Мертвые, вставайте!

5

Деревце чуть-чуть подросло.

Уже целый месяц София каждый день стояла перед окном третьего этажа и наблюдала за новыми соседями. Они ее интересовали. Что тут такого? Трое довольно молодых типов, без женщин и детей. Просто три типа. Она сразу узнала того, что прижимался лбом к ржавой решетке и сказал ей, что деревце – это бук. Она обрадовалась, обнаружив его там. Он привел с собой двух других, очень непохожих типов. Высокого блондина в сандалиях и непоседу в сером костюме. Она уже неплохо их знала. София спрашивала себя, прилично ли вот так за ними подсматривать. Прилично или нет, но ее это развлекало, ободряло и наводило на кое-какие мысли. Так что она не бросала своего занятия. В течение всего апреля месяца они непрерывно суетились. Носили доски, ведра, возили мешки на тележках и ящики на таких штуковинах. Как же называются железные штуковины на двух колесах? Как-то они называются. Ах да, тачки. Ящики перевозили на тачках. Ясно. Значит, у них ремонт. Они без конца ходили туда-сюда через сад, и так София, оставляя приоткрытым окно, смогла узнать их имена. Худой в черном – Марк. Медлительный блондин – Матиас. А в галстуке – Люсьен. Он даже дырки в стенах сверлил при галстуке. София поднесла руку к своему шейному платку. Что ж, у каждого свои причуды.

Через боковое оконце в чулане на третьем этаже София могла видеть и то, что творилось внутри лачуги. На починенных окнах занавесок не было и, как она думала, никогда и не будет. Каждый, похоже, занял по этажу. Одна беда: блондин на своем этаже работал полуголым или почти голым, а то и совсем голым, как когда. Насколько она могла судить, его это ничуть не стесняло. Досадно. Смотреть на блондина было очень приятно, нечего и говорить. Но это, по правде говоря, не давало Софии права устраиваться в чулане. Помимо ремонта, которым они упорно занимались, хотя порой, похоже, были сыты им по горло, в лачуге еще много читали и писали. Полки заполнились книгами. София, рожденная на дельфских камнях и вышедшая в люди благодаря одному своему голосу, восхищалась всяким, кто читал за столом при свете.настольной лампы.

А потом, на прошлой неделе, появился кое-кто еще. Тоже мужчина, но гораздо старше. София подумала, что он приехал в гости. Но нет, мужчина постарше тоже поселился в лачуге. Надолго? В любом случае, он жил там, на чердаке. Все-таки забавно. Ей показалось, что он хорош собой. Самый красивый из всех четырех. Но и самый старый. Лет шестьдесят или семьдесят. Можно было предположить, что у такого красавца и голос должен быть зычный, однако голос у него был такой мягкий и тихий, что Софии не удалось пока разобрать ни одного слова. Высокий, статный, этакий полководец не у дел, он не принимал участия в ремонте. Только надзирал и болтал языком. Имя этого типа узнать не удалось. Пока что София называла его Александром Великим или же старым занудой, по настроению.

Громче всех оказался тип в галстуке, Люсьен. Раскаты его голоса разносились далеко, и он, казалось, забавлялся, разъясняя свои действия и раздавая указания, которые никто и не думал выполнять. Она пыталась говорить о них с Пьером, но соседями он заинтересовался не больше, чем деревом. Пока соседи не шумели в своей Гнилой лачуге, это все, что он мог о них сказать. Ну ладно, Пьер поглощен своими социальными делами. Ладно, он только и видит, что груды страшных досье о матерях-одиночках, живуших под забором, о людях, выброшенных на улицу, двенадцатилетних сиротах, стариках, задыхающихся в своих мансардах, и все это он собирает для государственного секретаря. А такой тип, как Пьер, свою работу выполняет добросовестно. Хотя иногда София и ненавидела его манеру толковать о «его» нуждающихся, рассортированных по категориям и подкатегориям, как он рассортировал и ее поклонников. Интересно, в какую категорию Пьер занес бы ее саму, когда она в двенадцать лет продавала туристам в Дельфах вышитые платочки? Нуждающаяся такая-то? Ну да ладно. Можно понять, что со всеми этими заботами ему наплевать и на дерево, и на четверых новых соседей. И все-таки. Почему не поговорить о них хотя бы иногда? Всего минутку?

6

Марк даже не поднял головы, заслышав голос Лю-сьена, который, взгромоздившись на свой четвертый этаж, подавал оттуда сигнал общей тревоги. В конечном счете Марк более или менее приспособился к историку Первой мировой: с одной стороны, тот переделал в лачуге кучу работы, а с другой – оказался способен к необычайно долгим периодам усидчивой тишины. Даже глубоким. Погрузившись в зияющие окопы Первой мировой, он уже ничего не слышал. Ему они были обязаны починкой проводки и труб: ничего не смысливший в этом Марк был ему признателен по гроб жизни. Ему они были обязаны превращением чердака в две просторные смежные комнаты, теплые и уютные, где крестный был счастлив. Они были обязаны ему третьей частью платы за жилье и потоками щедрости, каждую неделю изливавшимися на их лачугу каким-нибудь новым изыском. А еще щедростью на слова и на словесные извержения. Ироническими военными тирадами, крайностями во всем, хлесткими суждениями. Он был способен по часу драть глотку из-за сущего пустяка. Марк учился пропускать тирады Люсьена через свою жизнь как безобидных людоедов. Люсьен даже не был милитаристом. Он неотступно и решительно докапывался до сути Первой мировой и никак не мог ее постичь. Может быть, потому он и орал. Нет, наверняка по другой причине. В любом случае этим вечером, часов около шести, на него снова нашло. На этот раз Люсьен еще и спустился по лестнице и без стука вошел к Марку.

– Общая тревога! – крикнул он. – Все в убежище! Сюда идет соседка.

– Какая соседка?

– Соседка с Западного фронта. Соседка справа, если тебе так больше нравится. Богатая женщина в шейном платке. Больше ни слова. Когда она позвонит в дверь, никому не двигаться. Всем затаиться. Пойду скажу Матиасу.

Прежде чем Марк успел высказать свое мнение, Люсьен уже спустился на второй этаж.

– Матиас, – закричал Люсьен, открывая дверь. – Тревога! Всем зата…

Марк услышал, как Люсьен запнулся. Он улыбнулся и спустился вслед за ним.

– Черт, – говорил Люсьен. – Зачем тебе раздеваться догола, чтобы повесить книжную полку? Что тебе это дает, черт побери? Тебе что, никогда не бывает холодно?

– Я не голый, я в сандалиях, – важно возразил Матиас.

– Ты отлично знаешь, что сандалии ничего не меняют! А если тебе так нравится изображать человека незапамятных времен, лучше бы вбил себе в голову, что доисторический человек, что бы я о нем ни думал, уж точно не был ни придурком, ни таким примитивом, чтоб ходить голышом!

Матиас пожал плечами.

– Я знаю это лучше тебя, – сказал он. – Доисторический человек здесь не при чем.

– А что при чем?

– Я сам. Одежда меня стесняет. Мне так удобно. Что ты еще от меня хочешь? Не понимаю, как это может тебя беспокоить, когда я – на своем этаже. Тебе нужно лишь постучать перед тем, как войти. Что случилось? Что-то неотложное?

Понятие неотложности было у Матиаса не в чести. Вошел улыбающийся Марк.

– «Змея, – сказал он, – при виде голого человека пугается и уползает так быстро, как может; а если увидит человека одетого, то набрасывается на него безо всякой опаски». Тринадцатый век.

– Ценное замечание, – сказал Люсьен.

– Что случилось? – повторил Матиас.

– Ничего. Люсьен увидел, что к нам направляется соседка с Западного фронта. Люсьен решил не отвечать на звонок.

– Звонок еще не починили, – заметил Матиас.

– Жаль, что это не соседка с Восточного фронта, – сказал Люсьен. – Соседка с Востока красива. Думаю, с Восточным фронтом мы могли бы вступить в переговоры.

– Откуда ты знаешь?

– Я провел тактическую разведку. Восток более привлекателен и более доступен.

– Ну ладно, эта – с Запада, – твердо сказал Марк. – И не понимаю, почему бы нам ей не открыть. Мне она очень даже нравится, мы перекинулись с ней парой слов однажды утром. В любом случае, в наших интересах быть оцененными нашим окружением. Простой вопрос стратегии.

– Очевидно, – сказал Люсьен, – если ты смотришь на это с дипломатической точки зрения.

– Скажем, с добрососедской точки зрения. Человеческой, если тебе угодно.

– Она стучит в дверь, – сказал Матиас. – Пойду открою.

– Матиас! – Марк удержал его за руку.

– Ну? Ты же сказал, что согласен?

Марк посмотрел на него и выразительно взмахнул рукой.

– Ах да, черт, – сказал Матиас. – Одежда, нужно одеться.

– Именно, Матиас. Нужно одеться.

Тот взялся за свитер и брюки, в то время как Марк и Люсьен пошли вниз.

– Говорил я ему, что сандалий недостаточно, – прокомментировал Люсьен.

– А ты, – велел Марк, – заткнись.

– Знаешь, это не так просто, заткнуться.

– Ты прав, – признал Марк. – Но предоставь дело мне. Это ведь я знаком с соседкой, я и открою.

– Откуда ты ее знаешь?

– Я же говорил, мы разговаривали. Кое о чем. О дереве.

– О каком дереве?

– О молодом буке.

7

Смущенная София выпрямилась на предложенном ей стуле. С тех пор как она покинула Грецию, жизнь приучила ее принимать или же не впускать журналистов и поклонников, но не приучила звонить в чужие двери. Уже лет двадцать, как она не стучалась к кому-нибудь вот так, без предупреждения. Теперь, сидя в этой комнате в окружении трех типов, она спрашивала себя, что же они могли подумать о докучной соседке, явившейся их поприветствовать. Так уже не делается. Поэтому ей захотелось тут же объясниться. Получится ли у нее объясниться с ними, как ей верилось у своего окна на третьем этаже? Все может выглядеть иначе, когда видишь людей вблизи. Марк стоит, привалившись к большому деревянному столу, скрестив худые ноги, в красивой позе, у него скорее красивое лицо, он смотрит на нее без нетерпения. Перед ней сидит Матиас, у него тоже красивое лицо, немного тяжеловатое книзу, но синие глаза ясны, как море в штиль, и взгляд открытый. Люсьен достает бокалы и бутылки, то и дело откидывая назад волосы взмахом головы, у него лицо ребенка и галстук мужчины. Она почувствовала себя успокоенной. В конце концов, она потому и пришла сюда, что перетрусила.

– Понимаете, – сказала она, принимая бокал, который с улыбкой протянул ей Люсьен, – мне очень жаль, что я вас побеспокоила, но я хотела попросить вас об одной услуге.

Двое смотрели на нее с ожиданием. Теперь надо объясниться. Но как рассказать о подобной глупости? Люсьен ее не слушал. Он ходил туда-сюда и, похоже, присматривал за каким-то сложным блюдом, приготовление которого поглощало всю его энергию.

– Речь идет о глупой истории. Но я нуждаюсь в одной услуге, – повторила София.

– Что за услуга? – мягко спросил Марк, пытаясь помочь.

– Нелепо об этом говорить, к тому же я знаю, что вы уже много потрудились в этом месяце. Нужно выкопать яму в моем саду.

– Внезапный прорыв на Западном фронте, – пробормотал Люсьен.

– Разумеется, я заплачу вам, если мы договоримся. Скажем… тридцать тысяч франков на троих.

– Тридцать тысяч франков? – пробормотал

Марк. – За яму?

– Попытка подкупа со стороны врага, – невнятно пробубнил Люсьен.

София чувствовала себя неловко. Однако она полагала, что пришла в нужный дом. И что следует продолжать.

– Да. Тридцать тысяч за яму и за ваше молчание.

– Но, – начал Марк, – мадам…

– Реливо, София Реливо. Я ваша соседка справа.

– Нет, – тихо сказал Матиас, – нет.

– Да, – сказала София, – я ваша соседка справа.

– Это правда, – продолжал Матиас тихо, – но вы не София Реливо. Вы жена господина Реливо. Но вы сами – София Симеонидис.

Марк и Люсьен с удивлением уставились на Матиаса. София улыбнулась.

– Лирическое сопрано, – продолжал Матиас. – «Манон Леско», «Мадам Баттерфляй», «Аида», Дездемона, «Богема», «Электра». И вот уже шесть лет, как вы ушли со сцены. Позвольте сказать, как лестно мне иметь такую соседку.

В знак почтения Матиас слегка склонил голову. София посмотрела на него и подумала, что дом в самом деле подходящий. Она удовлетворенно вздохнула, обвела глазами большую комнату с плиточным полом, свежеоштукатуренную, еще гулкую, почти без мебели. Три высоких сводчатых окна выходили в сад. Это немного походило на монастырскую трапезную. Через низкую, тоже сводчатую дверь с деревянной ложкой в руке ходил туда-сюда Люсьен. В монастыре можно говорить обо всем, особенно в трапезной, только тихо.

– Поскольку он все сказал, это избавляет меня от необходимости представляться, – сказала София.

– Но не нас, – сказал до некоторой степени впечатленный Марк. – Вот он – Матиас Деламар…

– Не стоит, – перебила София. – Мне очень неловко, что я уже знаю вас, но ведь через сад можно невольно услышать многое из того, что делается за стеной.

– Невольно? – спросил Люсьен.

– Немного вольно, это верно. Я смотрела и слушала, даже внимательно. Признаю.

София помолчала. Думала, догадается ли Матиас, что она видела его через то окошко.

– Я не шпионила за вами. Вы меня заинтересовали. Я думала, что вы мне понадобитесь. Что бы вы сказали, если бы однажды утром обнаружили, что у вас в саду посадили дерево, а вы тут не при чем?

– Честно говоря, – сказал Люсьен, – учитывая состояние сада, думаю, мы его бы и не заметили.

– Не о том речь, – сказал Марк. – Вы, конечно, имеете в виду то буковое деревце?

– Да, – сказала София. – Оно появилось в одно прекрасное утро. Без предупреждения. Я не знаю, кто его посадил. Это не подарок. И не садовник.

– А что думает об этом ваш муж? – заметил Марк.

– Ему все равно. Он занятой человек.

– Вы хотите сказать, что ему на это совершенно наплевать? – сказал Люсьен.

– Хуже того. Он даже не хочет больше слышать об этом. Его это раздражает.

– Странно, – сказал Марк. Люсьен и Матиас кивнули головой.

– Вы находите это странным? Правда? – спросила София.

– Правда, – сказал Марк.

– Я тоже, – пробормотала София.

– Простите мне мое невежество, – сказал Марк, – вы были очень известной певицей?

– Нет, – сказала София. – Не из великих. У меня был кое-какой успех. Но меня никогда не называли «та самая Симеонидис». Нет. Если вы думаете о ревностном поклоннике, как подумал мой муж, то это ложный путь. У меня были поклонники, но я не вызывала страстного почитания. Спросите у вашего друга Матиаса, он должен знать.

Матиас удовольствовался неопределенным жестом.

– Ну, все же не совсем так, – пробормотал он. Воцарилось молчание. Светский Люсьен вновь

наполнил бокалы.

– На самом деле, – сказал Люсьен, – взмахнув своей деревянной ложкой, – вы боитесь. Вы не вините мужа и никого не вините, вы вообще не хотите об этом думать, но вы боитесь.

– Мне неспокойно, – прошептала София.

– Потому что посаженное дерево, – продолжал Люсьен, – означает землю. Землю под ним. Землю, которую никто не станет тревожить, потому что в ней – дерево. Запечатанная земля. Иными словами – могила. Проблема не лишена интереса.

Люсьен был груб и высказал свое мнение без обиняков. В данном случае он был прав.

– Не заходя так далеко, – продолжала София по-прежнему шепотом, – скажем, что мне хотелось бы убедиться. Узнать, есть ли под ним что-нибудь…

– Или кто-нибудь, – сказал Люсьен. – У вас есть повод кого-то подозревать? Ваш муж? Тайные делишки? Обременительные любовницы?

– Довольно, Люсьен, – сказал Марк. – Незачем кидаться в атаку. Госпожа Симеонидис пришла сюда, потому что ей надо выкопать яму, и ни за чем иным. Так что будь любезен, давай на этом и остановимся. Бессмысленно городить огород на пустом месте. В данный момент речь идет о том, чтобы выкопать яму, ведь так?

– Да, – сказала София. – Тридцать тысяч франков.

– Зачем столько денег? Это соблазнительно, конечно. У нас нет ни гроша.

– Я так и поняла, – сказала София.

– Но это не причина, чтобы выколачивать из вас подобную сумму за рытье ямы.

– Но ведь никогда не знаешь… – сказала София. – Когда яма будет вырыта… если будут последствия, возможно, я предпочту, чтобы вы молчали. А за это надо платить.

– Понятно, – сказал Матиас. – Так, все здесь согласны рыть яму, с последствиями или без них?

Вновь воцарилась тишина. Задачка была не из простых. Конечно, в их положении деньги соблазняли. С другой стороны – ради денег становиться соучастниками… Соучастниками чего, собственно говоря?

– Разумеется, это нужно сделать, – произнес мягкий голос.

Все повернулись. Старый крестный вошел в комнату, как ни в чем не бывало налил себе бокал вина, приветствовал госпожу Симеонидис. София вгляделась в него. Вблизи он не был Александром Великим. Он казался высоким, хотя и не очень, потому что был прямым и худым. Но у него оставалось лицо. Увядшая красота все еще производила впечатление. Не жесткие, но четкие черты, нос с горбинкой, неправильной формы губы, миндалевидные глаза и ясный взгляд – все словно создано, чтобы соблазнять, и соблазнять быстро. София оценила это лицо, мысленно отдала ему справедливость. Ум, блеск, мягкость, возможно, двуличность. Старик провел рукой по волосам, не седым, а черным с проседью, с чуть отросшими кудрями на затылке, и сел. Он сказал выкопать яму. Никто и не думал возражать.

– Я подслушивал за дверью, – сказал он. – Мадам ведь подслушивала у окна. У меня это вроде тика, застарелой привычки. Меня это ничуть не смущает.

– Весело, – сказал Люсьен.

– Мадам совершенно права, – продолжал старик. – Надо копать.

Смущенный Марк встал.

– Это мой дядя, – признался он, будто мог тем смягчить его нескромность. – Мой крестный, Ар-ман Вандузлер. Он здесь живет.

– И любит высказывать обо всем свое мнение, – пробормотал Люсьен.

– Ну ладно, Люсьен, – сказал Марк. – Заткнись, таков был уговор.

Вандузлер с улыбкой махнул рукой.

– Не нервничай, – сказал он, – Люсьен не так уж ошибается. Я люблю обо всем высказывать свое мнение. Особенно когда я прав. Впрочем, Люсьен тоже это любит. Даже когда ошибается.

По-прежнему стоя, Марк глазами делал дяде знаки, что тому лучше уйти и что незачем присутствовать при этом разговоре.

– Нет, – сказал Вандузлер, глядя на Марка. – У меня есть причины остаться.

Он обвел взглядом Люсьена, Матиаса, Софию Симеонидис и вернулся к Марку.

– Лучше рассказать им, как обстоит дело, Марк, – сказал он, улыбаясь.

– Момент неподходящий. Ты меня достал со своим дерьмом, – тихо сказал Марк.

– У тебя всегда момент неподходящий, – возразил Вандузлер.

– Сам и говори, раз тебе хочется. Это твое дерьмо, а не мое.

– К черту! – Люсьен взмахнул деревянной ложкой. – Дядя Марка – старый полицейский, вот и все! Мы не станем толковать об этом всю ночь напролет.

– А ты откуда знаешь? – спросил Марк, разом повернувшись к Люсьену.

– Так… Мелкие наблюдения во время ремонта чердака.

– Здесь решительно все суют нос не в свои дела, – сказал Вандузлер.

– Нельзя быть историком, если не умеешь совать нос в чужие дела, – пожал плечами Люсьен.

Марк пришел в отчаяние. Еще один чертов нервный срыв. София оставалась внимательной и спокойной, как и Матиас. Они выжидали.

– Хорошая история Нового времени, – выговорил Марк, выделяя каждое слово. – Что еще ты откопал?

– Пустяки. Что твой крестный работал в отделе по борьбе с наркотиками, в бригаде азартных игр…

– …и семнадцать лет был комиссаром Уголовной полиции, – подхватил Вандузлер ровным голосом. – Что меня оттуда турнули, выкинули. Выкинули без медали после двадцати восьми лет службы. Словом, стыд-позор и общественное порицание.

Люсьен кивнул.

– Хорошо сказано, – сказал он.

– Великолепно, – процедил Марк сквозь зубы, не сводя глаз с Люсьена. – А почему ты ничего не говорил?

– Потому что мне плевать, – сказал Люсьен.

– Отлично, – сказал Марк. – Тебя, дядюшка, никто не просил спускаться и подслушивать, а тебя, Люсьен, никто не просил лезть не в свое дело и распускать язык. Разве это не могло подождать?

– Как раз нет, – возразил Вандузлер. – Госпоже Симеонидис нужна ваша помощь в деликатном деле, и лучше ей знать, что на чердаке сидит старый полицейский. Она может забрать свою жалобу или дать делу ход. Так будет справедливо.

Марк с вызовом взглянул на Матиаса и Люсьена.

– Отлично, – повторил он, повысив тон. – Ар-ман Вандузлер – старый, прогнивший бывший полицейский. Но все еще полицейский и все еще прогнивший, будьте в этом уверены, который привык брать свое и от правосудия, и от жизни. Даже если за это приходится расплачиваться.

– Обычно приходится, – подтвердил Вандузлер.

– И это еще не все, – продолжал Марк. – Теперь думайте о нем, что хотите. Но предупреждаю – он мой крестный и дядя. Брат моей матери, так что говорить тут не о чем. Не о чем. Если не хотите оставаться в лачуге…

– В Гнилой лачуге, – уточнила София Симеонидис. – Так ее называют в округе.

– Ну да… в Гнилой лачуге, из-за того что крестный занимался своим ремеслом, можете выметаться. Мы со стариком выкрутимся.

– Чего это он так разнервничался? – спросил Матиас, глядя по-прежнему безмятежными синими глазами.

– Не знаю, – сказал Люсьен, пожав плечами. – Он вообще нервный тип с богатым воображением. Там у них в Средневековье все такие. Моя двоюродная бабушка вкалывала на бойнях в Монтре, но я же не поднимаю из-за этого шум.

Марк опустил голову и скрестил руки на груди, внезапно успокоившись. Бросил быстрый взгляд на певицу с Западного фронта. Что она решит теперь, когда в доме, то есть в Гнилой лачуге, оказался старый полицейский в отставке?

София угадала ход его мыслей.

– Меня его присутствие не смущает, – сказала она.

– Ничто не внушает такого доверия, как продажный полицейский, – сказал старина Вандузлер. – Он умеет слушать, вынюхивать и вынужден держать рот на замке. Своего рода совершенство.

– Крестный был пусть и сомнительным, – добавил Марк, снизив тон, – но великим полицейским. Он может пригодиться.

– Не беспокойся, – сказал ему Вандузлер, переводя взгляд на Софию. – Госпожа Симеонидис будет судить сама. Если, конечно, понадобится. Да и эти трое, – добавил он, указывая на молодых людей, – совсем не дураки. Они тоже могут пригодиться.

– Я и не говорила, что они дураки, – возразила София.

– Просто хочу уточнить, – пояснил Вандузлер. – Я неплохо знаю Марка, моего племянника. Он приехал ко мне в Париж, когда ему было двенадцать… иными словами, уже почти сложившимся человеком. Уже тогда он был сумбурным, упрямым, восторженным, неуравновешенным, но и слишком умным, чтобы жить смирно. Я мало что мог для него сделать, разве что внушить ему кое-какие здравые принципы относительно неизбежной доли беспутства, которому следует предаваться неукоснительно. Хватка у него была. Двух других я знаю лишь неделю и пока не могу сказать о них ничего плохого. Занятное сочетание, каждый занят своим великим делом. Забавно. Как бы то ни было, я впервые слышу о таком случае, как ваш. Вы и так слишком долго медлили с этим деревом.