Последняя спичка

Кабинет доктора Гарнье

Пятница, 17 часов

– Напоминаю вам, мадам Буажоли: все, что вы здесь скажете, строго конфиденциально.

– …

– Вы так и не ответили на мой вопрос.

– На какой?

– Ваш партнер уже поднимал на вас руку или он ударил вас впервые?

– Это… да… это правда, порой случается, что он… поддается гневу.

– Что это значит?

– Иногда он теряет контроль… и срывается. Может ударить… Но это не то, о чем вы думаете, честно… Я… Мы… У нас это другое. Знаете, мы любим друг друга до безумия.

Из дневника Абигаэль

1990 год

Люди обычно думают о чем-нибудь одном. Глупо, конечно, но допустим, что это так. Я же из-за своего кью думаю обо всем сразу, поэтому у меня в голове разрастается дерево. Дерево моих мыслей. Новые ветки тянутся во все стороны, иногда одновременно. У меня столько идей, что я уже ничего не понимаю. Иногда мои мысли слишком быстро уносятся в очень темные закоулки, и я не могу их сдержать. Вместо того, чтобы размышлять о чем-то прекрасном, о каких-нибудь хороших вещах, я думаю о всяких гадостях: о войне, болезнях, маринованном луке, о смерти. И тогда я впадаю в печаль так же быстро, как падает камень на дно колодца.

Ненавижу, когда такое происходит. Никто не может меня успокоить. Ни зайчик Альбер, ни Габриэль, ни мама, ни папа, потому что эти несчастья существуют только в моей голове, на самом деле их нет. Но мне все равно от них плохо.

Доктор Ассан говорит, что я научусь с этим справляться, мы вместе приведем в порядок мой мозг, и все будет хорошо. Мне так нравится, когда она говорит: все будет хорошо. А вот когда мама говорит: все будет хорошо, я не верю, что это правда. Для доктора Ассан правда очень важна, вот почему я ей верю.

Доктор Ассан спросила, не столкнул ли меня с крыши Габриэль. Я ей ответила, что нет, Габриэль сделал мне крылья из туалетной бумаги, проволоки и скотча, чтобы я летала, как птица, а не чтобы ломала себе руки. Я разозлилась, когда она спросила меня про Габриэля. Не знаю почему. Дома я улеглась у лестницы под солнечными лучами, которые проходили через витражное окно, и написала в своей тетрадке, что доктор меня разозлила, хотя она этого и не прочитает. Потом мне полегчало. Это благодаря витражу. В нем есть все, что я люблю: деревья, небо и птицы. Мне хотелось бы жить на небе и смотреть на людей с высоты, и, когда что-то не заладится, я бы улетала.

На небе было бы куда лучше, чем в бойлерной. Когда Габриэль закрывает меня там, он держит ситуацию под контролем. Держать ситуацию под контролем означает, что надо идти в бойлерную прямо сейчас и без возражений. Иначе он разозлится, а я не хочу, чтобы Габриэль злился на меня, как папа – на маму. Мне грустно от этой мысли. Так же грустно, как было, когда он раздавил улитку и я заплакала. Но он это сделал случайно, и мы похоронили ее под яблоней.

Иногда мне хочется рассказать о бойлерной доктору Ассан. Но нельзя. Это наш с Габриэлем маленький секрет. Я прячусь в бойлерной, потому что в ней меня никто не сможет найти. Мне совсем не нравится там сидеть, она такая маленькая, что сто́я не помещаешься, а еще в ней неприятно пахнет и мне там тоскливо. Перед тем как закрыть меня в бойлерной, Габриэль дает мне оплеуху, и я не имею права выходить, пока он не придет за мной и снова не даст оплеуху. Это такая игра. Если я кому-нибудь расскажу о ней, даже маме или папе, то секрет больше не будет секретом, и тогда явится чудище, разорвет меня длинными когтями и съест. Думаю, Габриэль это чудище видел, ведь он уже большой, ему одиннадцать лет. Он говорит: это наш маленький секрет. Вот я никому и не рассказываю, даже папе и маме.

Это нормально. У всех есть свои маленькие секреты. Например, я не должна рассказывать доктору Ассан о тех случаях, когда папа бывает злой. Это очень важно. Когда в школе захотели, чтобы я пошла к доктору Ассан, потому что спрыгнула с крыши, папа очень ласково со мной поговорил.

Он сказал, что мадам Дюжарден (это моя учительница, но папа не называет ее мадам Дюжарден, он говорит эта толстая дура Дюжарден) заставляет меня ходить к шарлатанке-психологу, чтобы потом к нам домой заявились кое-какие люди и увезли меня подальше от семьи. Хочу ли я жить в другой семье? Никогда больше не видеться с мамой и папой? Нет. Не хочу. Я очень сильно люблю и маму, и Габриэля, и папу, особенно когда он обнимает меня, потому что я его милая-дорогая-Аби, и когда он покупает мне наклейки со «Спасателями в Австралии»[3].

Я должна всегда помнить, что даже если учительница или доктор Ассан добрые, они мне не настоящие подруги. Они притворяются. Вот почему я однажды обозвала мадам Дюжарден дурой.

Директриса сказала, что такое поведение неприемлемо, что я ребенок – просто воз смутительный, и должна кому-нибудь показаться. Неважно кому именно. Например, я должна показаться доктору Ассан. Конечно, я постоянно показываюсь на глаза многим людям, но показаться шарлатанке-психологу – дело другое.

В действительности, когда я смотрю на шарлатанку-психолога, пока она мне что-то говорит, смотрю на ее брови, похожие на миленьких серых гусениц, на ее добрую улыбку, у меня внутри начинает светить солнце. И я думаю, что все будет хорошо, ведь жизнь прекрасна. Так тетя Полина всегда говорит: жизнь прекрасна. Но мне кажется, все зависит от того, чья именно это жизнь.

С тех пор каждый раз, когда я возвращаюсь от шарлатанки-психолога, папа спрашивает, о чем мы говорили. Потому что нельзя рассказывать о наших семейных историях, ведь никого не касается то, что происходит у нас дома. Пусть люди не суют нос не в свое дело, и все овцы будут целы.

Мне бы, кстати, хотелось, чтобы у нас были овечки. Я бы выбрала одну себе в подружки, назвала бы ее Роберта. Для девочки это имя так себе, а овечке очень даже подойдет.

Папе я отвечаю, что у психолога я рисовала, рассказывала, как по воскресеньям катаюсь на велосипеде, как мы ели блины и как я очень сильно люблю моих папу, маму и старшего брата. О тетрадке, в которой пишу, я папе не говорю. Потому что она только для моей частной жизни.

Я ему не говорю, что со временем стала считать доктора Ассан немножко своей подругой. Я хочу, чтобы папа был доволен. Самое главное – не раздражать его. Это мама так говорит. Иначе все плохо кончится.

Я говорю папе, что не рассказывала доктору Ассан о ссорах, и тогда он говорит: очень хорошо, ты ж моя маленькая принцесса, ты очень умная, этим ты пошла в своего папу. Ты станешь первой женщиной, ступившей на Луну, ты станешь той, кто спасет мир в случае апокалипсиса (это так конец света называется), я очень тобой горжусь!

Эти слова такие же сладкие, как печенька с клубничным джемом, которую он мне потом дает. Иногда, если я правильно отвечаю, он даже шутит за ужином, а еще говорит маме, что еда получилась очень вкусной, и спрашивает, с чем была запеканка. А мама улыбается так же, как когда слушает самую прекрасную песню на свете.

И вот, чтобы мы все четверо были счастливые, чтобы папа не злился, я в кабинете доктора Ассан придумываю всякие истории. Придумываю их в своей голове, когда рассказываю о других детях в школе, о Габриэле и о маме.

Доктор Ассан говорит: хорошо, Абигаэль, только это не проясняет, почему ты спрыгнула с крыши и почему продолжаешь играть со спичками, хотя в школе это запрещено.

Я говорю, что не помню, что это из-за камней зия на фоне трав матического среза.

Она мне верит и улыбается, и глаза у нее делаются добрые-добрые.

Красивые истории хороши тем, что своей красотой они закрывают гадкие вещи, это как упаковать большую собачью какашку в золотистую оберточную бумагу. И будет казаться, что внутри суперский подарок.

Абигаэль

Сейчас

На рассвете, как только колокола прозвонили лауды[4], ко мне пришла сестра Мари-Клотильда. Подозреваю, что она навещает меня исключительно в те дни, когда несет тяжелое для себя послушание – готовит завтрак, но я ее не упрекаю за это. Ее воротит от запаха мерзкой каши, какую подают в трапезной. Уточню, что раньше сестру Мари-Клотильду звали Дженнифер Мутар, и с двадцати до сорока четырех лет она работала в одном из баров у площади Пигаль стриптизершей под псевдонимом Секси Дженни. Долгие годы она ложилась спать в тот час, в который теперь вынуждена вставать. Словом, она не ранняя пташка, и винить ее в этом трудно. Мне очень нравится сестра Мари-Клотильда по прозвищу Секси Дженни, нравится, что при постриге она взяла себе королевское имя[5]. Это все же веселее, чем назваться в честь какой-нибудь святой, замученной до смерти в пятнадцать лет, как сделала, например, сестра Бландина, чье благоговение перед муками меня ужасает. Если я в чем-то и уверена, так это в том, что нет ничего, абсолютно ничего возвышенного в человеческом страдании.

Как я поняла, сестра Бландина занималась мной, только когда наступала ее очередь или когда ей хотелось удостовериться, что на планете существуют люди несчастнее, чем она. Она тоже всегда была убеждена в моем безумии. В любом случае безумие – понятие относительное. Напомню вам, еще совсем недавно сумасшедшими считались те, кто утверждал, что Земля круглая. По правде говоря, иногда мой мозг на полном ходу выдает невероятные ассоциации, которые могут обескуражить людей косных взглядов. Мысли в моей голове разрастаются наподобие черных ветвей, образующих бесконечные переплетения на фоне белесого зимнего неба. Чем больше мы удаляемся от отправной точки, тем труднее мне сдерживать расползающиеся побеги, которые двоятся, множатся и в результате создают столь сложную картину, что в ней ничего не понять. Но теперь я с этим прекрасно справляюсь. Я придавливаю разрастающееся у меня в голове дерево крышкой от мусорного бака, она ходит ходуном, когда появляются новые ветви и пытаются выбраться наружу, но не поддается. Я душу́ свои думы, как душат котят, сунув их в холщовый мешок. Так что у меня остаются лишь зачатки мыслей и обрывки воспоминаний. Отсюда и мои провалы в памяти. Наверное, все это кажется вам странным, но я не сумасшедшая, мое состояние не имеет ничего общего с сумасшествием. Просто я дала обет молчания и за двадцать семь лет не произнесла ни единого слова. Разве может быть безумным тот, кто не говорит вовсе?

Сестра Мари-Клотильда никаких ярлыков на меня не навешивает. Заядлая курильщица в молодости, предпочитавшая крепкие сигареты «Голуаз», она своим хриплым голосом рассказывает мне совершенно неуместные здесь анекдоты, посмеиваясь себе под нос, клянет Бога последними словами за никчемность этого мира. Мне нравится смотреть, как она ходит, покачивая бедрами, будто на ней до сих пор туфли на пятнадцатисантиметровых каблуках с блестками, а не стоптанные башмаки. То, как она непроизвольно скрещивает ноги, когда садится, или расправляет плечи, выпячивая силиконовую грудь, меня восхищает, а мать-настоятельница при виде такого в ужасе округляет глаза. Мари-Клотильда – одна из немногих, даже, пожалуй, единственная, если не считать моего брата, кто говорит со мной, несмотря на мой обет молчания. Покидая меня, она обычно повторяет:

– Абигаэль, детка, не беспокойся, я каждый день молюсь за тебя!

Толку от ее молитв нет совершенно никакого, но, когда она рядом, мне не так одиноко.

Впрочем, вернемся к моему брату, вернее, к Зоэ Буажоли.

Габриэль говорил о Зоэ постоянно. Вскоре об этой девушке мне было известно все до мельчайших подробностей, хотя я никогда с ней не встречалась, она же не знала обо мне ничего, кроме небылиц, которые Габриэль наверняка ей рассказывал.

Если вкратце, Зоэ была полной противоположностью Габриэля. Ничто не предвещало их любви, и надо признать, в том, как зародилось их чувство, есть что-то романтическое. Возможно, существует какой-то основополагающий закон вселенной, согласно которому свет и тьма вечно стремятся слиться воедино. Так или иначе, вскоре я увидела в Зоэ радикальный способ отдалить от себя Габриэля, и такая перспектива озаряла радостью мои дни.

Так кто же на самом деле эта Зоэ Буажоли? Вот что я могу вам о ней рассказать: в ее детской медицинской карте на странице, куда заносят рост и вес ребенка, ее физические параметры неизменно оказывались четко посередине диапазона нормы. Зоэ всегда была в середнячках по весу, росту, успеваемости в школе, по размеру обуви, по своим спортивным и музыкальным способностям. Она из семьи среднего класса; ее родители, Жюли и Реми Буажоли, – среднестатистические французы, которые, судя по всему, прекрасно воспитали двух дочерей в атмосфере любви, доверительных бесед и открытости суждений. Они из тех родителей, кто наделяет ребенка крыльями, а не обрубает их. Сестру Зоэ зовут Алина. Между своими декретными отпусками она работает директором по маркетингу в ведущей косметической компании Франции. К Алине, чья роль в этой истории приобрела неожиданный для меня масштаб, я еще вернусь, а сейчас попробую сосредоточиться на главном.

В детстве и юности Зоэ была мечтательной и серьезной, честолюбивых планов не вынашивала – избежала этой роковой ошибки, в отличие от сестры. Каштановые волосы средней длины, светло-карие глаза – без макияжа Зоэ выглядит простовато, но, когда подкрасится, собираясь в ночной клуб с друзьями, выглядит вполне миловидно. На первый взгляд, в ней нет ничего примечательного, не считая определенного чувства ритма, проявляющегося в танце, и безмерной доброты. Однако фея, склонившись над ее колыбелькой, наделила девочку редким бесценным даром, который собеседники Зоэ открывают для себя уже через несколько минут разговора и который так удивил Габриэля: с самого раннего детства она в совершенстве владела искусством всегда оставаться в радостном расположении духа. Возможно, Зоэ страстно любила жизнь из-за того, что едва не умерла при рождении: она появилась на свет посиневшей, с обвившейся вокруг шеи пуповиной, и врачам пришлось ее реанимировать. Ей было дорого каждое мгновение жизни, как последняя ложечка шоколадного мусса из креманки. Смеяться она начала через две недели после рождения и так, смеясь, провела бо́льшую часть детства, словно ее земной путь был сплошной чередой веселых дурачеств, перемежающихся с потрясающими открытиями этого мира.

Габриэля особенно поражала способность Зоэ чувствовать себя счастливой не благодаря внешним обстоятельствам, а вопреки им. Сам он, разумеется, был напрочь лишен такого дара. Для Зоэ счастье – это не временное состояние или преходящее ощущение. Оно, похоже, составляло часть ее личности, было записано в ее ДНК, наравне с цветом волос или милой родинкой над левым уголком ее губ.

Радостью полнится каждый жест Зоэ, каждая улыбка, радость так и разливается возле нее теплым летним дождем. Опустевший на три четверти стакан Зоэ считает полным и в любой ситуации, какой бы страшной она ни была, умудряется увидеть что-то положительное, а в самых мрачных людях умеет разглядеть их выдающиеся качества. Она прекрасно знает о катастрофическом состоянии этого мира, о войнах, бедности, о проблеме разобщенности и одиночества в современном обществе, о глобальном потеплении, однако так радуется своему везению иметь крышу над головой, жить в мирной стране, быть здоровой, что каждый день превращается для нее в особый драгоценный подарок. Любую проблему можно решить, неудачи – это лишь этапы на пути к успеху, время лечит всякую боль, никакое несчастье не длится вечно. Бабушка Зоэ, наблюдая за тем, как внучке удается вернуть улыбки и мягкость самым угрюмым людям, частенько говаривала ей: «Малышка моя, с самого рождения ты наделена умением жить полной жизнью».

Впрочем, не подумайте, что у Зоэ все было всегда легко и гладко. Как любому человеку, ей доводилось переживать трагедии и психологические травмы. Например, в пятнадцать лет, когда она ехала в школу на велосипеде, задрав голову и закрыв глаза, чтобы насладиться ароматом цветущего жасмина, и все ее мысли были заняты мальчиком, с которым накануне она впервые в жизни поцеловалась, ее сбил грузовик, доставляющий товары из «Леруа Мерлен». Три дня она провела в коме, а потом два года – в инвалидном кресле. Возлюбленный Зоэ бросил ее, сообщив об этом единственной эсэмэской, которую набрал на своем Nokia 3310, максимально сокращая слова. По-видимому, посчитал разбитое сердце Зоэ недостаточным поводом для того, чтобы выйти за пределы одного сообщения длиной сто шестьдесят знаков и израсходовать еще одно из общего количества включенных в тариф. Он даже ни разу не навестил ее в больнице.

От такого потрясения трудно оправиться. Зоэ могла бы озлобиться, потерять веру в людей, впасть в депрессию, жить в постоянном страхе, как бы подобное не повторилось, или до конца своих дней сожалеть о потерянной юности, ведь в свои лучшие годы она потеряла способность передвигаться самостоятельно. Но Зоэ, напротив, была неимоверно благодарна судьбе за то, что осталась жива, хотя могла умереть: сделала себе под лопаткой татуировку со словами «Жизнь прекрасна» и ринулась в эту самую жизнь с удвоенной силой.

Другой пример: в девятнадцатилетнем возрасте у нее обнаружили редкую врожденную аномалию маточных труб, спровоцированную гормональными нарушениями. Гинеколог был категоричен: шанс, что ее организм произведет жизнеспособную яйцеклетку, которая преодолеет непроходимость маточных труб и закрепится в матке, составляет один к тысяче. А может, и один к десяти тысячам – деталь, которую, как и все печальное, Зоэ не стала упоминать, рассказывая о своей проблеме Габриэлю. Бесспорным было одно: Зоэ, которая заботилась обо всех детях в квартале, угощала их блинами на Сретение Господне, утирала им слезы, всегда принимая близко к сердцу их детские печали, сама никогда не забеременеет. В этот раз ей не удалось толком увернуться от жесткого апперкота, нанесенного жизнью. Несколько дней она провалялась на полу, оплакивая то, чему не суждено случиться, а потом взяла бумагу, карандаш и составила список преимуществ своего печального положения: крайне редкие месячные, всевозможные путешествия, никаких контрацептивов, никаких подгузников, никакой усталости, ничем не ограниченная возможность волонтерить по выходным на раздаче бесплатной еды бедным, короче, право на беззаботную, абсолютно свободную жизнь.