Раб великого султана

3

Когда я наконец покинул порт и отправился домой, на улицу торговцев пряностями, меня сопровождал Мустафа бен-Накир, рассеянно позванивая колокольчиками на поясе. Его поведение удивило меня, но я был благодарен Мустафе за то, что он избавил меня от необходимости встречаться с Джулией с глазу на глаз. Ведь она наверняка придет в ярость, увидев, что я цел и невредим – и волнения ее были совершенно напрасными.

Но когда мы вошли в дом, глухонемой раб как ни в чем не бывало готовил обед, а Джулия сидела на ложе и красила пальцы на ногах. Она едва посмотрела в нашу сторону. И я понял, что лживая и подлая баба была в порту, шпионила там за нами и видела меня, живого и здорового, рядом с Хайр-эд-Дином.

– О, это ты, Микаэль? – воскликнула она с наигранным удивлением. – Но я не ждала тебя домой так скоро! Так где же ты пропадал, несчастный? В то время, как все правоверные ушли на священную войну, ты, разумеется, прохлаждался в каком-то гареме, и сдается мне, что там кто-то целовал тебя – и весьма страстно. Я бы на твоем месте постыдилась показываться с таким лицом порядочной женщине!

Прежде чем я успел ответить на эти ехидные слова, к Джулии обратился Мустафа бен-Накир:

– Я прекрасно понимаю, Далила, что ты не можешь заниматься столь серьезным делом в парандже. Но подумай, в какое искушение вводит меня твое лицо, не прикрытое вуалью. О, с таким соблазном невозможно бороться! Так что лучше оставь нас одних, ибо мне нужно о многом поговорить с другом твоим, Микаэлем. А если в жестоком сердце твоем есть хоть искра сочувствия, не позволяй этому безумному рабу отравить нас мерзкой стряпней, над которой он сейчас колдует, а приготовь нам обед своими белыми ручками.

Таким образом он подольстился к Джулии, одновременно дав мне урок, как надо разговаривать с женщинами, если тебе от них что-нибудь нужно. А когда Джулия убрала шкатулочку с красками и оставила нас с глазу на глаз, Мустафа извлек откуда-то свиток с персидскими поэмами и принялся читать стихи, время от времени позванивая колокольчиками. Но я уже был сыт по горло его спесивыми замашками и молча занялся своей истерзанной щекой. Мое упорное молчание, разумеется, быстро надоело Мустафе. И, отложив свиток, он сказал мне вот что:

– Удивляешь ты меня, Микаэль, и уже не знаю я, что о тебе и думать. Полагаю, что, как ни крути, ты все же человек незрелый, поскольку не могу я найти никакого разумного объяснения твоим шальным поступкам.

Я ответил ему:

– Возможно, я просто иду на поводу у собственных фантазий – между прочим, так же, как и ты, Мустафа. Честно говоря, и сам не знаю, почему сегодня так поступил. Скорее всего, хотел доказать Джулии, что ей не удастся вертеть мной, как заблагорассудится.

Мустафа понимающе кивнул и произнес:

– О Джулии мы поговорим позже. Тебе не придется расставаться с ней. Она сможет сопровождать тебя в твоих будущих странствиях. Возможно, тебе известно, что владыка морей Хайр-эд-Дин уже давно в немилости у Блистательной Порты. Его очернили перед Диваном, и там считают, что Хайр-эд-Дин с братом самым подлым образом использовали в собственных интересах корабли и отряды янычар, которые в свое время посылал им султан. Может, в этом и есть крупица правды, но с тех пор Хайр-эд-Дин очень изменился и давно уже стал другим человеком. Этим летом он собирается упрочить свое господство на море. А осенью в Стамбул прибудет посол Хайр-эд-Дина с богатыми дарами для султана. До того же, как посольство отправится в путь, Хайр-эд-Дин желает утвердиться в Алжире на вершине власти, после чего вновь примет покровительство Великой Порты. Кроме богатых даров, посольство привезет султану еще и множество невольников. Среди них будешь и ты, Микаэль эль-Хаким, вместе с братом своим Антаром и рабыней своей Далилой, которую называешь ты Джулией.

– Аллах велик, – с горечью сказал я. – Вот, значит, какова благодарность за все те добрые дела, что я совершил! Меня снова повлекут навстречу неведомой судьбе – как тащат вола за кольцо в ноздрях!

Слова мои уязвили Мустафу бен-Накира, и он взорвался:

– Ты и впрямь неблагодарный человек, Микаэль эль-Хаким! Другой бы на твоем месте упал ниц и целовал бы землю, по которой я ступаю! Это же счастье – стать рабом султана! Похоже, ты и понятия не имеешь о том, что все самые могущественные люди в Османской империи, начиная с великого визиря, являются невольниками султана. Большинство из них воспитывалось в серале, где их – каждого в соответствии с его дарованиями – постепенно готовили к тому, чтобы занять самые блистательные посты в стране. Все высшие чиновники подчиняются тому или иному рабу султана. Быть его невольником – это цель, к которой стремятся самые честолюбивые люди!

– Что ж, премного благодарен тебе за такое счастье, – проговорил я с иронией, хоть внимательно выслушал удивительный рассказ Мустафы. – Но я вовсе не честолюбив – и думаю, что чем ближе удается рабу подобраться к вершине власти, тем ужаснее бывает его падение.

– Ты прав, Микаэль, – признал Мустафа бен-Накир. – Но ведь даже на ровной дороге можно свернуть себе шею. Кроме того, восхождение к вершинам власти – искусство трудное… Оно требует опыта и сноровки. Ибо мало самому карабкаться вверх – нужно еще отрывать от себя и отбрасывать тех, кто лезет следом, вцепляясь в полы твоего халата, и всеми силами пытается столкнуть тебя вниз. Но такая борьба за власть закаляет и удесятеряет силы; она неразрывно связана с мудрым и поразительно разумным устройством державы Османов. Султаны унаследовали этот порядок от византийских императоров, когда завоевали их столицу Константинополь. Не забывай, что Османы никогда не стыдились перенимать у других народов все мудрое и полезное. Лишь самые умные и изворотливые люди могут достичь вершин власти в серале, где все шпионят друг за другом и каждый стремится уничтожить соперников. Отрицательные стороны такой системы уравновешиваются элементом случайности, ибо любой успех зависит в конечном счете от милости султана. А милость эту может в благоприятный момент снискать как простой дровосек, так и могущественный визирь.

Меня прохватил озноб.

– Так кто же ты на самом деле, Мустафа бен-Накир? – спросил я.

Он посмотрел на меня блестящими темными глазами и ответил:

– Разве я не говорил тебе уже сто раз, что я – всего лишь член братства бродячих дервишей, живущих подаянием? Но у дервишей есть могущественные покровители. Мы многое видим, бродя по свету, и нам легче почувствовать настроения людей и заглянуть в их сердца, чем облаченным в зеленые одежды чаушам Блистательной Порты. Идя куда глаза глядят, я в то же время служу господину моему султану или, вернее, его великому визирю Ибрагим-паше, который в братстве нашем занимает тот же таинственный пост, что и великий магистр в христианском ордене тамплиеров. Говоря об этом, я открываю тебе страшный секрет, и слова мои доказывают, что я всецело полагаюсь на тебя. Ибо я вынужден довериться тебе, дабы ты меня понял – и знал, зачем я посылаю тебя в сераль.

Он встал, бесшумно подошел к двери, резко отдернул занавеску и схватил Джулию за волосы. Женщина упала на колени, ибо, подслушивая, подалась вперед и теперь не удержалась на ногах. Но она мгновенно вскочила, пригладила волосы и с оскорбленным видом заявила:

– Ты ведешь себя со мной как последний грубиян, посланник великого визиря Ибрагима! А я-то пришла спросить, любишь ли ты жареную курицу с итальянским овощным соусом! Мне совершенно не хочется, чтобы ты впутывал Микаэля в свои интриги, ибо он человек легковерный и быстро попадется к тебе в сети. Кроме того, дело это касается нас обоих, и я желала бы знать, собираешься ли ты отправить меня в гарем султана или же нет? Если хочешь, чтобы я тебе пригодилась, то должен открыто рассказать мне о своих планах, а иначе я их все сорву, как только попаду в сераль.

Мустафа бен-Накир, несомненно, с самого начала подозревал, что Джулия подслушивает под дверью. Ибо как ни в чем не бывало он продолжил свой рассказ о султане Сулеймане и державе Османов.

– Султан Сулейман, под властью которого находятся люди всех рас и народов, – человек мрачноватый и склонный к размышлениям; сердцу его скорее ближе закон и справедливость, чем своеволие и насилие. И еще этот грустный властелин любит видеть вокруг себя улыбающиеся лица и слышать веселый смех; Сулейман ценит людей, которым удается развеять его меланхолию. Великий визирь – почти ровесник султана. Ибрагим – сын греческого моряка; ребенком его похитили из родного дома и продали в рабство одной турецкой вдове, которая вскоре поняла, насколько мальчик талантлив, и дала ему прекрасное образование. Он разбирается в законах, говорит на многих языках, изучил историю, интересуется географией и отлично играет на придуманном итальянцами инструменте, именуемым скрипкой. Но самое главное, он снискал милость султана – и такую его любовь, что Сулейман не может обойтись без своего визиря ни единого дня, а часто проводит в его покоях и ночи.

Тут Джулия перебила Мустафу, заявив:

– Столь пылкая дружба двух мужчин выглядит весьма странно. И даже если они неразлучны днем, им совершенно необязательно вместе спать! По-моему, у султана султанов есть масса возможностей заниматься по ночам более естественными вещами!

Усмехнувшись, Мустафа посмотрел на Джулию блестящими глазами и сказал:

– В дружбе двух мужчин есть много такого, чего женщина никогда не сможет ни понять, ни оценить. Но в данном случае у тебя действительно не должно возникать никаких грязных подозрений, ибо Сулейман – большой ценитель женской красоты и у него уже есть несколько сыновей, старшего из которых, Мустафу, султану родила невольница дивной прелести; ее привезли с Кавказа и прозвали Весенней Розой. Однако, несмотря на всю свою красоту, она была прескучным созданием, и ее место уже давно заняла русская девушка, которую прислали в Стамбул крымские татары и которую за веселый нрав называют Хуррем, что значит Хохотушка. Она родила султану нескольких сыновей, а ее звонкий смех излечивает его от меланхолии в те часы, когда Ибрагим-паша занимается важными государственными делами.

– Итак, – продолжал Мустафа бен-Накир, – имея верного друга и любимую жену, султан Сулейман совершенно счастлив, и я не вижу никаких причин посылать тебя в его гарем, где тебе пришлось бы соперничать с Хуррем, добиваясь милости султана. Кроме того, Хуррем – женщина вспыльчивая и резкая, и неизвестно, чем бы вообще все это кончилось… Но зато в гареме наверняка нужна хорошая гадалка. И твое искусство ворожбы на песке, несомненно, развлечет его скучающих обитательниц.

Джулия сразу притихла, а Мустафа, все больше оживляясь, заговорил снова:

– Я забыл сказать, что с посольством Хайр-эд-Дина поедет также один богатый торговец благовониями по имени Абу эль-Касим; он повезет с собой много прекрасных и дорогих товаров: краску для бровей и ресниц и райский бальзам. Думаю, эль-Касим хочет открыть лавку на большом базаре в Стамбуле. Если ты будешь служить этому почтенному человеку, Далила, то слух о твоих предсказаниях вскоре проникнет и за высокие стены гарема. А вот Микаэль эль-Хаким не сможет беседовать с прославленными врачевателями сераля, пока не отрастит длинную бороду. Но он хорошо знает языки и христианские земли, и сведения эти очень пригодятся картографам султана.

– Но к чему все это? – спросил я. – Ты нам еще ничего не объяснил.

– Неужели? Как это я забыл? – удивился Мустафа бен-Накир. – Ну что ж, я мог бы наговорить высоких слов, утверждая, что речь идет о благе ислама и державы Османов. Турки – не морской народ, но великий визирь Ибрагим – сын моряка и вырос на корабле. Вот почему я надеюсь, что султан задумается и о владычестве на море и что Хайр-эд-Дину будет отведена в этих планах не последняя роль. Великий визирь Ибрагим уже давно разочаровался в пашах, командующих султанским флотом, Хайр-эд-Дин же в сравнении с ними – опытный мореход. Стало быть, нужно расчищать ему путь и все время говорить о нем в серале только хорошее. Надо превозносить до небес его имя, восторгаться его подвигами, в самых ярких красках расписывать его победы, хвалить ум и изобретательность и преуменьшать значение возможных поражений. Но самое главное, Хайр-эд-Дин должен быть обязан своим успехом исключительно великому визирю Ибрагиму. Так что помни: рассказывая картографам о Хайр-эд-Дине, ты служишь таким образом только великому визирю Ибрагиму. Его и только его должен будешь благодарить и ты сам, достигнув однажды высокого положения в серале.

– Слова твои удивляют и тревожат меня, – заметил я. – Разве, исполняя приказы великого визиря Ибрагима, я одновременно не служу султану?

– Разумеется, служишь, – раздраженно ответил Мустафа. – Ведь это султан даровал власть великому визирю! И все, что укрепляет позиции великого визиря, идет султану на пользу. Но не может же Ибрагим сам заполнить сераль рабами, преданными ему, великому визирю, и, конечно, султану! Это дало бы повод для самых грязных подозрений. А вот если Хайр-эд-Дин пошлет в сераль тебя, твоего брата и много других специально подобранных невольников, никому и в голову не придет, что они тайно исполняют приказы Ибрагима. Ясно, что власть великого визиря вызывает у других приближенных султана жгучую зависть. И потому он должен для собственного же блага соткать плотную и упругую сеть; если он споткнется, сеть эта спасет его от падения в пропасть и подкинет еще выше, к самым вершинам власти.

Мустафа немного помолчал, а потом продолжил:

– Все мы – лишь скромные ткачи, создающие гигантский ковер, и только тот, кто стоит над нами, знает весь узор и исправляет малейшие ошибки. Помни, Микаэль, что ты раб и обязан трудиться над этим ковром, хочется тебе того или нет. Жизнь – причудливая игра, и сознание этого облегчает человеку исполнение его миссии на земле. Ведь все когда-нибудь кончается… Самые прекрасные цветы увядают, и самая дивная песня должна рано или поздно смолкнуть. Ах, друг мой, так какое же имеет значение, вырастет ли у тебя в серале длинная борода или вечная ночь проглотит тебя еще безусым юнцом?

Все это время Джулия терпеливо слушала наш разговор. Но теперь она встала и сказала:

– При мне женщины так визгливо перекликались в бане, что невозможно было услышать собственного голоса. Но даже в их болтовне было больше смысла, чем в пустой и напыщенной мужской похвальбе. Вы сидите тут и высокопарно рассуждаете о ткачах, коврах и повелителях мира, об императорах, султанах и бороде Микаэля. А тем временем на кухне в глиняном горшке остывают цыплята, а соус покрывается корочкой.

Она подала нам вкусный обед, а себе налила вина в самый дорогой кубок Абу эль-Касима. С наслаждением вдохнув благоуханный аромат напитка, она проговорила:

– Вам пить вино, конечно, запрещает ваша вера. Но мне после пережитых потрясений необходимо подкрепить свои силы. День клонится к вечеру, стало прохладнее, а несчастная щека Микаэля распухает прямо на глазах, так что мне просто страшно на него смотреть, и я вынуждена искать утешения в кубке с вином.

Я до сих пор не вполне пришел в себя – и стоило мне взглянуть на белые плечи Джулии, как голова у меня начинала кружиться, а по телу пробегала сладостная дрожь. Потому я решительно приказал, чтобы Джулия налила вина и мне, поскольку я еще необрезанный. Тогда и Мустафа с загадочной усмешкой заявил, что как дервиш не обязан придерживаться буквы исламских законов.

Покончив со сладостями и фруктами, которые Джулия подала на десерт, мы продолжали потягивать вино. Джулия немного опьянела, на щеках ее заиграл румянец; будто невзначай обвив мне шею рукой, она принялась рассеянно ласкать мое лицо кончиками нежных пальцев.

– Мустафа бен-Накир, – промолвила Джулия, – ты, который проник в тайны поэзии, а может, и женское сердце глубже, чем Микаэль, скажи, что мне делать? Микаэль уже давно желает меня, а я ведь его покорная рабыня. Однако до сих пор я отталкивала его, ибо у меня есть один секрет, который я ни за что на свете не хотела открывать. Но вино поколебало мою твердость. Умоляю тебя, Мустафа, не оставляй нас одних, а лучше посоветуй, как мне поступить, чтобы сохранить свою невинность?

На что Мустафа бен-Накир ответил:

– Вино, в которое ты, несомненно, подмешала возбуждающих снадобий, развязало язык и мне. И меня ничуть не восхищает твоя добродетель, лживая Далила; наоборот, я от всей души сочувствую бедному Микаэлю, ибо ты наверняка не спрашивала бы у меня совета, если бы сама уже давно не приняла решения… Ты такая же, как и все женщины: вечно просишь совета у других, но поступаешь всегда по-своему. Если бы Микаэль послушался меня, то давно бы дал тебе отведать палки, чтобы ты наконец поняла, кто твой господин. Это избавило бы его от многих неприятностей, но он не дал себя склонить к столь смелому поступку. Микаэль постоянно кладет все силы на то, чтобы превратить свою жизнь в кошмар, и в глубине души, похоже, наслаждается теми гадостями, которые ты ему устраиваешь.

Мустафа поднялся, собираясь нас покинуть, но искренне взволнованная Джулия схватила его за пояс и принялась умолять со слезами на глазах:

– Не уходи, Мустафа, и помоги нам разобраться во всем, ибо Микаэль действительно уж слишком усложнил нашу жизнь! По правде говоря, я хотела напоить его так, чтобы у него не было сил даже смотреть на меня, и лишь тогда открыть ему свой секрет. И, конечно, было бы лучше, если бы он уже давно отколотил меня, ибо тогда я бы, наверное, подчинилась ему, хотя, возможно, и чувствовала бы себя некоторое время оскорбленной.

Она упала на колени, обняла мои ноги и, обливаясь слезами, прорыдала:

– Любимый мой! Прости меня! Из твоих собственных уст хочу услышать я слова прощения!

Я чувствовал себя ужасно, однако попытался поднять и успокоить ее. Но она рыдала все отчаяннее.

Наконец Мустафе все это надоело, и он сказал:

– Перестань реветь, Далила. Ведь в сердце твоем – лишь предательство и фальшь. Нет ничего более бессмысленного и мерзкого, чем навязчивые попытки излить душу. Отношения между мужчинами и женщинами были бы несравненно более прекрасными, если бы люди тщательно скрывали свои ошибки, тайны и грехи, а не терзали бы друг друга. Почему, во имя Аллаха, ты не позволишь Микаэлю напиться, а мучаешь его своими признаниями?

Джулия отерла слезы, подняла заплаканное лицо и проговорила:

– Микаэль сам этого хочет, сколько бы он ни пытался отрицать. По какой-то странной и непонятной причине тело мое не может ему лгать. Наверное, я действительно люблю этого мужчину. Но если это так, то я влюбилась первый раз в жизни – да еще так страстно, что меня аж зло берет: ведь я легко могла бы найти множество других, куда лучших!

Она пришла в такое возбуждение, что затопала ногами и, сверкая глазами, блестящими от вина, закричала:

– Да что же это за дьявольское наваждение?! Почему я привязалась к этому наивному, простодушному человеку так, что чувствую, отвращение к самой себе, стоит мне взглянуть в его доверчивое лицо? Мне кажется, будто я отнимаю у невинного ребенка любимую игрушку!

Я не верил своим ушам, но, не обращая внимания ни на что другое, внимал лишь ее признаниям в любви – и совершенно не мог взять в толк, почему до сих пор Джулия всегда относилась ко мне так плохо. В конце концов я резко прикрикнул на нее, приказывая ей замолчать. Ах, если бы она это сделала. Но вино затуманило ей голову, и женщина продолжала:

– Микаэль, любимый мой Микаэль! Прости меня, но напрасно ты думаешь, что я – девица! Я вообще не могу понять, почему ты вбил себе в голову эту дурацкую мысль!

– О Боже! – потрясенно воскликнул я. – Но кто и когда тебя обесчестил?! Разве не старался я все время спасти тебя от насилия?

Я чувствовал себя так, словно осел лягнул меня в челюсть. А Джулия, ломая тонкие пальцы, продолжала:

– Я вовсе не так молода, как тебе кажется, мне давно уже исполнилось двадцать пять, и мы с тобой почти ровесники. Я уже дважды была замужем, хоть оба раза – за стариками. Первый раз я пошла под венец по воле своей матери. Мне тогда едва минуло четырнадцать, но мои разноцветные глаза нагнали такого страха на моего супруга, что во время брачной ночи его хватил удар. Второй муж тоже скоропостижно скончался, и мне пришлось отправиться в Святую землю, чтобы укрыться от грязных подозрений. Я подкупила капитана, чтобы он взял меня на борт без ведома властей, а в пути – как ты знаешь – встретила тебя.