- -
- 100%
- +
13. (Приз)
В другое лето весь торговый «бум»
В Екатеринодар решили бросить,
И Дубову подряд. «Прокопий, просим!
Нам лишь проценты отсчитаешь в осень».
Кубань взыграла родиною рун.
А Николай, наследник дел, хвостом —
Уж десять лет, с толковостью хорошей —
Был послан поучиться с дядей Прошей.
Ему играться в «магазин» – не ноша,
И нюриной сестры в станице дом.
Конечно, не хотели отпускать,
Потом, конечно, долго провожали:
И тискали, и чмокали, и жали,
И долго за подводами бежали.
И ладушки бы, вроде, так сказать.
Да, подоспело время разобрать
И мысли, и эмоции Анюте:
Она еще и не на перепутье,
Но на глазах уже – любезны будьте
По правилам общественным играть.
Снегурочка! К весне ль пробить грозе?
Но Стружкин – не Мизгирь, увы, и хуже,
Что и Державный Муж – не Лель, он туже.
По берендеевски – до первой лужи —
Примчался приз – кокошник в бирюзе.
Родня съезжается попить кофей,
По-модному, для непонятной цели,
И денег подзанять есть на прицеле…
К комоду сразу, даже не присели —
На видном месте ярмарки трофей.
«Примерь, Анюта!» завистливый пыл
Всех обуял, до глубины добрался.
Мартын гордился, пыжился, набрался,
В осадок отошел, потом проспался
И первый раз супружницу побил.
А Лидия Иванна тут, как тут,
Но заступилась, видано ли дело.
Она уже порядком постарела
И поняла, что и недоглядела,
И поднапортила. Жизнь – долгий труд.
14. (Житье)
Вини вину! Невинность вне суда.
Отъехали в Орехово старухи,
Отплакалось под шепоты на кухне,
Синяк разгладится, фонарь потухнет,
Обида ж не простится никогда.
И каждому теперь уже свое.
Семья ли? Дом ли? Каста ли? Очаг ли?
И узы, как обузы, быстро чахли
И стали окончательной молчанкой.
Не жизнь – существование, житье.
Не мог себя переломить купец
И, может быть, свалиться на колени,
И попросить о долгожданном плене.
Все заливал от глупости и лени,
И набекрень съезжал его венец.
И лезть с советом уж боялась мать.
Обоих жаль – и сына, и невестку.
Но жаль их по отдельности, не вместе.
И все вошло в привычку в этом месте.
Вот, кабы ни менять, ни понимать.
Украдкой доставая бирюзу,
Анюта предавалась размышленьям,
Как тот несостоявшийся мошенник,
Что дом покинуть просит разрешенья
И честен тем. Но чешется в носу.
У каждой девы есть свой принц из грез,
И в каждой женщине живет пиратка,
На волю пробирается украдкой,
Сквозь оскорбленья, ревности рогатки
И унижения, и реки слез.
Она уж слышала, что Царь хворал,
Но не писать же дурочкою в Питер.
А памятный мужчина, как хотите,
И говорят, что не ходок по свите,
Чем батюшка покойный баловал.
Неужто, жизнь так тихо и пройдет,
И минет век, рассеив сонм иллюзий,
И душу чем-то теплым не нагрузит,
И в облаке, как в белой длинной блузе,
Придется допевать ей хоровод?
15. (Бублик)
И девяносто шел четвертый год,
И то был май, и третья уж декада.
Здоровья улучшенье, как награда.
Конечно же, еще не до парада,
Но от недуга меньше вдруг забот.
Как в феврале, когда рожденья день
Сумели провести сорок девятый,
И даже бал был. Фотоаппараты
Сверкали часто, но и аккуратно,
Чтоб пневмонии не тревожить тень.
Потом опять от боли он тупел.
На Аничков дворец России взоры
Обращены были. Ни заговоры,
Ни злой режим, и ни пилюлей горы
Не помогали. Даже похудел.
И тут внезапно после Пасхи вздох,
И месяц без отмены церемоний.
На вид совсем, ну, как тогда в вагоне,
И те из докторов теперь в загоне,
Что позволяли говорить, что плох.
Дров поколол, порядок, окрылен,
Как малый – из постели и на уши.
Марию Федоровну не послушал
И сапоги наквасил, что потуже.
На Ярмарку! И бублик-то – рулем!
Москва в Сокольниках – стоит народ.
За управил команда Усачева.
Расчистили землянки и трущобы,
В запарке счастливы и где плечо бы:…
Мартын гулял и был в делах не в счет.
На лотерею Анну взяли вновь,
Все помнили успех, и ей приятно.
Тут – Александр! Лишь на два дня, понятно,
Лишь повидаться и потом обратно.
Черевин, знай, свидание готовь!
Никто и не заметил этот час,
И Ярмарка кипела и шумела.
Да разве долго ли, когда умело!..
А было ли? А может, лишь хотела?
Ни нам у них спросить, ни им у нас.
16. («Исповедую…»)
Лейб-медики решили – в Беловеж.
Сентябрь: и чистый воздух, и охота.
Но сон пропал, теперь еще забота,
И нет охоты, мерзкая погода,
Тоска и смена вымокших одежд.
Дорога, в Спале легче, взял ружье,
Подумалось уже не о здоровье.
«Петр, скоро ведь умру, я приготовил
Там сумму… не сочти…» Черевин бровью
Ответил – будто сделано уже.
И вот, он снова в строгости диет,
И все, чем ни попотчуют, противно,
И слаб вдруг стал ходить, так прихватило.
На юг решили, грустная картина,
И от недугов уж просвета нет.
Ливадия. А пульс не ниже ста,
Опухли ноги, и в груди давленье,
Бессонны ночи, дни же в сонной лени —
Второй этаж – теперь в кроватном плене,
Мощь высохла, и весь – белей листа.
Императрица ясно поняла,
Что раньше мужа умереть не сможет,
Профессор Лейден со шпионской рожей,
Агент Вильгельма, телеграф тревожит,
И Цесаревич уж ведет дела.
И мучает отек, и кожный зуд,
Но он в уме, и под контролем мысли.
Невесту сына вызвали, Алису —
Десятое, октябрь, с дороги, быстро
Успеть благословить и скинуть спуд.
Двадцатого уже всю ночь не спал,
Пытался закурить, бросал, ломая,
Попил с женою кофе, понимая,
Что все… Чшь!… «Исповедую…» читает,
И голос вдруг торжественнее стал.
Обняв руками крепко, как могла,
Царица ощущала, пульса нету…
И это ей конец земного света!
Учиться жить без Саши? Безответно?
Так надо! Сын взошел! Рассейся мгла…
17. (Маруся)
Маруся родилась в февральский день,
Да в среду, на Никифора Святого.
К рожденью в доме было все готово,
Но не хватило самого простого —
Здоровья Анне вытерпеть предел.
К Мартыну было страшно подойти:
То радовался он, а то вдруг в слезы,
То тихим был, то расточал угрозы,
То голым пробегался по морозу —
В горячку все грозило перейти.
Потом-то он, конечно, подсчитал,
Когда стал трезв до марта, на неделю,
Все вспомнил, даже высох в теле…
Но девочку они давно хотели,
И отчество Мартыновне он дал.
А Лидия Ивановна – кремень,
С теченьем неизбежных ритуалов
Спокойнее и сдержаннее стала,
Спала, пила и ела очень мало,
И в церковь успевала каждый день.
С крещением отдельная возня.
Сначала похороны проскочили.
Мартын, как сыч, не подошел к могиле.
Чуть позже Николая привозили,
Екатеринодарская родня.
Самой-то бабке скоро шестьдесят,
Но родственников ловко разводила:
Одну купать, другие на могилу,
А третьему тоска, как в спину вилы,
Его не троньте. Полон сад досад.
Марии Стружкиной уж месяц был.
К вдове заехал вечером Черевин,
Ушли во флигель, самовар нагрели…
А впереди пасхальные апрели,
Наказ исполнил вточь, как в память вбил.
Сквозь эти суетливые дела
Никто не глянул в метрику ни разу —
Год девяносто был шестой указан
Заместо пятого – дьяк, пьянь, зараза.
Маруся год жила, как не жила.
18. (Генерал-адъютант)
Без адъютанта жить не может Царь.
И после смерти по уставам строгим
Был рядом и в покое, и в дороге,
И вот, порядком, через год с немногим
И генерал Петро почуял старь.
Его любили все, он был родной.
Охрана – то же платье и поклажа.
Хворая, чувствовал добро и даже
Визитом он Царицы был уважен,
Но мучился он мыслию одной,
Что тайну забирает он во мглу
О царской отпрыске. Как ей без глаза?
Хоть и исполнил, вроде, все наказы,
Бывает, что в судьбе не хватит раза,
Подмоги чьей-то не сломать иглу.
И передали новому Царю,
Что бывший генерал охраны трона
В тяжелом настроенье похоронном
Желал бы с уважением короны
Открыться тайною души в миру.
Был Николай вполне не удивлен.
Он знал Черевина еще ребенком,
Его басам он вторил смехом звонким,
И на воде устраивали гонки…
И поспешил принять его поклон.
Пришел, присел, и вскакивать не дал
Он старику, прикованному к ложу,
И выслушал внимательно, и что же?
Узнал! Да то, что и попу негоже
Знать, но волненья вида не подал.
«Отца судить – неправильный резон.
И прав солдат, что мне доверил тайну.
Приглядывать за девочкой я стану.
Как вышивается по жизни странно…»
И в лоб поцеловал, держа фасон.
Отпели-то наперстника в полку,
А в Серафимах попрощались с прахом,
И как просил, за голенище махом,
На встречу с упокоенным монархом,
Вложили тихо фляжку коньяку.
19. (Штырь)
Решился старый Петр довышивать
Рисунок, вдетый Александром в пяльца.
Боролись в нем «хочу» и «рад стараться»,
Но не крестом же молча прикрываться!
Тишь тишью, но извольте, гладь, так гладь.
А презанятный выходил узор:
Мать схоронили, и с нее нет спроса;
Седьмой десяток бабке, ладно, сносно:
Мартын – одно названье с сизым носом.
Коммерцию забросил, впал в разор.
«Аптеки» и Борисово – в заклад!
Но пыжился, да с прежнею сноровкой,
В два года путь прошел без подготовки…
От «Яра» с песней прямо до «Хитровки».
И был не то, чтоб горд, но глупо рад.
В тумане, будто в бане, огоньки —
Зазывно тлеют чугуны с тушенкой,
Чадят махоркой чьи-то в прошлом женки
В кормильцев чьих-то. Облака лишенных,
И в Центре, все близ Яузы реки.
На местном языке – Трактир «Сибирь» —
Мартынова любимейшая яма.
В наплывах полутемного бедлама
Ему была приятна вся программа,
И он уже свыкался с кличкой «Штырь».
Держал «общак», судил при дележе,
Ведь не пропьешь купеческую сметку,
Фортило в карты, кушал не объедки,
И вспоминал таганский дом он редко…
А Маше – три с копейками уже.
Ивановна не верила слезам.
Сын проклят, а самой достало хватки.
Читала с внучкой вслух она загадки,
Когда вечор городовой Лохматкин
Про сына бабе Лиде рассказал.
Зарезан был в Столешниках с утра.
В вонючем сюртуке, в следах пирушки
Визитку отыскали – не игрушки:
«Гильдстаршина, Мартын Миронов Стружкин,
Купец, «Аптеки» постовщик двора».
20. (Наследство)
Что ж нам оставил горе-фармацевт?
Одни долги и толпы кредиторов.
Дегуниным покрыли с недобором.
Таганский дом остался – без простора,
Но можно жить. Такой, вот, всем рецепт.
Борисову с конюшнями давно,
В закладе бывшим, отмахнули ручкой.
Бабуля с четырех-то летней внучкой
Сбирали губки дудкой, деньги кучкой,
И ждали, потому, просить грешно.
Но как же там, в Ореховом, родня,
Мартына тетки, добрые к обеду?
Полина умерла почти, что следом,
От жара вдруг, и был недуг неведом,
А Дуня жизнь решила поменять.
Обузою девичество сочтя,
Да на седьмом критическом десятке
Скакнула замуж, видимо, за взятку —
Мальчишки на старух богатых падки…
И Лиду видеть в гости не хотят.
Вы спросите, а где же царский приз?
Ведь бирюзою можно было, смело
Манипулируя, поправить дело.
Служанка Катька: с петухом пропела,
И унесла кокошник – весь сюрприз.
А Николаше просто и сказать
Забыли – есть, мол, и сестра малая.
В торгашестве с казачеством пылая,
Мальчишка рос. Нет спроса с Николая.
Я о другом хочу здесь написать.
О том, что в суете рубежных лет
Страна все больше делалась богата.
И в том Маруся – факт – не виновата,
Заслуга есть ее другого брата,
Другого Николая. Жив секрет!
И к Стружкиным явился человек.
Принес шкатулку бронзы в каплях лавы.
В ней пенсион с печатью, не без славы.
Он помнил мазь, не критикуя нравы…
И сразу наступил двадцатый век.
Часть третья «МАРИЯ»
21. (Не по дням…)
На сказках о попе и о Балде
За шесть переросла уже Мария
И радости сама себе дарила,
Не мямлила в дому и не шустрила,
Была полезна в бытовом труде.
Семье пришелся кстати пенсион,
Вздохнула бабка Стружкина от бдений,
Не вдумываясь ни в природу денег,
Ни в вечность их. Лишь строго ежеденно
Вела им счет и тратам всем резон.
А мы о сказках: коли был Салтан,
То и Гвидон не затянул явиться —
Мария по стопам той небылицы
Росла и телом, и, чему дивиться,
Умом, который не принцессин дан.
И различала цвет она и тень,
Добро и зло, где много, и где мало…
И в бочке пресловутой тесно стало.
Вслед за шестью, чтоб не тянуть мочало,
Переросла, естественно, за семь.
И чисел знала, минимум как, сто,
И «Отче наш», и уж алфáвит споро,
И во дворе не занималась вздором.
Соседи и знакомые без спора,
И Лидия Иванна знали, что
Пора бы ей в гимназию. Но как?
С семи годов! И это очень строго.
Никто и даже бабушка, ей Богу,
Не знал, что так серьезно и надолго
Нагадит со своей опиской дьяк.
В бумаге цифра – прямо, как клеймо!
И не докажешь, что ребенок хваткий,
И что давно пора жевать тетрадки.
Когда не помогли уж даже взятки,
От Императора пришло письмо.
Директорские грубые уста
Письмом свело, как смоляной породой.
Приказ был исключительного рода,
И осенью, как раз, второго года
В гимназию она была взята.
«МАРИЯ СТРУЖКИНА». Фото 1913 г.
22. (Шишка)
Была способна Маня к языкам:
Французский и английский, и немецкий
Штудировала въедливо, не детски,
Древне-церковный относила к мерзким,
Но скрыть умела все от классных дам.
И не вела она особых дружб.
И дети, ей подобные, не редки.
Домашний круг, уроки и отметки.
Последние весьма в журнальной сетке
Сулили в сумме, скромный пусть, но куш.
Вот-таки в пятом, например, году
В гимназии вдруг стали суетиться.
(Она имела патронаж царицы.)
Сам едет!!! Смысл имеет подучиться
И оказаться в видимом ряду.
Директор не дурак был, «миль пардон»,
Врата открылись перед Николаем.
Пес ни один по-русски не залаял,
Портрет был в срок, и дворник – «дело знаем» —
Алису утром «вздернул» на фронтон.
Довольный Император весь в усах,
(Царица на портрет была похожа),
Шел по рядам к отличницам, и что же:
У края лба, лоснясь под белой кожей,
О ней уж он не помнил, но – краса —
Сиял его японский «сувенир»,
Неизведенная и мазью шишка.
И будь среди встречающих мальчишки,
И страхом не сдержало бы интрижки,
Но дисциплина – девочек кумир.
Помазанник при полной тишине
Хрустел начищенными сапогами;
Ни шевелька, ни носом, ни руками,
Отроковицы про себя икали,
И лишку подышать вело б к вине.
Лишь Машенька, наивная душа,
Увидев шишку, охнула, как дома,
И будто бы с Царем давно знакома
Кивнула головой. Не надо грома —
Директор сполз «в ударе» не спеша.
23. (Шаляпин)
Был март, во всю теплело, и хотя
Опять мятежники пытались лаять,
Весна была от края и до края,
И злой курьез с визитом Николая
Не отразился на судьбе дитя.
Он сам смеялся, в кабинет придя,
И воскресив директора подарком,
«А звать как?» «Стружкина Мария», – каркнул.
«Остепенится, не беда, до брака».
И, как приказ, слова глаза едят.
«Как отчество ее-то, бишь, скажи?»
«Мартыновна! Кем был, не помню точно…»
«Я знал его, он помогал нам очень.
Спасибо за портрет, похож и сочен.
В театр детей сводите для души».
И вот, они уже идут в Большой.
И старших, и прилежных это право.
Не всяко воскресение кроваво.
Мария среди них, скромна, как пава,
Но ей и так, похоже, хорошо.
«Севильского цирюльника» дают.
И в роли Дона Бартоло – Шаляпин.
Выходит: из кулисы кончик шляпы,
Потом ботинок, после нос этапом.
А Фигаро тебе – и там, и тут.
Как матери, от оперы начать
Ей довелось общение с искусством.
И полно в сердце, и в желудке пусто.
А голоса – по залу и до люстры,
Сольются в жгут и ну ее качать.
Про Федора Иваныча не раз
Маруся перескажет, даже внуку.
И этим вложит первую науку
Актерской школы. Явь, а тоже в руку,
Нутро затронул «клеветою» бас.
Потом она взялась за Бомарше,
И бабушку ответить не просила
На сложности. Сюжетом заразило:
«А вот бы, умудриться, как Розина!» —
Засело в недоласканной душе.
24. (Черногорец)
Легенда европейская одна
Гласит: пойди, спроси у черногорца —
А велика ль страна его? Взовьется,
С Балкан, мол, и до самого японца,
Все это – Черногория страна!
А штука в том, что если русский – брат,
То братская земля – своя, как будто,
И вес в политике с Россией – брутто,
И вроде, не в обмотки уж обуты,
И каждый – князь… своих овечьих стад.
Был у Царя Ивана с детства друг,
Такой же сумасшедший «монтенегро».
Премьером стал после войны с разбегу.
В политике, как на балах – allegro
Командовал. Имел один недуг:
Ни юбки пропустить не допускал —
Кухарка ли, принцесса ли, певица,
Плененная турецкая ли птица,
Союзница ль из прочей заграницы.
Орел: увидит – камнем с черных скал.
И столько настрогал Премьер детей:
Купцов, солдат, князей и безработных —
Что поделился бы с Царем охотно.
А Царь и рад, супружница бесплодна.
Вон тот, Григорий, прочих пошустрей.
И Царь – Иван, и друг его – Иван.
Как братья. Твой сын – будет мой, без страха.
О женах – разговор второго маха.
Все по уму – а то войной запахло.
А Черногорец ведь – не басурман.
И вот, Григорий Вавич – лоск и стать.
Век в двадцать он открыл, горя здоровьем:
Два паспорта, размашистые брови,
По одному из них – наследник крови.
И прямиком в Одессу торговать…
И задержался там на десять лет,
Имел друзей в бандитах и в матросах,
И обрусел фактически без спроса,
С хазарскими чертами возле носа,
Но утвержден двором в Москву был след.
25. (Сговор)
Домами с Черногорией дружил
Еще отец покойный Николая.
И хорошо, безделица такая
Не затруднит. Балканы не в Китае,
Но европейский «перчик» для души.
Григория не звали ко двору,
Но Министерство Купли и Продажи
Дало понять, а после и покажет,
Что торговать согласно очень даже
И начало навязывать игру.
Герой же порешил давно уж так,
Что капитал, сколоченный на море
Позволит почивать на нем без горя,
Без Министерств, да и без Черногорий…
Еще б жениться, и «причал в цветах».
В Подгорицах не ждали, не к селу.
И Вавич отписал Высокой Силе
О просьбе, разрешить осесть в России.
Об этом многие теперь просили,
Война-то будет, ясно и ослу.
В двенадцатом – Григорий помнил год —
Он родину обрел теперь вторую.
Плюс к разрешенью, сложности минуя,
Царь намекал, супругу взять такую,
Чтобы ему известен был бы род.
Марии уж семнадцать! Не стара ль?
По метрике шестнадцать – молодится!
И вот, в «Гимназию Императрицы»
На выпуск – гости. Хоть и не столица,
А первый город. Первый рынок краль.
С Григорием был Камергер двора.
Потом под ручку с милой классной дамой
Прошелся для обзора панорамы,
С директором рукопожался странно,
И весь довольный отбыл в номера.
С утра он был у Стружкиных в дому,
И Лидия Ивановна пыхтела,
Передвигая по квартире тело,
И самоваром ослепить хотела…
И сговор состоялся по всему.
26. (Жена)
И как понять, как надо быть женой,
Когда не довелось побыть и дочкой?
Лишь внучкой, вот, какая заморочка.
Жена же – это не итог, не точка —
Шаг на стезе высокой и земной.
Отдавшись интуиции добра,
Маруся после очень скромной свадьбы
Не стала ждать в подарок ни усадьбы,
Ни пароходов. В пору поорать бы,
Но есть ли смысл, коль в жизнь идти пора.
Да, Вавич был не беден и не глуп,
Не скуп, не груб, не болен и не скучен.
Гордец, авантюрист – нет крови круче
Балканской. И интригами научен,
И в Министерство влез в одну из групп,
Не как партнер уже, но как эксперт
В сети поставок меж союзных армий
Война уже маячила крылами.
Тут бабушка слегла. Между делами
Похоронили. С прошлым связи нет.
Но их таганский дом не опустел,
Жить в нем решили, нынче не меняться.
Григорий умножал свое богатство
На будущее. Вот бы, расквитаться
С контрактами, и поменять предел!
Мечтать умел, в глазах видна весна!
Супруг обязан чистым быть и сытым,
И выспанным, и галстуком увитым,
И в доме чтоб: не место паразитам,
И светом мягкий, и теплом сполна.
Вот, тут, как раз, и началась война,
И закружилась кутерьма понятий —
Монархий, тираний и демократий.
Путь Вавичей лежал в Архангельск, кстати,
Град-порт – не ссылка, но почти хана.
Но нашей Мане должное отдать:
Семью блюла без лишних разговоров —
Не в армию же и не в Черны Горы,
Поэтому не хлопоты и сборы.
По будущему надо ли страдать?
27. (Политинформация)
Все можно было круто изменить
И в немцев не стрелять. Но все ж стреляют,
И англичане! Эти точно знают,
В кого стрелять. И даже попадают…
Но русский первый должен в драке быть!
Штабы фигурами передвигать,
Менять министров, как и полководцев,
Там подрезать, где тонко и где рвется,
Короче, плыть туда, куда гребется,
И «гришкин бред» на деле воплощать.
А тут Февраль, керенских легион,
Свободы, комитеты, комиссары,
Рулонами валюта на базары,
Протуберанцы, бури и квазары,
И следом – пломбированный вагон.
По-разному оценивают год:
Семнадцатый был революционен,
Вооруженным бунтом в рационе
Всеобщем. Не чума ль оно в короне?
А на вагоне значилось «ремонт».
Простая человеческая месть —
Красивее название «вендетта» —
Одетая в партийные билеты,
За брата брат! И не святое это!
Народу мстят, коль под ногами есть.
Вот! Александр и не подозревал,
Ульянова повесив справедливо,
Что выйдет все не только детям криво,
Но и Державе. Красные приливы
Утопят все, что он насоздавал.
Так что вокруг историк отмечал?
Всего каких-то три-четыре года,
И нету уже четверти народа,
«В расходе» венценосная порода,
Цвет, гордость, вера, смысл и идеал.
Страна на четвереньках! Где рубеж?
Расстреляна и изгнана элита.
Бежать, пока в границах все размыто,
Своим не стыд, а пуще прозелитам.
Но нет же, все еще полны надежд.
28. (Не тот)