Шарада мертвеца. Книга вторая
- -
- 100%
- +
– За какой такой надобностью вам надо было прийти сюда? – спокойно спросил он, несмотря на острую боль.
Татьяна на вопрос не ответила, но вцепилась в его ночную сорочку а-ля маноло37 и сжала ткань до хруста в воротнике.
– Призрак! – еле выдавила она, указывая в сторону чернеющего контура, туда, где блекло светилось зеркало. – Там… оно там…
– Минутку, – только и ответил маркиз. Он был безмятежен до неестественности.
Повернув колесо фитиля дежурной лампы, де Конн поднял ее над головой, осветив углы. Кроме девушки и него самого, в гостиной никого не было. Но это Татьяну не успокаивало, и она еще сильнее ухватилась за тонкий шелк его одежды. Швы рукавов жалостливо затрещали.
– Но «оно» там было! – испуганно лепетала гостья. – Страшилище! Привидение! Кошмар…
– Я понял, сударыня, призрак. Но вы-то что здесь делаете?!
Вопрос с ударением на «вы» привел ее в чувство. Она отпустила сорочку маркиза.
– Я… я за свечками пришла, – промямлила она. – Господин Тильков их в большом запасе здесь в бюро держит, а мне папенька не выдает. Говорит, я много читаю, будто гувернанткой работать собираюсь.
Де Конн бросил на гостью испытывающий взгляд. Сказанное ею было истинной правдой.
– Вы понимаете, что это можно назвать кражей имущества? – возразил он, но все же подошел к бюро и вытянул из него нижний ящик, в котором лежали свечи. – Ну да я завтра куплю недостающие. Что вы читаете?
– «Любовь после смерти»…
– Кальдерона? Вы читаете вольные переводы38?
– О нет, сударь. Я читаю с французского…
Маркиз застыл на секунду от изумления. Татьяна продолжала удивлять его.
– Сколько вам свечей?
– Пять.
Де Конн вынул пять штук и обернулся.
– Это все? – спросил он.
Она помолчала. Как все странно выходило. Гость ждал, держа свечки в руке так, как будто вовсе и не собирался их отдавать. Его взгляд менялся, становился пристально скользящим, поглощающим, словно он поедал ее глазами.
– Не следует столь хорошеньким девушкам заходить в покои незнакомых мужчин в ночной час, сударыня, – мягко, но как-то сдавленно произнес де Конн.
– Разве я не в собственном доме нахожусь? – возразила она как можно строже и протянула руку за свечами. Конечно, он сердился… еще и отцу расскажет. – Но, возможно, вы правы… Мне следовало быть более рассудительной…
– Не обижайтесь, – услышала она. – Я признателен вам за доверие…
Де Конн взял ладонь Татьяны и ласково поцеловал пальчики. Она оторопела. С одной стороны, следовало бы извиниться за свой неурочный визит, обожженную руку и порванную сорочку гостя. С другой – следовало бы обидеться на его намеки относительно предпочтения барышни к ночным посещениям. Татьяна разрывалась в потоке противоречивых мыслей, обвиняя себя во всех последствиях своего похода. Она расстраивалась, сопела и искала выхода, но весьма неумело, отчего еще более смущалась.
– Вам должно быть очень больно? – наконец выдавила она. – Простите…
Татьяна плотнее стянула отвороты халата, так и не притронувшись к свечам. Но и с места не сдвинулась. Ей не хотелось уходить, поскольку сейчас Дикон выглядел по-колдовски притягательным в эту, как назло, беспросветно хмурую ночь.
– Присядьте, прошу вас… – вдруг улыбнулся тот, – давайте поговорим… Мне кажется, вы думаете, что я вас обвиняю… но это не так… Я даже не обижаюсь, все заживет, – он отошел к шкафу, достал из буфета коньяк и принялся разливать его в пару круглых бокалов. – Давайте начнем все сначала… Я не хочу, чтобы наши отношения омрачились взаимным непониманием, и в обмен на вашу благосклонность я готов найти причину всех ваших бед с женихами.
Дождавшись согласного кивка гостьи, маркиз вручил собеседнице бокал, как только она устроилась на козетке. Подождал, пока девушка сделает первый пробный глоток, убедившись в том, что та умела пить божественный напиток. Присел на козетку рядом вполоборота как близкий друг и внимательный слушатель.
– Давайте-ка для начала вы расскажете мне о женихах поподробней. Начнем с первого.
С минуту Татьяна обдумывала слова маркиза.
– Первого я не любила, но честь семьи… сами понимаете, – девушка помолчала, потерла пальцем край козетки и взглянула на маркиза. – Как вы уже знаете, он появился у нас на набережной, когда мне было семнадцать, в марте восемьсот девятого…
– А у вас, я так понимаю, уже был… дружок?
Татьяна поначалу вспыхнула возмущенным румянцем, но тут же улыбнулась.
– Был. Леонид Саликов, констапель с Флотской слободы. Я с ним, прямо скажем, нос в нос столкнулась в хлебопекарне, здесь, у провиантских магазинов. В женихи он не подходил, молодым офицерам жениться не положено, но ухажером был весьма настойчивым. В праздничные дни всегда на Невский меня зазывал, весь при парадном мундире, с новыми эполетами…
– Понимаю, сударыня… Так что же Гаврила?
– Приехал он к нам без уведомления, но папенька, хоть счастлив и не был, впустил его в дом и на требование выдать меня замуж согласился.
– Почему он не был счастлив?
– Он надеялся меня здесь за вельможное лицо выдать или за военного.
– Ах, вот как. Купец до мозга костей… Продолжайте.
– Много времени он у нас в доме не проводил. Все по городу ходил, возвращался поздно. Как мне показалось, я его совершенно не интересовала.
– Так он с вами… там, под Вышгородом… не дружил? Не общался?
– По старинке жениху не следовало видеть невесту аж до самой свадьбы.
От такого ответа маркиз вдруг рассмеялся. Как-то не по-доброму звучал его смех, и он, овладев собой, печально промолвил:
– В мою женитьбу отец венчал меня с девушкой, которую я увидел только после свадьбы, сняв с нее брачную фату у постели…
– Ох… Каково, а?
– М-да, весело… Прошу вас, продолжайте.
Татьяна глотнула коньяку и глянула на собеседника. Схожесть в судьбе их сближала.
– Гаврила, что и говорить, был человеком с деловой хваткой. Каждый раз под конец дня приезжал с кипой бумаг, писал, подсчитывал, работал, но все как-то обособленно держался. Пару раз в его покои приезжал чиновник, судя по мундиру, фельдъегерь.
– Вы прекрасно в формах разбираетесь!
– В военном городе живем, сударь, – Татьяна порозовела и отставила свой бокал.
– А где были покои Гаврилы?
– Над вашими. Приемная, гостиная, кабинет и спальня.
– А бумаги его остались?
– После гибели Гаврилы все его вещи отправили к нему домой, а бумаги папенька велел в сундук сложить и во дворе оставить, в дровяном складе.
– Так, так. Могу ли на них взглянуть?
– Извольте, только вряд ли там что осталось из нужного. Папенька в них долго возился, а ди Брю рассказывал, что ему все утро камин чистить пришлось… столько бумаги сжег.
– Ди Брю видел кипы сожженных бумаг? Ах, вот оно что. А по какому именно поводу ваш отец с ним поссорился?
– Точно сказать не могу, но мне думается, что из-за заводиков, стекольного и кирпичного. Гаврила говорил, что на ремонт стен батенька его собственными средствами обходился, что папенька мой не помогал, а только свою часть дохода забирал, – при этих словах Татьяна сделала паузу. Она что-то обдумывала или вспоминала. – Да, Гаврила требовал заводик в полное владение ему отдать или перекупить хотел. Еще говорил, мол, раз семьей с его дочерью обзаводиться собирается, то бишь со мной, то для папеньки будет честью такой подарок нам сделать.
– Так, а к какому рангу, то есть к купеческой гильдии, относился Гаврила?
– Ко второй.
– Так, так. А отец его был в первой?
– Разве это имеет отношение к его смерти?
Де Конн хмыкнул, отставил свой бокал, встал и прошелся по гостиной.
– Возможно, нет, но… Объединение или подъем капитала могли выдвинуть Гаврилу к первой гильдии, которая открывает путь к кяхтинской торговле39, ведь отец Гаврилы был из Сибири, а значит, семья его пути в Китай знала. Как вы думаете?
– Ох, сложно это все для меня, – Татьяна поджала под себя ноги и сложила ладони на коленях. – Кто его знает.
Маркиз взмахнул рукой и развернулся на пятках.
– Приехал он в девятом году, так?
– Двадцать седьмого мая, – не упуская хода мыслей собеседника, уточнила девушка.
– Отец его к тому времени умер. Так?
– Ну.
– Вами он, собственно, не интересуется, но требует вашу руку и… заводик. Верно?
– Ну.
– Теперь все эти факты можно связать с указом, вышедшим в начале девятого года об изменении круга людей, входивших в общий капитал каждого купца в отдельности, от которого, собственно, и зависела принадлежность к той или иной гильдии. Он был значительно уменьшен. Так, доходы братьев и родственников купцов вышли из общего капитала, став раздельными, после чего, я допускаю такую мысль, Гаврила оказался неспособен внести гильдейский сбор40 только из своих собственных средств и выпал из первой гильдии.
– Ну? – ничего не понимая, буркнула Татьяна. – Вы, что торговлей занимаетесь?
– Нет, – без смущения соврал маркиз, – но как врач я частенько служил на торговых судах… Проще говоря, после девятого года наш Гаврила был отброшен во вторую гильдию и потерял возможность вести дела в Сибири со всеми ожидаемыми прибылями. Ну, а с раздельным пользованием заводов Гаврила рисковал и вовсе попасть в мещане, ибо гильдейские сборы повышаются, а доходы его падают.
– Так он на себя одеяло тянул?! – наконец догадалась Татьяна. – Вы думаете, папенька мой как-то с его смертию связан?
Маркиз с ответом не спешил. Он прошелся по гостиной, потирая подбородок.
– Я не могу этого утверждать, но настоящая причина его внезапного приезда нам теперь ясна, и она никаким боком к чести семьи не относилась. Им руководил меркантильный интерес… Расскажите, что же случилось в ночь смерти Гаврилы?
Татьяна глянула в окно. Светало, и она почувствовала усталость. Зевнула, но на предложение маркиза перенести разговор на следующий вечер отказалась.
– Папенька тогда много гостей собрал из деловых знакомых, – начала она. – Все собрались к вечеру, чтобы, переночевав, утром всем поездом двинуться к церкви.
– К какой?
– К Никольской, что промеж Крюковым и Екатерининским каналами стоит.
– Да, знаком. Продолжайте.
– Гаврилы, как всегда, дома не было, но к вечеру он быть обещал.
– К какому часу?
– К какому часу обещал? К десяти.
– Вы уверены?
– Да. Он мне записку через мою сенную девку передал, Саву.
– Он общался с вами записками?
Татьяна утвердительно кивнула. Глаза ее сами собой закрывались.
– Когда же десять минуло, папенька сказал, что, видно, женишок мой пьет где-нибудь. Притащится, мол, к утру. Гости тогда шутили, что по пути на венчание опохмелять его будут, а по приезде в церковь в Крюковом канале освежат.
– Весело.
– Да уж. Но он так и не объявился, а наутро нам доложили, что тело его на спуске Крюкова канала нашли. Сказали, несчастного экипаж сбил. Удар сильный был в грудь… от оглобли, наверное.
Маркиз скрестил руки на груди.
– Забавно, – произнес он и на непроизвольно возмущенный взгляд рассказчицы пояснил: – По Аглинской линии и каналам в такое время суток экипажи редко проносятся, темно… навернуться можно. К тому же эта часть города считается прогулочной, горожане предпочитают оставлять свои эскорты на Исаакиевской площади и далее идти по набережной пешком.
Объяснение встревожило молодую особу, она перешла на шепот.
– Так гибель Гаврилы была… была…
Маркиз широко улыбнулся.
– Давайте-ка не будем ничего предполагать. Расскажите мне о втором молодце.
Глава 13. Сказ о втором женихе
– Второго звали Анатолий Петрович Линдорф, – начала Татьяна.
– Ах да, Линдорф! – это имя сразу всплыло памяти де Конна. Кислое вино Конуева и отравление в трактире Фразера: – Продолжайте.
– Через пару дней после похорон моего первого суженого я заприметила молодого человека, – вздохнула Татьяна. – Он прогуливался по Галерной. Гвардеец! Золотые эполеты, петлицы из желтой тесьмы, красная выпушка… Прогуливается, значит, день, второй… на наш двор поглядывает. Чевой-то он, думаю… Митькеевной, старой горничной нашей, записочку ему послала.
– С просьбой очистить улицу?
– С просьбой представиться… Он тут же, как записочку прочитал, шляпу снял и к нам во двор…
– Вы пригласили его к себе?
– В гостиную, к чаю… – Татьяна раскрыла слипающиеся глаза и, придав взгляду укоризны, дала собеседнику понять, что все же придерживается определенных правил. Де Конн понятливо склонил голову. Она продолжала: – Анатолий был из офицеров, из измайловских. Признался, что увидел меня на похоронах Тутовкина и с тех пор мой образ из головы выбросить не мог… А через две недели, когда батенька вернулся, переговорил и с ним… Венчание мы на яблочный Спас41 наметили, – Татьяна вздохнула, припоминая события двухлетней давности. – Но второго июля он приехал и сказал, что переводят его роту куда-то в Брянск и венчание придется перенести…
– Это невозможно, – вдруг перебил маркиз.
– Как же невозможно?
– А так, – желваки гостя напряглись. – В русской армии для венчания необходимо испросить разрешения от начальства, и если оно получено, то назначенная к симу важному событию дата не меняется, а венчающийся получает отсрочку от службы даже при дислокации… если нет серьезных военных действий, конечно. Так что врал ваш жених!
– Ох, и откуда вы все это знаете? – в голосе девушки прорезалась горечь.
– Я врач, сударыня, не армейский, конечно, но кое-что из правил мне знакомо, ибо лечил я семьи многих дворян на военной службе. Прошу вас, продолжайте.
Татьяна нахмурилась.
– В тот день он был взволнован, сказал, что должен переговорить с моим папенькой.
– Он собирался принести свои извинения не вам, а отцу?
– Не знаю, сударь, но он обычно приглашал меня в аглицкий трактир в конце Галерной, к Фразеру, для разговору. Но в тот день я отказалась, и мы так и не поговорили…
– Почему вы отказались?
– Там давеча пара отравилась, и я в трактир ходить побоялась.
– Да, я слышал об этом… Что было дальше?
– Анатолий прошел в белую гостиную и после переданной через Ипатия просьбы об аудиенции скрылся в кабинете папеньки до полудня, – Татьяна зевнула. – Потом он с нами откушал, в полпервого. Папенька даже ублаготворил его разогретым вином.
– Кислым?
– Нет, почему же? Анатолий Петрович сладкое любил… Да… Потом сказал, что вернется к трем.
– Он говорил вам, куда ушел?
– Да, сказал, что у него была встреча. Я ждала его до вечера, но так и не дождалась. Потом новость пришла… помер он… у Фразера.
Маркиз сочувственно выдержал паузу.
– Ступайте-ка спать, сударыня, – произнес он. – Вам надо отдохнуть.
– А как же рассказ о Памфилии?
– О вашем третьем женихе? – пытаясь не обидеть девушку, маркиз состроил серьезную мину. – Он же живой, не так ли?
– Но ведь второй день, как исчез…
– Как его полное имя?
– Памфилий Петрович Бельяшов.
– Хорошо. Приготовьте его описание, адрес, место учебы или работы… Ну, все, что знаете о нем к утру, и я после завтрака лично заеду в местную управу по его душу. Договорились?
Та помялась, но согласилась, приняла его руку, встала. Ох, и чудный же человек – этот проезжий врач! Она боязливо шагнула мимо зеркала, косясь на его отражаемый мир.
– Анатолий будто смерть свою чувствовал, – вдруг тихо сказала она.
– Отчего вы так думаете?
– Перед тем как идти к папеньке, он сказал мне, что тем утром подолгу у зеркала застоялся и как бы невзначай глянул в край его… туда, где под зеркалом на консоли свеча горела…
– Так.
– Засмотрелся так, говорил, и вдруг видит в нем не себя, а тень… – с этими словами Татьяна даже сжалась и отвела от зеркала испуганный взгляд. – Глаза, говорит, поднял и вместо себя увидел человека, смотрящего прямо на него.
– Незнакомого?
– Не просто незнакомого, но странного, сударь. Человек этот кожей темен был, а глаза его… словно из хрусталя зеленого… в него вцепились, будто недоброе предвещали…
Де Конн промолчал. Как только шажки ночной гостьи затихли в предрассветных сумерках, де Конн устало побрел к зеркалу. Глянул на порванную в некоторых местах сорочку. Раздосадованно покачал головой. Такие в Петербурге долго придется искать.
– Женщины, – буркнул он.
В зеркале зашевелилась черная тень. В полумраке отражения она явственно выступила перед глазами маркиза. Чудовище с шестью парами рогов. Демон Абдшу.
– Какая попка! – прогудел он, скаля белые клыки. – Надо было попридержать ее…
– Молчи, не мучай… – утомленно отрезал маркиз. Он прошел в спальню, шлепнулся на кровать и сладко потянулся. – Да уж, красотка. В иной ситуации до утра бы такую не отпускал… – с этими словами он покосился на зеркало. – Почему ты здесь, со мной?
– Почему бы и нет?! – от гудящего голоса демона затряслись окна.
– Тише! – приказал маркиз. – Твоя миссия со мной окончена. Ты свободен вернуться в сферу своего обитания…
– Нет, не окончена! – прошипел Абдшу. – Или вы забыли, что я управляю судьбами проклятых вами врагов до тех пор, пока все они не понесут наказание?
– Я их всех простил.
– Я сомневаюсь.
– С какой стати?!
– Вы простили только тех, кого знаете, хозяин, а простить заочно вы не можете… Таков закон мести. Я же знаю всех.
– Что ты имеешь в виду?
Абдшу весело фыркнул.
– А то, что скоро мои планы изменят ваши собственные, хозяин!
Маркиз промолчал. В эту минуту его больше занимал иной вопрос: где-то он слышал эту фамилию – Бельяшов. Ну да ладно, уже рассветало, и его ждал Шарапа на Исаакиевской площади для встречи с художником покойного Димитрова.
Глава 14. Художник
На одной из дальних линий Васильевского острова неистово скрипел масляный фонарь под напором ветра, свирепо штурмующего Санкт-Петербург со стороны залива. Огонь был тусклым, но казался живым в мертвом окружении покосившихся деревянных домов. Призрачный предутренний мрак, тяготивший над огоньком, причудливо играл со светом и тенями на раскисшей дороге. Пьяные окрики мужиков, возвращающихся домой из близлежащих распивочных, редкий стук пролетки, спор разносчика о медном пятаке с хозяином лавки за углом. Ночь, промерзлая и унылая, отступала перед приходом утренней суеты. На Петропавловке мерно пробило шесть.
Федька Золотов, крепостной художник, отпущенный хозяином бог помнит когда на заработки в невскую столицу, устроился в пустовавшей будке сторожа. Он ежился и ворочался, подпихивая ноги под себя, подзатягивая старый грязный зипун, чтобы согреться. Бездомным он стал совсем недавно. По неуплате за три месяца его выгнали из угла чердачной комнаты. Не было денег даже на посошок, и, если кто-то проходил мимо, он обязательно вытягивал руку и неистово хрипел:
– Копеечку больному живапис-с-су!..
Неизвестно отчего, но прохожие пугались и шли прочь. Самого же Золотова это ничуть не смущало, и он, закрыв глаза, прислушивался к стукам, шагам и голосам.
Но вдруг, уже в дреме, ему показалось, будто экипаж приближался со стороны Биржи. Четырехконный! То был не извозчичий, а частный экипаж!
– Копеечку больному живапис-с-су! – посильнее выдавил из себя Федька. Он даже подался вперед, чтобы вытянутая рука была лучше видна в мерцающем свете затхлой улицы. И – вот чудо! – экипаж остановился. Свет от каретного фонаря ослепил его. Кто-то соскочил с ко́зел, открыл дверь пассажиру. Еще минута, и художник оказался выхваченным из своей будки с силою такой невероятной, что он аж зажмурился, сжался и сипло закрякал.
– Нет у меня ничего! Пустите Христа ради!
– Шарапа, поставьте его на место, – мягкий голос со странным акцентом происходил из недр экипажа.
Его опустили на землю. Художник прищурился, присмотрелся. Незнакомец, от рождения загорелый, с мерцающими зелеными глазами, смотрел на него твердо и безмятежно.
– Кто вы? – с ужасом пролепетал Золотов, вытягивая руки. – Прошу вас, оставьте меня!
– Мне нужны несколько ваших работ и кое-что еще, – властно произнес маркиз, – а потом я награжу вас.
Художник поежился. Слово «награжу» преломляло в нем страх.
– А чем именно его высокоблагородие меня одарит?
– Чем хотите, – ответил тот. – Хотите – деньгами. Одеждой. Могу оплатить вашу квартиру вперед на год… Но это зависит от того, насколько вы будете мне полезны, главным образом, относительно тайной комнаты на Итальянской, где вы рисовали портреты гостей вашего бывшего хозяина.
– Такие рисунки делали при следственных комитетах во время допросов, – глотнул Золотов, – а граф служил в Тайной канцелярии, вот и имел тягу…
– Когда вы попали туда?
– Опосля академии… в девяносто втором…
– Пики-чики! Где рисунки?
– В моей бывшей комнате, барин, но хозяйка без оплаты долга за комнату ничего не отдаст…
– Я оплачу. Согласны работать со мной?
Голодными глазами Золотов уставился на позолоченный герб маркизовой кареты и боднул потрепанной головой.
Через четверть часа де Конн и Золотов стояли в тесной клетушке под мезонином старого деревянного дома на Малом проспекте. Бывшее жилище художника не могло вместить даже кровать, так как строилось в качестве кладовки, а посему печальный скарб его состоял из сенной лежанки, лампы и складного мольберта, заодно служившего папкой всех его холстов, бумаг и красок с кистями. Хозяйка дома, некая Щукина, вдова отставного обер-аудитора Томского мушкетного полка, обладала статью и характером вольтижера42. Даже титул и учтивость его сиятельства не впечатлили готовую к началу любой словесной перебранке застрельщицу.
– И за издержки будьте любезны! – прорычала она, пересчитав выданные ей де Конном целковые. – Я три месяца его шмотье держала, кто мне эти услуги оплатит?
– Мне нужны только его работы, – спокойно ответил маркиз, – остальное можете продать.
С этими словами он галантно поклонился, подхватил мольберт и, не дав вдове опомниться, покинул сжатое пространство.
– Лампу жалко… – кряхтел за спиной де Конна Золотов, – очень полезный был предметик…
– Бросьте! – отрезал тот. – Вы ею никогда не пользовались… фитиль обгоревший, а ножниц для него у вас нет. Небось нашли на помойке… Думаю, вы привыкли работать в темноте и притащили лампу только затем, чтобы хозяйка не заподозрила в вас лунатика.
Художник чуть не поперхнулся: «Вот наблюдательный черт!..»
Он стих, поджал плечи и безропотно уселся на указанное ему место в экипаже. Когда карета тронулась в сторону Исаакиевского моста, де Конн несколько потеплел.
– До конца года я предоставлю вам покои в собственном доме, с двумя комнатами и спальней, – начал он, – приведете себя в порядок, обживетесь, подлечитесь. Исходя из затрат графа на ваше обучение в Академии художеств, вы должны обладать немалым дарованием… Думаю подыскать вам сносную работу. Если мне придется по вкусу ваш талант, дам вольную.
Золотов промолчал. Не от нежелания говорить. Он впервые в жизни сидел в четырехоконном экипаже с медвежьими шкурами и подогретыми сидениями! Он смущался от собственного вида, не знал куда деть руки и, поглядывая на мольберт, растерянно потирал ладони, разминая тонкие узловатые пальцы.
– Я вижу, вас били по рукам, – вдруг произнес маркиз. – За что?
– Хых, – Золотов растянул потрескавшиеся губы в подобие улыбки, – неувязочка вышла-с… непонимание… ослушался я по цене. Думал, мне пять рублей за портретик хотели оплатить, а оказалось медный полтинник.
Художник добродушно рассмеялся. Маркиз ухмыльнулся. Ему начинал нравиться этот не по годам покрытый сединой и морщинами человек.
Набитый холстами и бумагой мольберт неудачливого художника недолго покоился без внимания. Как только Золотова привезли на Фонтанку, де Конн разложил холсты на полу своей приемной. Ванна, цирюльник, завтрак, и художник, уже приодетый и приглаженный, сгорбленно возвышался над своими работами. Рисунки угольной ретушью, слегка подправленные пером: мужчины, попивающие чай, женщины с собачками, пара старушек в импозантных платьях конца восемнадцатого века.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
уральск. алкоголик (здесь и далее – прим. автора)
2
уральск. горнорабочий
3
устар. бумажный пакет для хранения сыпучих веществ
4