- -
- 100%
- +
— Ну ты даёшь! Чё, одиноких баб, что ли, мало? Надо обязательно было влюбиться в замужнюю.
— Погоди, — перебил его Михаил. — И что ты собираешься с этим делать?
— Да в том-то и дело, что не знаю.
— Может, открыться ей? — спросил Андрей.
— Ты что, с ума сошёл? Она наверняка скажет, что любит своего мужа или ещё хуже — пошлёт меня куда подальше и заблокирует мой контакт. А я этого не хочу. И похоже, что она на самом деле счастлива в браке, у них взрослые дети. Как я могу разрушать семью? В лучшем случае она вежливо напомнит, что замужем, любит мужа, и сразу же вслед за этим тихо распрощается.
Тут Андрей не выдержал и с иронией произнёс:
— Они все так говорят. А потом, глядишь, приглянется какой-нибудь симпатичный мужичок, и тут же, махнув хвостом, летят в его объятия. А ты же у нас красавчик, бабам всегда нравился. Ведь правда, Мишань? Скажи, Максик же у нас красавчик и ещё на гитаре играет? Нужно только сказать ей, и всё. Авось и клюнет.
— А если не клюнет? — ответил ему Михаил.
— А если не клюнет, то и фиг с ней. Найдёт другую, которая клюнет. Надо же как-то решать эту проблему, а то он, похоже, так на ней зациклился, что у него скоро крыша поедет.
— Уже поехала, — с ухмылкой произнёс Максим.
— В смысле?
— В смысле, что со мной стали происходить странные вещи. Мысли о ней и о том, что она никогда не будет моей, настолько измучили меня, что со мной вчера вечером случилось такое, что я никак не могу понять и объяснить.
Андрей тут же как-то оживился, заёрзал, сидя на диванчике, намереваясь, очевидно, расспросить Максима подробнее. Но Михаил опередил его, заговорив в присущей ему медленной, рассудительной манере:
— Насколько я помню, в классической литературе авторы часто прибегают к описанию так называемой неразделенной любви.
— Я тебя умоляю! — приложив ладонь к груди, перебил его Андрей. — Вот только сейчас не надо литературщины, терпеть этого не могу. Мы знаем, что ты самый начитанный из нас, но в жизни всё по-другому. Небось сейчас что-нибудь из Достоевского отчебучишь?
— Гм… Фёдор Михайлович? У него наверняка найдётся нечто похожее. Но сейчас я почему-то вспомнил двух других авторов. Один иностранный, другой наш. И у каждого из них можно найти сходства и различия на эту тему.
— Ну не томи уже, рассказывай, — сдался Андрей.
— Ты же не хотел?
— Не хотел, но разве тебя отговоришь? Да и Макс, похоже, не возражает.
Максим и в самом деле, выйдя ненадолго из затмения, сковавшего его в момент исповеди, внимательно смотрел на Михаила, словно хотел услышать если не поддержку, то хотя бы слабое утешение. Михаил же, почувствовав обоюдный интерес к своей персоне, всё так же медленно и с расстановкой начал свой почти аналитический рассказ:
— Повторяю, что аналогия не совсем стопроцентная, но некоторую схожесть, я уверен, вы найдёте. Начну с Сомерсета Моэма. Его главный герой, которого, если не ошибаюсь, звали Филипп, был одержимо влюблён в женщину низкого социального статуса. Если Филипп был образованным, начитанным, интеллигентным молодым человеком, обладающим способностями художника, с хорошим вкусом, разбирающимся не только в живописи, но и во многих других видах искусства, то она была простой официанткой. Причём страсть свалилась на него слишком неожиданно, и не исключено, что именно благодаря этому он был к ней совершенно не готов. Всё, что с ним случилось при первой встрече, было похоже на гром среди ясного неба, поэтому он был охвачен ею, как говорится, целиком.
Некрасивая, грубая, с плохими пошлыми манерами, она в первый момент не только не понравилась ему, но и вызвала в нём отвращение. Уверенный в своём интеллектуальном превосходстве, он, как и следовало ожидать в таких случаях, высокомерно заговорил с ней, когда однажды с друзьями, как и мы сейчас с вами, сидел в кафе. Но, к своему великому удивлению, «официанточка» ответила ему не просто невежливо, а откровенно по-хамски. Едва сдерживая злобу и возмущение, он, однако, нашёл в себе силы не ответить на грубость. После этого происшествия они недолго оставались в кафе и вскоре покинули его. Расставаясь, все сделали вид, что ничего не произошло. И друзья, как и следовало ожидать, сразу же забыли о произошедшем, а вот чувствительный и ранимый Филипп — нет. Чувство обиды, к которому он был склонен с самого детства, сдавило ему плечи и тяжёлым камнем легло на сердце. Я забыл вам сказать, что Филипп был от рождения хромым, и этот врождённый изъян был в детстве причиной частых и болезненных насмешек со стороны сверстников. Постоянные обиды и унижения не могли не отразиться на его характере. Он был обидчив и уязвим, но при этом не переставал любить людей. И относился к ним, как правило, с добротой и пониманием. Но при этом, если натыкался на грубость, хамство и предательство, тут же отворачивался от окружающего мира, замыкался в себе и страдал. Так вот, весь оставшийся вечер он прокручивал в голове случай, произошедший в кафе, и, как мне помнится, долго не мог заснуть. А наутро вдруг с ужасом обнаружил, что вчерашнее, возникшее по воле судьбы негативное чувство каким-то образом постепенно трансформируется в нечто другое. И этим другим оказалось не что иное, как мучительная, патологическая в своём роде и, в конечном итоге, как выяснится, совершенно безответная любовь. Почему патологическая, спросите вы? Ну, наверное, хотя бы потому, что страстная, вожделенная любовь сама по себе уже болезнь. А болезнь, как вам известно, уважаемые доктора, — это патология. Ты же помнишь этот роман, Макс?
— Помню, конечно.
— И помнишь его окончание?
— Припоминаю. Кажется, он потом смог разлюбить её.
— А я не помню, — перебил Андрей. — Доскажи, Миш, что там дальше было?
— Много горя он с ней пережил, и немало крови она у него выпила, как говорится. У них, по-моему, так и не было физической близости, хоть и приходилось несколько раз жить вместе. Она крутила им, как хотела, унижала его, довела в какой-то момент до нищеты, убежала с любовником, от которого тут же забеременела, а тот, узнав об этом, сразу же бросил её. Сначала обещал на ней жениться, а потом выяснилось, что он женат и у него куча детей. В общем, обычная история. Она беременная вернулась к Филиппу, который, всё ещё не переставая любить, приютил её и помог с рождением ребёнка. Полюбил этого ребёнка и был готов жить с ними. Но эта женщина снова кинула его, убежав теперь уже с другим мужчиной, который к тому же был другом Филиппа. Этот друг, как и следовало ожидать, после того как быстро охладел к ней, вышвырнул её в буквальном смысле на улицу. Ребёнок её умер от какой-то болезни. А она вконец опустилась, став уличной проституткой. Когда однажды Филипп увидел её на панели, он с трудом узнал её и одновременно осознал, что она ему совершенно безразлична. Став к этому моменту квалифицированным врачом и полностью избавившись от своей страсти, он, тем не менее, сжалился над ней и попытался вернуть её к нормальной жизни. А когда они в очередной раз стали жить вместе на его содержании, она вдруг стала проявлять к нему физический интерес, очевидно, пытаясь тем самым привязать его к себе окончательно. Не испытывая к ней ни капли любви и влечения, он отверг все её притязания. Это взбесило её, и она, перед тем как снова уйти от него, в один из дней, когда его не было дома, в порыве присущей только женщинам неистовой, истерической злобы и мести в хлам разгромила его жилище. Она опрокинула мебель, разрезала диваны и разорвала нарисованные им картины. Такой подлой и гадкой твари редко встретишь в мировой литературе. А впрочем, может, и не редко? Но ничто, как известно, не остаётся неоплаченным в этом мире. Судьба жестоко наказала её. Она вновь вернулась к своей профессии и, если я не ошибаюсь, занимаясь своим нехитрым промыслом, заболела сифилисом, который плохо лечился в те времена. И в конце концов в полной нищете и мучениях умерла в больнице на руках всё того же сердобольного Филиппа. Он впоследствии нашёл другую женщину, намного моложе его, добрую, красивую и любящую, с которой, очевидно, судьба сулила ему спокойную семейную жизнь. Но вот вопрос: любил ли он свою новую избранницу? Наверное. Но у меня почему-то возникло ощущение, что чувство Филиппа к ней имело совсем другую окраску. В нём не было той маниакальной составляющей, которая присутствовала в первом случае. Устраивало ли это Филиппа? Не уверен. Таким чувствительным людям, как он, любовь без страсти может казаться неполноценной, а раз так, то вряд ли она могла сделать его по-настоящему счастливым. Хотя, быть может, я ошибаюсь? Вот такая грустная история в представлении известного английского писателя. Предполагают, что она во многом автобиографична. Хотя говорят, что Моэм это отвергал.
— И зачем ты всё это рассказал? — спросил Максим. — Ты что, думаешь, эта история похожа на мою?
— Не совсем, конечно, — улыбнулся Миша. — Совсем чуть-чуть. То, что так неожиданно свалилось на Филиппа, теперь обрушилось на тебя. Да ты и сам прекрасно это понимаешь. Ты одержим так же страстно, безответно и безнадежно, как герой Моэма. И, не в обиду будет тебе сказано, если очень постараться, то можно легко провести аналогию с объектом твоих желаний и официанткой из романа, хотя на первый взгляд они совершенно антиподы. У твоей дамы любимый муж, дети, музыкальный талант, а в романе — незамужняя официантка, некрасивая, невоспитанная, грубая и чудовищно лживая. И создаётся впечатление, что эти две женщины в корне различаются. Но как ты можешь быть уверен, что некоторые отрицательные черты, сказанные мною, не найдутся в твоей замужней избраннице после того, как тебе чудом удастся с ней сблизиться? Ты сейчас не видишь и просто не можешь их видеть, поскольку мало знаком с ней и, самое главное, потому что ты ослеплён страстью к ней. Так же, как и герой романа Моэма. А лишённые зрения, как известно, не могут видеть. А может, ты уже и узрел в ней такое, что не очень и нравится тебе, но сознательно, под воздействием влечения, старательно прикрываешь это, готовый простить ей всё на свете. Что ты на это скажешь?
— Я, может быть, и скажу что-нибудь попозже. Но ты обещал нам поведать другую историю, из русской литературы.
— Непременно расскажу, но давай сначала выпьем, — ответил Михаил, после того как перед ними выставили на стол очередные наполненные кружки тёмного напитка с манящей густой пеной.
Они чокнулись. Полные кружки издали приглушённый стеклянный звук, и приятели почти одновременно смачно приложились губами к толстому рифлёному стеклу.
— Итак, продолжим, — заговорил вновь Михаил, звучно откусывая верхушку блестящей, ароматной баварской сосиски. — Второй несчастный герой, о котором я намереваюсь напомнить, описан в рассказе очень любимого мною Александра Куприна. Хотя хочу сразу же отметить, что называть его несчастным не совсем правильно, поскольку герой «Гранатового браслета» совсем не считал себя таковым, а скорее наоборот. Он был уверен, что является самым счастливым человеком на свете, поскольку Богу было угодно наградить его глубоким, бескорыстным, окрыляющим, хоть, как вы уже поняли, безответным чувством. И вот здесь аналогия с тобой: он полюбил замужнюю женщину. Но следует сказать, что при кажущейся схожести переживаний главных героев двух произведений, на мой взгляд, они, эти переживания, совершенно разные, поскольку по-разному воспринимаются ими. У Моэма главный герой, наделённый прекрасными качествами сострадания и человеколюбия, влюбился в отвратительную женщину. Кстати, забыл вам вначале сказать, что в момент так называемых её домогательств, а иначе их никак не назовёшь, когда он уже прозрел и избавился от своей страсти, Филипп, набравшись смелости, сказал ей, что она противна ему и вызывает в нём только отвращение, чем, собственно, подлил масла в огонь. Так вот, всё длительное время своей влюблённости его горестные муки были следствием двух причин. С одной стороны — его неуправляемая, как я уже говорил, патологическая страсть, а с другой — её ледяное, ничем не прикрытое равнодушие по отношению к нему. У Куприна совершенно всё по-другому. Его герой просто полюбил и только лишь от этого был счастлив. Для того чтобы быть счастливым, ему вовсе не требовалось ответного чувства. Он не мог рассчитывать на него, поскольку был высоко благороден по природе, и не добивался его. Хотя, нужно сказать, в отличие от тебя, Максим, он писал ей признательные письма и даже преподнёс ей подарок — самое дорогое, что осталось у него от матери: гранатовый браслет с редко встречающимся в природе зелёным гранатом в центре. Но все действия были суть выражением его глубокой любви, а не попыткой добиться ответного чувства. Во всяком случае, Куприн, как мне кажется, именно это хотел донести до читателя. В награду его герою была лишь забытая ею в цирке перчатка и ещё какие-то мелочи (я уже точно не помню какие), которые он без колебаний сжёг в камине в минуту принятия решительного, но, увы, фатального для себя шага. Он просто любил той редкой любовью, которая сама по себе, наполняя сердце, делает человека счастливым, даже несмотря на то, что является безнадёжной. Кстати, Макс, вот ты совсем недавно проводил аналогию между любовью к женщине и слабостью к устрицам. Не скрою, меня это очень позабавило. И в связи с этим мне вспомнилась интересная, чем-то схожая, но более утончённая деталь у Куприна. Главный герой сравнивает свою любовь с фортепианной сонатой великого Бетховена. И я считаю, что это удивительное по красоте сравнение. Ведь очень часто, слушая музыкальные произведения, созданные гением, мы, сливаясь с музыкой, как бы проживаем короткие отрезки жизни, которые каким-то чудом вместились в созданные им маленькие шедевры. И когда пальцы пианиста, пробегая по глянцевым клавишам, рождают изумительные звуки, мы, будучи в этот момент влюблёнными в кого-то, ощущаем эту нашу любовь. Сердце в этот момент нам трепетно шепчет: «Да, да, это именно то, что я чувствую. Моя любовь именно такая, как эта музыка. Иногда радостная, но чаще печальная и грустная. Но оттого, что она печальная, я всё равно ни на что на свете её не променяю!» И когда герой Куприна в последнем, прощальном письме к любимой женщине утверждает, что именно эта соната — лучшая у Бетховена, будучи уверенным, что она отражает и полностью совпадает с его чувством, он тем самым возвышает его, ставя на самый высокий пьедестал. Что может быть выше такой музыки и такой любви? По мнению героя Куприна — ничего. Но, к сожалению, у этой истории грустный и предсказуемый финал. А иначе и быть не могло. Главный герой покончил с собой, поскольку любовь, которую он сам считал настоящей и возвышенной, тем не менее вела в тупик. У неё не было выхода. Вернее, был выход, но только один, и, как известно, весьма печальный.
— Скажи мне, пожалуйста, — спросил Максим. — При, казалось бы, схожести этих двух чувств, испытываемых главными героями, у них есть принципиальная, качественная разница. Я примерно понимаю, в чём она заключается. Но хотелось бы услышать твоё мнение.
— Это же очевидно. В первом случае имеет место страсть, патологическое состояние души и тела, а стало быть, болезнь, мания, если хотите. А во втором — настоящая любовь, существование которой основная часть человечества категорически отрицает.
— И как же их отличить? Ведь порой они так похожи, — с сомнением в голосе спросил Андрей.
— В настоящей любви есть одно единственное качество, которого нет и не может быть во влюблённости или, как мы её чаще называем, страсти. Это жертвенность! Вы, конечно же, понимаете, что это не мои слова? Много раз уже сказано, что для любимого ничего не жалко. За него любящий готов отдать самое дорогое на свете. А что у нас самое дорогое? — И тут Михаил выдержал паузу.
— Здоровье, — почти в тон ему, но с заметной ухмылкой воскликнул Андрей.
— Ответ неверный. Самое дорогое на свете — это жизнь. А кто готов пожертвовать ею? Похоже, никто, кроме героев известных романов. Поэтому многие и соглашаются с известным постулатом, который гласит, что настоящей любви не существует. А есть только временное влечение, влюблённость, химия, страсть, если хотите. Почему временное? Потому что всё проходит в этом мире, и, как было написано на перстне царя Соломона: «И это пройдёт».
— Вот ты наговорил всякой философии, — не удержался Андрей. — И что теперь с этим всем делать? Какой вывод? Резюме, будь любезен!
— А вывод только один, вернее, два.
— Как это два? Вывод должен быть всегда один, — возразил Андрей.
— Ничего подобного, выводов может быть много. Но в данном случае только два. Вернее, не выводов, а выходов. Два разных по своей сути чувства и, следовательно, два выхода. Объясню почему. Вы, надеюсь, теперь поняли и согласны с тем, что чувства у этих героев, при кажущейся схожести, в корне различны. Во всяком случае, писатели преподносят их нам именно таковыми. У Моэма это страсть с преобладанием физического компонента, у Куприна — настоящая, очень редкая, уникальная, почти не встречающаяся в природе глубокая, жертвенная любовь. И если от страсти к замужней женщине со временем можно избавиться под воздействием тех или иных обстоятельств (я сейчас не буду их перечислять, сами догадываетесь каких), то от настоящей, безответной и бескорыстной любви к той же замужней женщине можно избавиться только одним трагичным, фатальным способом. Во всяком случае, это пытались показать нам сначала Сомерсет Моэм, а затем Александр Куприн. Но не будем о грустном. Макс, зная тебя много лет и то, как ты легко влюбляешься, уверен, что тебя просто охватила очередная влюблённость, и она должна пройти. Жаль, конечно, что предметом её оказалась замужняя дама. Но всё равно нужно время. И ещё, у меня вдруг возникла гениальная мысль. Хочешь, я её озвучу, хотя она больше похожа на совет? Многие взрослые люди не любят советов, полагая, что они им ни к чему, поскольку в состоянии сами справиться со своими проблемами. Тем не менее, могу сказать: как бы я поступил, если бы по уши втюрился в замужнюю женщину?
Максим во многом был согласен с Михаилом по поводу природы переживаемого им чувства. Он и сам прекрасно понимал то, что с ним происходит. Так убедительно и доходчиво разложенное по полочкам объяснение психологической сущности любви почти не удивило его, хотя и вызвало заметный интерес. Но не это было целью его встречи с друзьями. А что? Он и сам не знал. Поэтому, чтобы никого не обидеть и попытаться немного приблизиться к логическому окончанию животрепещущей для него темы, он ответил:
— Конечно, хочу! Для меня сейчас любой достойный совет может оказаться лекарством. Говори, что бы ты сделал?
Михаил, сделав большой глоток густого напитка, вытерев губы салфеткой и с той же рассудительной ноткой в голосе, продолжил:
— Обычно считается, что в моменты влюблённости многих творческих людей — ну, там, писателей, художников, музыкантов — посещало так называемое вдохновение, благодаря которому они сочиняли свои лучшие произведения, создавали шедевры живописи и литературы. Они переключали своё внимание и вкладывали свою, скажем, сексуальную энергию в создание какого-нибудь творения. Так называемая сублимация любви. Наверное, слышал? Так вот, может, и тебе стоит попробовать? Ты же понимаешь, что я говорю условно. Переключи энергию, которая тебя наполняет, на создание — ну, если не шедевра, то, может быть, какой-нибудь прелестной вещицы. Я знаю, что ты не умеешь рисовать, но зато неплохо играешь на гитаре. Разучи новый красивый романс. А может, попробуешь написать маленький рассказ? Что ты на это скажешь?
Проницательность Михаила слегка озадачила Максима. От его слов он едва заметно вздрогнул и в уме спросил себя: «Он что, читает мои мысли? Или так хорошо изучил меня за многие годы, что смог о чём-то догадаться? А может, просто сам побывал в моей шкуре и когда-то ему таким способом удалось избавиться от чувств, не дающих покоя ни душе, ни разуму, ни телу?» Воспоминание о заброшенном им рассказе взволновало Максима и неприятным комком стало в груди. Это ощущение усилилось мыслями о событии минувшей ночью. Хотя, впрочем, называть это событием не совсем правильно, поскольку природа его до сих пор оставалась для Максима загадкой. Не было ответа и на то, почему возникший прошлой ночью фантом любимой женщины упомянул имя главного героя его сказки. Всё это не укладывалось в голове и не поддавалось никакому логическому объяснению. Какая ещё там логика, когда вокруг сплошная мистика!
Максиму недолго пришлось пребывать в размышлениях, поскольку теперь уже настала очередь Андрея его удивлять. Заметив некоторые признаки замешательства на лице Максима, Андрей спросил:
— Макс, а что ты там говорил про крышу, которая у тебя начинает ехать?
Максиму пришлось второй раз за вечер задуматься. Стоит ли им рассказывать о необычном происшествии прошлой ночи? Одно дело — открыть свои чувства, которые являются привычными для человека и поэтому в какой-то степени окажутся понятными для друзей. А вот признаться в так называемых «чудесах» разума и сознания — совсем другое дело. Ему не хотелось отталкивать от себя своих друзей, которые, услышав его рассказ, могли заподозрить его в помрачении рассудка. Но с другой стороны, ночное видение было продуктом, возникшим из источника его душевного интереса. Одно с другим было тесно взаимосвязано. Не было бы любви, не было бы и ночного визита, так глубоко взволновавшего его и тревожащего до сих пор.
То ли оттого, что Максиму очень хотелось разобраться во всём этом, то ли оттого, что ему нужно было ещё раз показать «силу своей любви», благодаря которой так изменилось его сознание, он решил поведать о свидании, произошедшем минувшей ночью. И он робко начал свой второй рассказ. Андрей слушал его с открытым ртом, а не менее заинтересованный Михаил наклонил голову немного вбок, скрестив руки на груди. Но как бы внешне ни проявлялось их внимание к рассказчику, в одном они были абсолютно одинаковы. И тот, и другой, охваченные рассказом Максима, полностью забыли о пиве и о креветках с колбасками. Наконец закончив, Максим с глубоким выдохом спросил:
— Ну что скажете, братаны? Считаете, крыша поехала?
Первым нарушил молчание эмоциональный Андрей. Наконец вспомнив про пиво, он потянулся к кружке и сказал:
— Да не, это был просто сон. Ты слишком много о ней думаешь и сильно хочешь её. Вот она и приснилась. Правда, Миш?
— Не знаю, не уверен, что это был сон. Похожие практики описаны у метафизиков и эзотериков.
— Что опять? — взмолился Андрей. — Будешь примеры из книжек приводить? Может, уже хватит?
— Ну не буду, если вы не хотите.
— Нет, давай уж, говори, раз уж начал, потерпим.
— Говорить? — спросил Михаил у Максима.
— Ну говори, — со вздохом ответил он.
— У эзотериков есть такое понятие, как выход в астрал. Наверное, слышали? Тибетские монахи часто практикуют такие вещи. Одно время, лет 20—25 назад, были популярны книги по эзотерическим упражнениям. Их было много, и они по-разному объясняли феномен астрального тела. Помню, одна из них называлась «Третий глаз», написал её тогда всем известный тибетский монах Лобсанг Рампа. Я уже не помню подробностей его книги, не суть-важно, главное — основная идея. По его мнению, человек, выйдя в астрал, может путешествовать по разным параллельным мирам. Причём у автора была интересная теория о том, что, отделяясь от физического, астральное тело остаётся связанным с ним так называемой тонкой серебряной нитью, которая может удлиняться до бесконечности, независимо от расстояния до конечной точки путешествия. Я уже не помню, как он объясняет механизм выхода из физического тела. Наверное, используя медитацию. И, скорее всего, так оно и есть. У тибетских монахов без неё никак. Но это не важно. Тем более что другой автор, о котором вы, конечно же, слышали и творчеством которого я в одно время сильно увлекался, Карлос Кастанеда, по-своему описывал состояние сознания, необходимое для расщепления тела человека на две составляющие. Вы же читали Кастанеду?
— Да, читал, — сказал Максим.
— А я нет, он мне показался сложным. И вообще это не моё. Не люблю и не верю в такие вещи, — с показным равнодушием ответил Андрей.
— Не веришь, а зря, — продолжил Михаил. — А впрочем, каждый вправе верить или не верить, читать или не читать. И тем не менее то, что с тобой произошло, Макс, во многом похоже на практики Кастанеды. Я не буду вам сейчас рассказывать обо всей философии и теории, которые являются основой его учения. В частности, о существовании так называемой точки сборки и светящихся коконов вокруг физического тела, о понятиях Нагваля и Тоналя и прочих вещах, чтобы не забивать вам голову. Лучше обо всём прочесть самим, а потом уже решить — принимать это или нет. Расскажу лишь о двух вещах из его книг. Первая: «Остановка внутреннего диалога», вторая: «Искусство сновидения» (ударение на втором слоге).