Соломенный век. Том 1

Юна

Тихо потрескивает огонь. Пламя освещает скальную стену, которая нависает над костерком, и любовно разрисовывает её тёплыми оттенками. Вылетающие искорки вместе с прозрачным дымом струятся по каменному отвесу вверх, но быстро гаснут под крышей. Землянка не широкая – если два человека раскинут по сторонам руки, то как раз пройдут, едва касаясь пальцами. Левая стена невысокая и бревенчатая, до плеч; стропила крыши касаются снаружи нижними краями земли, а верхними прислонены к скальной стене, которая выступает и в роли второй стены землянки. Снаружи видно только часть крыши, да и то нужно умудриться углядеть на вершине холма, поросшим кустарниками. Только зверю под силу взобраться туда по крутому склону, но через отдушины-щели даже белке навряд ли пролезть. Синицы разве что могут юркнуть. Угостят ли их крошками – другой вопрос. Выгонят скорее всего, ибо толку от таких гостей – мяса никакого, разве что на суп пустить, да и то, что там с одной мелкой, худой птахи наваришь?

Находясь внутри жилища, создаётся впечатление, будто ты находишься в пещере. Обстановка здесь скромная, всё сделано как нельзя проще, из цельных брёвен. Строитель не очень утруждал себя в подборе стройматериала. Грубо обтесал, по толщине подогнал – и готово. Но как уютно! Сухо, чисто – видно, что хозяева следят за этим. Щели в стенах замазаны глиной, там, где пол из естественного каменного переходит в деревянный, тоже всё гладко, без запиночек. Пройдёшь босиком – ни занозинки не загонишь, ни об острую неровность ступню не поранишь. За столько зимних и прочих дней в другие времена года, когда особо не погуляешь по лесу, жильцы успели от скуки с топором, молоточком и зубилом в руках подравнять места, где чаще всего спотыкались.

Посидишь, как сейчас, перед огоньком – и почувствуешь себя так, будто гора тебя на самом деле обнимает, бережно укрывая от всевозможных невзгод, а не задавить пытается, как червяка, который тут себе ход прогрыз. Даже естественные неровности скалы пришлись кстати – например, для очага. В этом месте в стене выемка – как будто голодный динозавр миллион лет назад кусок откусил, – а наверху выпирает выступ, образовывая козырёк. Дым его обтекает, просачиваясь через щели в крыше. Кабы не вечерний сумрак, можно было бы увидеть на каменной стене накопившуюся за годы копоть. Как будто мать-природа заранее обо всём подумала и только того счастливчика ждала, который обойдёт неприступную скалу, взберётся на прилегающий холм и первым случайно заметит неровный вырез в толще скалы, под которым любому зверю хорошо бы жилось в вырытой норе.

Много, много сил было сюда вложено! Помнят хозяйские руки каждый камешек, каждое брёвнышко и досточку. Помнят ноги, сколько раз ходили вверх-вниз. Помнит спина, сколько грузов перенесла. Этого труда не забыть. Да и не хочется. Наоборот, вспоминаешь каждый божий день – как вместе кропотливо строили себе гнёздышко для птенчиков. Днями, месяцами. Отдыхали под открытым небом у костра на берегу озерца в низине, слушая, как плещется вода и шумит камыш, улыбались друг другу и набирались сил для следующих натуг. Ночевали прямо на стройке под небесным покрывалом из звёзд, привалившись друг к другу боками, уставшие, но счастливые…

Смотришь на что-то и невольно улыбаешься – в каждой мелочи скрыта какая-то история, которую дети хватают открытыми ртами, как птенцы корм из клювов родителей. Кстати сказано будет: «Стрижиная гора» – так называют это место. В землянке слышно чириканье стрижей, которые облюбовали себе для гнездования подветренную сторону скалы, на которую не попадает дождь. Как раз над землянкой. Когда вылупляются птенцы и родители поочерёдно прилетают с насекомыми в клювах, в гнёздах раздаётся целый оркестр криков. Мне, мне! Я тут самый голодный!

Птицы не мешают человеку, а он им тоже. Гнёзда расположены в расщелинах на недосягаемой для него высоте. Первый год стрижи беспокоились – что тут человек затеял, не на них ли охоту? А потом привыкли. Едкий дым обычно в другую сторону ветром сносит и тоже не травит. Да и не так много огня человек разводит летом, когда стрижи высиживают в гнёздах потомство, – так, тлеет костерок, чтобы еду сварить и подогреть. В солнечные дни – в неглубокой выемке на склоне холма перед землянкой, в ненастные – внутри.

Так и соседствуют мирно. Не спорят, отстаивая исключительные права на клочок земли, чьи предки тут первые появились и кто сильнее. Слётка подберут, который по неопытности неудачно упадёт – трепетно пальчиком прогладят по головке, успокаивая, на клюв воды озёрной из соломинки капнут, скажут ласково: «Пей!», насекомое поймают – жучка али мошку, раздавят, в рот засунут: «Ешь!», а потом на раскрытой ладони поднимут над головой и скажут на прощание, вселяя утерянную бодрость и уверенность: «Лети!» Спасибо сказать птица не может, но видят кружащие рядом сородичи и понимают – не помоги человек, погиб бы молодой стрижонок. Для одного: пустяк. Для другого: вопрос жизни и смерти. Ни толикой меньше, ибо стриж не способен взлететь с земли и либо обессилит после отчаянных попыток проползти до кромки, откуда можно упасть с раскрытыми крыльями, либо переломит их, барахтаясь по земле и камням, и станет лёгкой добычей любому хищнику.

«Здесь живёт любовь», – следует вырезать на дощечке и прибить над входом в землянку. Лесной дух будет с этим согласен. Разные бывают люди: и хорошие, и плохие, но семейка в этом крохотном райском уголке большой земли – в корне добрые, никому вреда не наносят. Зверей, конечно, убивают, но питаться-то всем надо. Человек – он, если правильно разобраться, тоже хищник, любит грабить и охоч до мяса. Да будет прощён, пока не злобствует и делает это исключительно из нужды.

Если на то пошло: лесной дух – при условии, что таковой имелся (конечно имелся – лес ведь тоже живой, и называя его модным словом «экосистема», можно назвать и более древним именем), – уже вдосталь испытал эту горсточку людей. Он являлся во всех доступных ему обликах: и волком оборачивался, и медведем, и кабаном, и лосем, и рысью. И каждый раз был либо побеждён, лишившись шкуры, либо прогнан прочь с нагоняем. Вероятно, он уже подумывал, а не вселиться ли в одного из этих храбрых существ таинственным способом, о котором только лесные духи ведают? Незримым, заглядывал днём сквозь открытую дверь землянки и присматривался – в кого из них. Сумрачно внутри – окон нет, а брызг света, которые падают сквозь щели в крыше, недостаточно для того, чтобы снаружи всё хорошо разглядеть. Вот дверь и держат открытой, пока светло.

А зайти боязно. Юркнешь мышью, поскребёшь лапкой или пискнешь ненароком – заметят, прибьют и выбросят подальше непрошеного воришку. Ещё одна беда: держат заклятого врага у себя как домашнего зверя – огонь. Тот шипит в своём уголке на привязи, трещит и урчит – предупреждает. Даже это чудовище победить и приручить смогли. Как бы не вырвался! Что для людей смертоносные войны промеж собой, где гибнут все без разбора – то для леса схватка с пожаром. Огонь никого не пожалеет и будет пожирать всё подряд, пока не насытит своё огромное брюхо. Если войдёт в раж, о помощи молить придётся только родителя – солнце, дабы оно нагнало туч и укротило дождём своё невоспитанное дитя.

Так и топчется годами лесной дух вокруг маленькой неприступной крепости, вечерами за запертой дверью подслушивает, о чём люди друг другу рассказывают, ветерком взволнованно сопит в щели. Птицей на крыше через отдушины одним глазиком тайком заглядывает: что там делают увлечённо? Водит носом: что варят с предвкушением?

Перед очагом сидит девушка и медленно помешивает похлёбку в котелке. По росту она уже взрослая, в ней без труда угадывается некая строгость и хозяйственность. Знаком здешний лесовик с этой стройной девицей, сколько раз уже пересекались на тропках (стыдно признаться, но и в озере совершенно нагой неоднократно видел знойными, летними вечерами; заглядывался, натужно поскрипывая тихонько старыми сучьями в чаще, и возбуждённо шептал себе листвой – чем не русалка?). Мастерица на все руки: и лук со стрелами сделает, и дичь подстрелит, и сытный обед сварит, и одежду из шкуры сошьёт. Всё самое лучшее от своих родителей унаследовала. Прямо загляденье.

Может, в неё вселиться? Пусть будет владычицей и хранительницей лесов: от одних дальних гор до других. Медведи и волки на поклон ходить будут, дань у дверей оставлять, чтобы их самих всех на шкуры не пустила. Надо будет как-то выманить её ночью на прогулку под полной луной и поговорить наедине с глазу на глаз, предложение серьёзное сделать. Авось согласится.

Сидя перед огнём, девушка делает своё нехитрое дело, сосредоточенно думая о чём-то своём. Глаза слегка прищурены, губы поджаты. …А этот прожжённый бандюк (ух! Знай и блюди своё место, иначе вовсе упрячут в темницу-печь и заставят пуще прежнего каторжить!), нагло смотрит ей в лицо, глазки пылкие бесстыже строит, в уши что-то жарко шепчет. Так и норовит заодно запустить жадные ручища в длинные волосы. Соблазняет своим предложением. Ревнивец. Каждый раз вспыхивает, допытываясь, где так долго гуляла – и с кем, не с другим ли? – а толку никакого: она всё-равно уходит, заставляя его тоскливо остывать. И волосы ленточками подвязывает, переплетая между собой. Обоим ухажёрам в досаду: ни одному прядь случайно в пасть со лба для обжигающих поцелуев не падёт, ни другому на ветвистые лапы ветром на охоте не нацепит.

Два извечных соперника: духи огня и леса. И ни тому, ни другому женщина категорично отказать не в силах, к обеим питает слабость. А они – вот ведь паскудники! – каждую пробуют искусить: и несмышлёного ребёнка, и зрелую деву – свободную ли, замужнюю, – и старуху. Ничто им не свято, ничем не брезгают ради своей цели.

Гляньте только на одного: заигрывая со старшей сестрой, он косится на младшую, подмигивает. Знает, шельм, кто подкармливает его веточками в отсутствии старшей, чтобы совсем не издох, и надеется на большее. Другой тоже не лучше: на прогулке цветочками заманивает вглубь чащи, томными трелями певчих птиц завораживает, милыми зайчиками в догонялки поиграть предлагает.

«Не шали, знаю я тебя!» – снисходительно укоряют глаза старшей сестры обольстителя, а сами искрятся игриво, когда смотрят на младшую, свою забаву придумывают. Один брошенный невзначай взгляд, одно мгновенье – и на лице взрослой проступают детские черты непринуждённости и непосредственности. Словно это кошка с котёнком, которая минуту назад ещё дремала, а стоило обернуться – как она уже подкрадывается. Как вам такая плутовка, а? Кому лучше в невесты годится?

Внешне – тихий омут. Занятая своим делом, девушка не обращает внимания на свою сестрёнку, которая скачет из угла в угол, наблюдая за игрой теней на стенах. Младшая, лет двенадцати от роду, представляет собой почти полную противоположность. Непоседливая, весёлая, все её мысли и эмоции отражаются неприкрыто на лице. Играя, она вслух – но негромко, почти шёпотом – переживает и рассуждает за своих кукол. У неё их две, величиной с ладонь взрослого, и они совсем просты – гладко вытесанные из дерева кругляшки да палочки, туго скрепленные ремешками. Резные бровки-носики-губки, угольки-зрачки, шубки-штаники из шкурок. Последний писк лесной моды (али мыши под полом, вам тоже послышалось?).

Вот девочка подбегает к очагу и смотрит через плечо старшей сестры, как та неспешно снимает котелок с крючка, ставит его в сторону и наливает черпаком горячую похлёбку в первую миску.

– Сейчас будет ужин, – сообщает маленькая мама своим куклам долгожданную новость и усаживает их на кипу высушенных шкур в углу. – А потом вам пора спать, потому что в лесу уже темно и только голодные звери не спят. Но вы не бойтесь, они не придут и не съедят нас, потому что сами боятся.

После этого она осторожно берёт протянутую миску и медленно идёт с ней в угол у двери. Присев на корточки, она ставит её перед собакой, которая вяло лежит на шкуре. Тело животного наполовину туго обмотано невзрачной тканью, закрывающей рану.

– Ешь, поправляйся! – ласково говорит девочка собаке и гладит пятнистую голову.

Чёрно-белая собака – потомок английской пастушьей – принимает подаяние хозяюшки благодарным взглядом и лёгким вилянием хвоста. Подняв голову и с интересом принюхавшись к запаху, она понимает, что еда для неё ещё горяча, и не решается привстать или чуточку подползти. Облизнувшись, она опять опускает голову на лапы и внимательно смотрит на хозяев, наблюдая, кто чем занят. При этом она двигает зрачками и вздёргивает брови, что выглядит в какой-то степени жалостливо. Так и хочется подойти и ещё утешительно погладить, чтобы увидеть безудержную радость на собачьей морде.

Рядом с собакой сидит мужчина, поджав под себя скрещенные ноги, и что-то выстругивает ножом. Он спокоен и задумчив. Если теперь вновь перевести взгляд на девушку у огня, то сразу станет очевидным, от кого унаследовала свой характер и черты лица его старшая дочь. Удовлетворённый результатом своей работы, мужчина откладывает поделку в сторону. Собрав в пригоршню крупные щепы, он встаёт и стряхивает их на кучку припасённых дров рядом с дверью (подальше от дракошки, дабы тот не дотянулся языками из очага и не слопал украденное). Немного размявшись, он подходит к столу и усаживается на скамью. Стол, как и скамейки с обеих сторон, простенько сбиты из гладко обтёсанных брёвен. Для того, чтобы не слишком теснить соседа локтями, места достаточно ровно для четверых. Младшая дочь, выполнив свою часть приготовлений к трапезе, которая заключалась в том, чтобы принести поварихе посуду и разложить всем по ложке, быстро пристраивается рядом с отцом. Старшая, расставив каждому по полной миске и поставив тарелку с выуженным из котелка шматом мяса в центр, рядом с лепёшками, садится напротив сестры. Место рядом с ней пустует, четвёртая миска и ложка на столе остаются чистыми и нетронутыми.

Что бы ни оказалось сегодня главным угощением— кусок оленины, дичь или рыбина – никто не смотрит на это с недовольством. Что лес дал, за то ему и благодарны. Младшая дочь, насытившись быстрее других, относит грязную посуду к очагу и оставляет её там. Второй котелок, поменьше первого и исполняющий роль чайника, уже висит над огнём, и когда вода вскипит, старшая сестра быстро перемоет посуду перед тем, как подать всем по кружке чаю. Утварь такая же безыскусная, как всё остальное в жилище. Только котелки стальные, другая посуда либо глиняная, либо вырезана из дерева – как и ложки с черпаком. Где-то люди пользуются металлическими вилками (возможно, даже серебряными), но здесь такие вещи – роскошь. Проще выстругать колышки из крупной щепы и ими выуживать куски, чтобы руки едой не вымазывать (можно и это – собака будет рада начисто вылизать). Испортятся – не хлопотно новые нарезать. Или вообще – выйти за дверь к ближайшим деревьям и наломать веток с рогатинками, из которых нехитрым способом можно сделать замену вилкам. Дело трёх минут, еда как раз приостыть успеет.

Главное орудие для охотника, что всенепременно нужно иметь и следить за хорошим состоянием – нож. Без него ни шагу за дверь. Правило номер один. Утром проснулся, потянулся, глаза промыл, обувь натянул – следом ножны на голень, и они не снимутся, пока спать не ляжешь. Пояс, на котором закреплён второй нож в кожаном чехле, можно позволить себе снять, когда мешает. На голени – нет. Лучше голову дома забудь, чем его. Собака – и та научена слову «нож». Пошлёшь – принесёт по команде. И знает, что только за рукоятку брать можно, чтобы пасть себе не порезать. Если не высоко воткнут, даже со ствола дерева снимет, сбив вниз. А ещё она умеет за стрелами бегать, если промахнёшься и они далеко улетят. Для собаки – интересная игра, для хозяина – практическая польза на охоте. Древко с оперением сами могут смастерить – деревьев и птиц вокруг полно – а вот железный наконечник жалко терять. Всё, что из металла, дорого. Лесному человеку не по карману беспечно разбрасываться такими вещами направо и налево.

Даже у девочки выработан рефлекс, быстро проверить в дверях, не пуст ли чехольчик на голени – и надела ли она его вообще поутру. У неё нож один, коротенький, как раз для детских рук. Угрожать таким смешно, но он вполне годится для всякой мелкой работёнки и чтобы нанести при защите болезненный порез.

А любит она свой ножичек, как будто это украшение, а не опасная штучка. И ведь обязательно повод найдёт, чтобы использовать его, – веточку срезать, или грибок, смолу с ели снять, на пеньке поковырять. Мясо на тарелке порезать. И проверяет каждый раз – острый, подточить не пора ли? Как будто не терпится ей. Да, непоседа.

Сев опять на своё место за столом, она потерпела с минуту. Взрослые рядом ели не спеша – так, что девочке, наверное, показалось, что ещё чуть-чуть – и она уснёт. Старшая сестра улыбается украдкой в ложку: знает, что та чая ждёт. И заслуженной ложки мёда с орешками – миску ведь дочиста выела. Сладкоежка. Это вот удовольствие она будет растягивать как можно дольше. Ей бы хотелось и побольше, но так и на зиму ничего не останется, чем тогда скрашивать себе долгие тёмные вечера? И в лесу никаких ягодок не сыщешь. Научена уже тому, что запасы иметь важнее.

Отец переглянулся с дочерьми. В глазах у него тоже играла усмешка. Знает, понимает. В принципе, между ними не установлено твёрдого правила, что нужно обязательно ждать, когда все доедят свою порцию, дело элементарно в том, что сегодня очагом заведует старшая дочь, соответственно, за ней и разлив чая. А она не будет прерывать свою трапезу только для того, чтобы обслужить нетерпеливую сестрёнку. Та сама боится налить себе в кружку горячего напитка из трав и ягод, ибо последний раз ошпарилась сильно и кружку сожгла, уронив её в костёр (дракоша очень недовольно шипел, а лесовик на крыше довольно хихикал, зажав лапой рот).

Кое-какие традиции в этом доме есть. Например – если один приносит добычу, то в этот день готовит другой. Старшей дочери очень нравится такое справедливое распределение труда. Спорным этот вопрос ещё не бывал, даже если они вместе шли на охоту. Отец лучше шёл на уступки, нежели ставить своим дочерям жёсткие условия. Когда подают такой пример, поневоле перенимаешь его через время. Нерушимая традиция в этом доме одна: помогать друг другу в любом деле.

Старшая сестра смотрит на младшую и лукаво стреляет бровью, а та ей чуть ли не в миску заглядывает (сколько же ложек тебе ещё выхлебать осталось, обжорка?). В стороне слышно ещё одно чавканье, погромче того, что едоки за столом себе позволяют. Все поворачивают голову в угол и смотрят на собаку, которая наконец принялась за свою еду, дождавшись, пока та остыла. По взглядам заметно, что люди не только рады, но одновременно и внимательно наблюдают, с каким аппетитом и сколько этот «пациент» съест. Если всё – будет очень хорошо.

Загляни случайный гость месяц назад в это жилище, то он заметил бы разительную разницу с тем, что увидел этим вечером. Тогда не было так спокойно, ибо в доме две непоседы. Собака появилась в семье три года назад. Девочка и щенок сразу сошлись характерами, и когда не было других дел, охотно играли и заботились друг о друге. Взрослые относились к собаке более строго и требовательно, воспитывая в ней компаньона для охоты, а вот девочка вела себя по отношению к ней, как будто это была её лучшая подружка. Тоже какая-никакая польза. Скучно расти ребёнку одному без сверстников, а где в лесу других найдёшь? Так и на душе спокойней, ибо собака ревностно следила за своей «лучшей подружкой» и при необходимости бросилась бы без промедления на защиту от любого лесного зверья. Что две недели назад образно и произошло.

Случайного гостя в лице медведя, который проходил мимо и надумал вдруг присоединиться к обеду на пятачке возле землянки, пришлось прогонять громкими криками, рычанием, лаем и горящим тростником. Собака, неопытная в столкновениях с этим зверем, решила прогнать отступающего наглеца подальше. Тот оказался не настолько напуганным, и уже улепётывая на своих четверых, обернулся и одним ударом откинул назойливого преследователя в сторону. Быстро оценив, что ситуация в целом от этого не изменилась, так как человек с огнём всё ещё бежал следом и мог очень скоро догнать его и ещё раз подпалить мордашку, медведь признал своё поражение и решил впредь лучше не приближаться к жилищу человека. Можно ведь, того и гляди, оказаться в виде шкуры у него на полу! Найдя собаку на земле с окровавленным боком – мощный удар когтями нанёс ей рваную рану – человек бросил огонь, затоптав его в землю, и утащил домашнего зверя в свою берлогу.

– Глупая ты, глупая! – говорил он и ласково, и укоризненно собаке, укладывая её на шкуру, а та в ответ только жалобно скулила, пока не обессилела.

Через два дня еле живая собака подала первый признак того, что дело пойдёт на поправку. Выхаживали и заботились все вместе – кто как умел. Хороший уход – главное лекарство. Остальное доделают компрессы с подорожником.

С тех пор в жилище стало спокойней. Младшая дочь играла с куклами и регулярно усаживалась рядом с больной собакой, чтобы рассказать ей что-нибудь, утешить и немного взбодрить. Так и сегодня – получив свой десерт и кружку душистого чая, девочка уселась возле четверолапого друга. Перебрав горсть орешков, она один за другим съела, обмакнув каждый в мёд. С наслаждением слизав большую часть мёда с деревянной ложки, она протянула остаток собаке.

– Хочешь?

Та молчит.

– Мне не жалко.

«Очень мило, – вздохнула больная, слабо дёрнув хвостиком. – Съешь сама, мне не хочется сладкого».

Девочка печально вздохнула. Опустила ложку с остатками мёда в кружку и размешала горячий напиток. Нужно заметить, что даже у непоседы каждый день бывает время, когда она совершенно спокойно – почти отрешённо – сидит и, можно сказать, ничего не делает. Как сейчас за кружкой чая.

Мужчина, насытившись (мерками девочки: чуть быка не съевши), вытер бороду платком и с благодарным видом посмотрел на старшую дочь, которая хозяйничала у очага. Вот она налицо – вся его гордость и любовь. Его помощница и правая рука. Его лучший ученик на охоте. Дочь это знает, польщённая, улыбается и отводит глаза в сторону. Огонь трепетно ласкает лицо девушки теплом и шепчет ей свои слова ласки, возбуждённо втягивая сквозняк из-под двери. И злорадно пыхтит снопами искр вверх (ух, деревяшный! Видишь через щели, что ему можно? Сиди там себе и завидуй до поросячьего визга!).

– Вот так зарождался человеческий век, – произнёс мужчина задумчиво, – в пещерах, когда огонь считали живым и благодарили его за дарованное тепло. Он был на правах члена семьи.

Подумав чуток, он добавил:

– Нет, даже больше.

– А что было дальше? – вдруг спросила младшая дочь.

– Дальше? – переспросил отец.

Интересный вопрос, взрослый такого не задаст. Каждого родителя подстерегает день, в череде других обычных, когда ребёнок задаст неудобный вопрос. А есть ли на самом деле Дед Мороз (Снегурочка, Лесной дух)? А на самом ли деле его нашли в капусте (в лесу на пеньке, аист принёс, у волчицы отобрали)?

А что было дальше?

Можно отмахнуться, придумать новую шутливую отговорку, ещё глупее предыдущей, но ведь ребёнок не для этого задаёт вопрос. Он хочет знать правду. Читает ведь в книжках про разные вещи, которые ещё относительно недавно были нормальными, как жили люди и прочее. Куда всё это делось и почему они живут теперь в лесу, как дикари, боясь встречи с людьми больше, чем со зверьём?

Вот этот день и настал. В Деда Мороза дочурка не верит, Лесного духа видела уже сколько раз (заходил тут один драчливый две недельки назад на огонёк), аистов – тоже, водятся на болотах, да и к озеру иногда прилетают, но детей с собой не носят в клювах, – ну а если кого-то находят в капусте, то встаёт резонный вопрос: зачем его туда спрятали? Неудивительно, если его потом у волчицы отбирать приходится. И то – волчица, не съевшая человеческого детёныша, а принявшая его к себе, должна быть куда добрее людей.

Так оно с глупостями: одна порождает другую. Не успеешь опомниться, как вокруг тебя уже целый рой крутится комарами, кровь портит и зуд на коже вызывает. А правда – она только одна. Когда человек её говорит, у него нигде не будет чесаться.

Да, нужно ей рассказать о прошлом хотя бы в общих чертах. В книжках про такое не пишут, ибо их уже очень давно не печатают, а за те, которые остались, высокую цену заламывают, даже за рваные и истрёпанные. Особенно если это детские книги.

– Ну, пойдём, расскажу за занятием, – сказал отец.

Так было принято в этой семье – рассказывать не просто так, а одновременно за каким-то делом. Встав из-за стола, он принёс шахматную доску и уселся у стены напротив огня. На полу было немного прохладнее: за дверьми ранняя осень, которая пока ничем не отличалась от прошедшего лета, и с огнём, пусть и худеньким, землянка быстро превращалась в баню. Днём прошёл ливень и вымочил землю, поэтому сегодня дракоше было дозволено сидеть под крышей и тихонько хрустеть щепками. Раскрыв доску, мужчина вытряхнул из мешочка фигуры и начал их неспешно расставлять. Дочь нехотя уселась напротив.