-то твой слабоват оказался, – заметила Катрин, опираясь подбородком на теплый приклад винтовки.

Лейтенант фыркнул.

– Какой он мой?! Он вообще оказался не наш, не советский. В часть вернемся, под суд пойдет. Война третий день идет, а он уже винтовку бросает. И откуда такое чучело взялось? Полк позорит.

– Знаешь, он, должно быть, не один такой, – осторожно заметила Катрин. – Фронт длинный, трусов и паникеров хватает.

– Ну что за пессимизм, Катерина? Мы с тобой вон сколько врагов положили. А наш полк? Мы ведь 22-го только начали. Сейчас подготовим контрудар и дадим фашистам жару.

– Ваш полк – это конечно. Только мы с тобой не всех фрицев добили.

Лейтенант тоже услышал треск мотоциклетных двигателей. На гребень дороги выскочили два мотоцикла. Остановились. Рыжий немец поднялся в коляске и принялся обозревать округу в бинокль.

Катрин и лейтенант уткнулись в траву. Девушка туже натянула пилотку на светлые волосы.

– Не заметит, – прошептал Любимов.

– Оттуда – нет. А если ближе подкатят? Следы от колес запросто засечь могут, – пробормотала Катрин, не отрывая взгляда от рыжего немца.

Помоложе будет, а так вылитый Ганс. Только вместо легкого пулемета «Миними» древний автомат. И какой мудак эту войну придумал?

– Отобьемся, – прошептал лейтенант. – Надо было гранат взять.

– И пару танков, – согласилась Катрин. – Если вся шайка, что на поляне была, на нас выкатится, без бронетехники не справимся.

Немец плюхнулся на сиденье, мотоциклы развернулись и укатили за гребень холма.

– Фу, прямо отлегло, – прошептал Любимов, вытирая пот.

– А я думала, пальнешь. Уж очень хорошо фриц стоял. Ну, прямо как в тире.

– Да. Я думал, ты не выдержишь, – засмеялся парень. – Очень задумчивые у тебя глаза стали.

– Не в глазах наша сила. Скорее уж в терпении, – нудно известила Катрин.

– Быстроты у тебя тоже хватает. Как ты тех провокаторов, в комендатуре… Я и оглянуться не успел.

– Лучше бы ты и не оглядывался. Видела я, какое милое впечатления произвела.

– Да это я так, – смутился лейтенант, – от неожиданности. Нас хорошо учили рукопашному бою.

– Знаешь, меня тоже не раз тошнило. Война, если вдуматься, вообще сплошная тошниловка.

Они замолчали, прислушиваясь. Моторов не слышно. Звенел высоко в небе жаворонок. Солнце припекало плечи и шею. Катрин подумала, что уже трое суток не мылась. Захотелось отодвинуться подальше от парня.

– Ну что, они там закончили? – прошептал Любимов.

– Подождем, как бы на немцев не наткнуться.

Катрин вдыхала запах оружейной смазки и пороховой гари от затвора винтовки, аромат зреющих трав и полевых цветов, смотрела на залитые ярким солнцем поляны и далекие рощицы. Задворки великой империи. Вернее – ее прихожая. Война за войной. Что здесь делают парни вроде лейтенанта? Освобождают или завоевывают землю, жители которой встречают «всяк входящего» цветами и улыбками, а провожают выстрелами в спину? Знатная страна, благородная, древняя. Как в борделе, пропускающая через себя толпы завоевателей, но вечно помнит о своей «незалежности». Тильки дайтэ волю, и будэмо плевать на всех, говорить на поэтично-песенном языке и устраивать попсовые, с серпантином «революции». От то красивэ життя будэ. Оперетка. Галиция – одно слово.

Только люди здесь гибли всерьез.

Катрин скривилась и принялась проверять патроны. Лежать жарко. «Наган», который пришлось за неимением кобуры снова переложить за пазуху, давил грудь.

Из балки выполз Сопычев.

– Поменяли колесо, товарищ командир. Все в порядке. Можно ехать.

Глаза у ефрейтора были честные и преданные, будто у карликового пуделя, нагадившего на подушку.

Жужжание воздушного боя отдалилось. Майора Васько круговерть в небе больше не интересовала. Советские истребители растрепали строй «Юнкерсов» и теперь горели один за другим в круговерти с «Мессершмиттами». Опыта не хватало. Еще не хватало тактического умения, слетанности и координации звеньев. Это уже не исправить. Да и не умел это делать танкист Васько. Он умел вести свои колонны. Для середины дня результаты были неплохими.

Один «БТ» потерян. И еще две машины. Машины разбиты бомбами. В танке вышел из строя двигатель. Сейчас с него снимали боеприпасы и все нужное-полезное. Механики работали споро. Все отрабатывалось не раз и не два. Дежурные мастерские – «летучки» сновали вдоль колонны. Забитые фильтры двигателей меняли в считаные минуты. Чертова пыль.

Майор глянул на часы. Передовая разведывательно-дозорная группа уже должна выходить к железнодорожному разъезду. Там перекресток с большаком, идущим от Бересте на Львов. Наверняка пробка.

Мотоциклы разведчиков остановились у садика с завалившимся плетнем. Железнодорожный разъезд был невелик: несколько домиков и длинный обветшавший склад. Зато людей на рельсах копошились сотни. Короткий пандус забит машинами. Один эшелон разгружался, другой эшелон торопливо грузили, перебрасывая из машин свежесколоченные ящики. Прицепленные в хвосте плацкартные вагоны уже были заполнены женщинами и детьми семей львовского облОНО. Доставившие эвакуированных людей автобусы не отъезжали, мешая разгрузке тракторов и орудий гаубичного дивизиона. Рев тягачей, мат и крики военных, истерические свистки паровоза смешались воедино с криками и плачем детей, напуганных начавшейся еще в городе стрельбой и суетой.

У мотоциклов разведроты остановился бронеавтомобиль с удлиненной антенной мощной радиостанции. К нему бросился лейтенант-разведчик. Из грузовика выпрыгивали бойцы комендантского взвода. Сзади подходили танки охранения.

Через пять минут головной дозор 64-го полка в буквальном смысле атаковал разъезд. Группы вооруженных бойцов, пробивая дорогу среди бестолково двигающихся и толпящихся красноармейцев и гражданских, направились к паровозу, к конторе начальника станции и к самому переезду. Расчет ручного пулемета занял позицию на крыше склада. Три танка, не щадя заборов и фруктовых деревьев, обогнули разъезд и наглухо перегородили дорогу на Бересто. Несколько регулировщиков с красными флажками, не обращая внимания на толпу и крики, пробились на другую сторону переезда. Сопровождающие их разведчики с еще одним пулеметом залегли на высоте, которую огибала уходящая на северо-восток дорога.

К разъезду подошла прикрывавшая головную колонну батарея ПВО.

Проезд был закрыт: два эшелона, грузовики и автобусы, тяжелые орудия и прицепы, сцепленные с тягачами. Масса растерянных, злых, дезорганизованных людей, которых убедить в чем-то просто невозможно.

Эшелон с эвакуирующимися и с недогруженными платформами тронулся под истошный гудок паровоза. Люди, заметавшиеся между поездами, в панике закричали. Кто-то упал, кто-то повис на поручнях, пытаясь запрыгнуть на ходу. Проклятия в адрес машиниста, визг. Под колеса никто не попал, но поразительно, сколько шума могут создать почти две сотни перепуганных женщин и детей. Машинист в столпотворении виноват не был: его, в присутствии начальника эшелона, просто вынудили убрать эшелон подальше от переезда. Угроза оружием старшему по званию в военное время чревата трибуналом. Впрочем, наглые молчаливые бойцы не угрожали, – просто демонстративно держали оружие в боевом положении. Второй, артиллерийский эшелон так просто убрать с переезда не получилось. К паровозу часовые артдивизиона разведчиков-танкистов не подпустили, грозя открыть огонь согласно уставу караульной службы. Зато машины на самом переезде удалось полностью растащить. Применять легкое насилие и угрозы танкисты не стеснялись.

Примечания