Сенька-гармонист

Кукайка

Отдалённая деревня, расположенная за несколько сот километров от областного центра, особо не отличалась от остальных, что были разбросаны неподалёку и рядом. Четыре улицы стареньких домов, частный магазин, аптека, почта и на небольшой возвышенности в конце деревни – обветшалая кирпичная школа-восьмилетка, чуть накренившаяся набок, с проржавевшим кровельным железом на крыше, потрескавшимися и осыпающимися кирпичами по всему периметру и некрашеными окнами.

Но за порослями кустов можжевельника, крыжовника, дикой смородины, за берёзами и большими вязами, именуемыми школьным парком, сама школа была не видна. Районная комиссия, из года в год в летнее время обходя эту школу несколько раз по кругу, охая и сокрушаясь о нехватке финансирования, подводила обнадёживающий итог, что надо срочно строить новую школу, подписывала какие-то акты, различные бумаги на внутренний косметический ремонт и грациозно удалялась с чувством выполненного долга. Но годы не спеша шли своим чередом, а строить новую школу никто не торопился.

Из раскрытых дверей школы учащиеся во вторую смену с первого по четвёртый класс шумно выбегали на улицу и расходились по домам.

– Андрей!

– Чего тебе?

– А ты разве не останешься школьную стенгазету оформлять?

– Нет.

– А как же они без тебя? Кто этого Спиридонова будет рисовать?

– Сами пусть рисуют, – невнятно буркнув, Андрей, отягчённый своими мрачными мыслями, ещё быстрее поспешил отдалиться от своего школьного сотоварища.

– Так ведь они только статейки могут писать да куплеты сочинять. Рогозин на рассказах Бажова и Джека Лондона окончательно свихнулся, в десятый раз, наверное, перечитывает, а у Бекбишевой на стихах крыша поехала – в детском саду детям сказки Пушкина читает. Ну это ещё ладно, понять можно, а в прошлый четверг стихи Есенина читала: «Белая берёзка под моим окном…» Обхохочешься!

– Ну и что из этого?

– Как что?

– Ну что из того, что Пушкина детям читает?

– Да я тебе про Есенина талдычу.

– А что в Есенине плохого?

– Да при чём тут плохого? Детям Есенина читать – что они понимают?

– А ты-то что-нибудь понимаешь?

– А чего тут понимать?

– То-то и оно, что ничего ты не понимаешь! Дети уже с детского сада Пушкина и Есенина будут знать, а ты только в прошлый четверг сказки Пушкина послушал и про Есенина узнал.

– Да пошёл ты!

– Я так и так иду.

– Ну и иди, иди к своей бабке огород ковырять, а я Лидии Ивановне позвоню, что ты не стенгазету оформляешь, а в огороде на раскладушке лежишь.

И Сашка Епифанов, раздосадованный такими недружелюбными ответами Андрея, резко повернул в сторону и дальнейший путь продолжил в гордом одиночестве.

Весенний день, обогреваемый солнечными лучами, выполнив свои незатейливые хлопоты в быстро зеленеющем школьном саду, становившемся изо дня в день краше, вкрадчивой поступью двигался к завершающему этапу, именуемому в простонародье – «вечерело».

Лёгкими дуновениями юго-западного ветерка небесную синеву заволакивало серебристо-свинцовыми облаками, и солнце, утратив свой ярко-красочный наряд, сходило на закат.

После окончания занятий в школьном классе Аллия Бекбишева и Валера Зарубин, плотно сдвинув два письменных стола, усердно трудились над созданием школьной стенгазеты, где решили безжалостно высмеять прогульщика и недотёпу Игоря Спиридонова, ябеду и троечницу Валю Подлесную и ещё целый ряд нерадивых личностей из третьего и второго классов, напомнив, что учебный год подходит к концу.

– Валер!

– Да.

– Я вот что думаю… – и Аллия, бросив красный фломастер на вполовину исписанный метровый лист ватмана, с задумчивым видом села на стул.

Стул, лёгким креном качнувшись влево и в обратном направлении, буквально рассыпался на все составляющие его части. Аллия, совершив некий замысловатый акробатический трюк, упала на пол и разразилась звонким заразительным смехом.

В проёме открывшихся дверей с удивлённым взглядом появилась учительница литературы Лидия Ивановна.

– Аллия! Валера! Это что здесь за юмористический сценарий со стулом?!

– Так, Лидия Ивановна, вы же прекрасно знаете, что все эти столы и стулья – давно изжившая себя рухлядь прошлого века. И я, Лидия Ивановна, нисколечко не удивлюсь, если в скором времени на вашем уроке вас тоже постигнет та же самая участь, что и Бекбишеву.

– Ну знаешь что, Зарубин, ты тут особо не умничай своим красноречием!

– А я и не умничаю, Лидия Ивановна! Вот он, факт налицо, и ещё четырнадцать фактов в этом классе недалеки от этого подтверждения. То, что в недавний момент находилось под Бекбишевой, а сейчас находится рядом с потерпевшей, лишний раз доказывает наплевательское отношение ко всем нам всей нашей районной и областной администрации.

– Да, Зарубин, в будущем из тебя получится прекраснейший следователь или адвокат, так что не зарывай свой талант в землю. А что у вас со стенгазетой?

– Да стараемся, Лидия Ивановна, стараемся, – несколько урезонив себя, ответил Валера. – Осталось чуть-чуть: Спиридонова нарисовать в экзотическом виде. Но наш горе-художник, предоставив нам целый ряд убедительных причин, в данный момент целиком и полностью занят выздоровлением своей бабушки.

– Ну, я не знаю, что вам осталось дописать-дорисовать, а стенгазета чтобы в понедельник была готова! Так что собирайтесь – и марш домой, а завтра с обеда допишете и дорисуете. Я буду школу закрывать.

Бекбишева, потирая правый бок, многозначительно глянув на Лидию Ивановну, тихо проговорила:

– А можно, мы останемся?

– Как это – останемся?

– Мои родители, Лидия Ивановна, завтра едут в город, а маленького Руслана оставить не с кем, кроме как со мной, детский сад, как вы знаете, в воскресенье не работает. Приедут они с города поздно вечером.

– И мне, Лидия Ивановна, завтра с отцом на рыбалку, он без меня ну прямо никак! – поддержал Бекбишеву Валера.

– Да вы не беспокойтесь, Лидия Ивановна, – уже громче проговорила Аллия. – Всё остальное мы сегодня быстренько допишем, а Завьялов завтра закончит свою работу.

Лидия Ивановна, педагог с многолетним стажем, подсознательно понимала, что если она им сейчас откажет, то лишний раз подчеркнёт свою чёрствость и непонимание, но и оставлять их одних в совершенно опустевшей школе весьма не желательно: если что случится, вся эта её доброта с чутким пониманием будет выглядеть полнейшим безрассудством.

Но очередные умилённые просьбы Бекбишевой и Зарубина заставили Лидию Ивановну согласиться. Положив на стол рядом с ватманом связку ключей, Лидия Ивановна предупредила:

– Только долго не задерживайтесь, а если будет сильный дождь, то уж лучше немного тут переждите, но по-любому к девяти вечера ключи чтобы были у меня. И этот стул, то есть обломки, отнесите в школьную канцелярию для составления акта на списание.

– Ну конечно, конечно, Лидия Ивановна, мы быстренько! – радостно ответила Аллия. – В полдевятого с ключами обязательно будем у вас.

Надсадным скрипом тяжёлая дубовая входная дверь, закрывшаяся за Лидией Ивановной, как бы подтвердила, что они остаются в школьном классе совершенно одни.

– Ну и что ты хотела мне сказать? – глянув на Аллию, спросил Валера.

– Когда?

– Когда положила фломастер на ватман и грохнулась вместе с обломками стула на пол.

– А-а-а-а, – многозначительно словно пропела Аллия. – А ты не боишься?

– Чего?

– Ни чего, а кого.

– Ну кого?

– Спиридонова этого.

– А чего его мне бояться?

– Ведь он же тебе морду может набить за эту статейку.

– А тебе?

– Меня он тронуть не посмеет – я всё-таки, как-никак, дама.

– Ну вот тогда немножечко меня послушай, разлюбезная моя дама. Во-первых, я не могу смотреть, как этот лодырь и разгильдяй с его выдающимися способностями не желает прогрессировать в мир совершенства, во-вторых…

– Ну довольно, довольно, – чуть ли не прокричала Бекбишева, – а то придётся целых полчаса слушать твои философствования. Скажу лишь одно: ты мне нравишься. Ты не трус, как Андрей Завьялов – наложил полные штаны и дал дёру, не желая, видимо, связываться с этим Спиридоновым!

Слегка опешивший Валера удивлённо проговорил:

– Так мне он сказал, что бабушка заболела и ему надо срочно идти к ней.

– Слушай ты его больше!

– А почему всю эту правду ты не сказала Лидии Ивановне? Выходит, ты её обманула – придёт да нарисует…

– Знаешь что, Зарубин, мне больше делать нечего, как во всех мельчайших подробностях докладывать Лидии Ивановне, кто что кому сказал и кто кого боится!

– Вот дела… – задумчиво проговорил Валера и словно застыл в раздумье. – А кто же будет рисовать этого лентяя и бездельника?

– Брат мой нарисует.

– А он что, может рисовать?

– Ещё как! – улыбнулась Бекбишева.

– Ну это тогда меняет всё положение в наилучшую сторону, ведь наш горе-художник не особо блистает талантом.

– Ну всё, хватит разглагольствовать, времени и так в обрез! Дописывай свою статейку, а я тут чуть пониже от будущей карикатуры пару куплетиков приделаю, ещё немного потрудимся над оформлением – и заберу стенгазету домой. А завтра к вечеру, как только брат приедет из города, попрошу его, и он уж постарается разукрасить этого прохиндея Спиридонова – вся школа обхохочется. И не поленюсь в понедельник с утра прийти вместе со старшеклассниками и вывешу сей шедевр в школьном коридоре на всеобщее обозрение. Глядишь, может, и прозреют наши оболтусы да хоть немножечко станет им стыдно.

Лёгкие перекаты отдалённого весеннего грома и окрепший ветер словно предупреждали о предстоящей непогоде, вечернее небо основательно заволокло тёмно-свинцовыми тучами. Мелкие капли дождя, весело барабаня по двум большим окнам, грустно приговаривали: «Спешите домой, спешите домой».

Выпрямившись и отвернув чуть в сторону голову, Валера, громко чихнув, проговорил:

– Аллия, а ты не задумывалась, почему гром и молния стали в апреле шандарахать? Моя бабка мне говорила, что раньше грохотать начинало только в мае.

– Зарубин, надо больше смотреть по телевизору научные передачи и хотя бы немного интересоваться познавательной литературой, а не в компьютере целыми вечерами стрелялками всякими развлекаться.

– Да при чём тут компьютер, Бекбишева?!

– Да при том! Если тебе ещё не известно, Гольфстрим начал менять своё направление, и весь климат на нашей Земле в скором времени в корне поменяется.

– А почему он стал менять своё направление?

– А потому, Зарубин, что все мы, то есть человечество, бездумно стали относиться ко всему окружающему. А если проще, к примеру, чтобы тебе было более понятно, взять ведро солярки и вылить в ваш колодец. Что будет с этим колодцем?

– Ну ты даёшь, Бекбишева! Что же там будет?

– Ясно что.

– А при чём тут ведро солярки?

– А при том, Зарубин, что в океаны и моря уже вылили миллионы тонн нефти и всякой гадости и продолжают лить. Так что скоро не только весь климат поменяется, а как бы что не похуже случилось.

– Вот дела! Значит, моя бабка правду мне говорила, что раньше у нас в ноябре снег валил и Волга замерзала, а сейчас чуть ли не до декабря всюду слякоть.

– Да включи ты свет, в конце концов, Зарубин!

– А сама что, не можешь включить?

– Не видишь – я занята?

– А я, значит, тут так стою и прохлаждаюсь.

– Ну, не желаешь, так и не надо! Я всё равно свою работу закончила, – и Аллия стала неторопливо собирать со стола свои канцелярские принадлежности в школьный портфель, набитый учебниками.

– А знаешь, Зарубин, – задумчиво проговорила Аллия, – в скором времени эти портфели с учебниками носить в школу не надо будет.

– Ну, про это я знаю – школьные планшеты будут. Только вот не знаю, лучше это или нет: учебники с тетрадями, как мне кажется, выглядят более… натурально, – и, положив линейку с карандашом на исписанный лист ватмана, весело подытожил: – Ну вот я и всё.

Бекбишева неторопливо подошла к большому окну, по которому уже вовсю барабанил сильный дождь, и, покачав стул у парты, осторожно присев, продолжила:

– А ещё знаешь, что в недалёком и далёком будущем будет?

– Я как-то фантастикой, Аллия, особо не увлекаюсь.

– Ну и зря, – печально проговорила Бекбишева.

– Ну и что же там, в этих необозримых далях будущего, будет?

– А тебе интересно?

– Ну, предположим, да.

Аллия, немного поколебавшись, словно окунаясь в бездну времени, тихим голосом продолжила:

– Не будет никаких машин, поездов, пароходов, самолётов.

– А куда же всё это подевается? – открыв рот, заинтересованно перебил её Валера.

– Да никуда, они просто станут не нужны.

– А что же будет взамен?

– Взамен будут летающие тарелки различных размеров и зеркальные шкафы.

– А со шкафами этими что будут делать? – улыбаясь, спросил Зарубин.

– А ничего, просто в него войдёшь – и выйдешь там, где пожелаешь. Эти шкафы будут стоять всюду – в домах, на улицах, но они будут маломощны, для небольших расстояний. А если тебе, например, надо из Тюмени во Владивосток, то нужно будет сперва очутиться на вокзале и там, зайдя в большой зеркальный шкаф, уже выйдешь в том месте, куда ты пожелаешь переместиться.

– Ну ты даёшь, Бекбишева! – восхищённо улыбнулся Зарубин.

Аллия, встав со стула и войдя в некий транс, подняв руки и устремив свой взгляд поверх Зарубина, громким голосом продолжила:

– Люди будут выглядеть по-другому – не так, как сейчас, будут жить на Луне, на Марсе, через космические порталы можно будет попадать в любой край Вселенной. Не будет никаких кладбищ…

– А куда же будут хоронить? – с округлёнными глазами прокричал Зарубин.

– Да никуда никого хоронить не будут, человек будет жить вечно, – тоже прокричала в ответ Бекбишева. – Человек будет жить столько, сколько пожелает, но при этом само человечество потеряет своё свойство к размножению, просто каждый сможет научным способом повторить своё «я», даже из небытия, хоть сгори он дотла, хоть разорвись на мелкие кусочки.

Зарубин, как-то странно посмотрев на Аллию, улыбаясь, тихо проговорил:

– А ты, это… когда в последний раз была у психиатра?

Бекбишева с приподнятыми руками, во всём своём грациозном великолепии ясновидящей, словно поперхнулась и, указав на дверь указательным пальцем правой руки, гневным голосом прокричала:

– Вон! Вон из класса, с этими обломками стульев – в учительскую! – подбежав к столу, схватив ключи, быстро пошла к дверям, раздражённо говоря: – Это же надо, вот дура, нашла перед кем откровенничать! Да они же все обезьяны с двумя извилинами в голове.

Опешивший Валера, поняв, что сказал лишнее, быстро похватал обломки стула и чуть не бегом последовал за Бекбишевой.

– Аллия! Аллия! Да я пошутил, ладно тебе, прости.

Подойдя к дверям учительской, быстро найдя в связке нужный ключ, Аллия открыла дверь, и они вошли вовнутрь.

Первое, что услышали и увидели, – это оглушительный раскат грома с многоярусными вспышками молний, сверкнувших прямо за большим окном учительской, и ливень, такой ливень, который, наверное, бывает раз в сто лет.

Плавно закачавшиеся пол, стены, потолок с люстрой, шкафы со стеллажами, столы, стулья словно запели, загудели на разные лады пронзительными звуками небывалых нот.

И с очередными раскатами грома передняя стена с большим окном словно растворилась в никуда, и Бекбишева с Зарубиным увидели впереди себя в глубине парка в небольшом пустующем пространстве нечто сверкающее, невообразимое, непонятное.

От увиденного Аллия и Валера словно окаменели вдруг, закружившись в бешеном водовороте с пронзительными криками, очутились рядом с этим нечто в форме приплюснутого продолговатого шара. И этот шар вместе с ними находился как бы под огромным перламутровым зонтом, где не было ливня, а стояла невообразимая тишина с какими-то необычными перестуками, которые впоследствии, как ни старались, Бекбишева и Зарубин воссоздать доподлинно так и не смогли.

Последующие действия, которые происходили вблизи этого шара, были не менее ошеломляющие.

Плавно ушедшая в сторону верхняя половина шара представила завораживающую картину: мириады мерцающих внеземных мотыльков в бешеном темпе вращались в противоположные стороны друг от друга. Несмотря на оцепенение и удивление, у Аллии с Валерой была такая лёгкость во всём теле, что, казалось, взмахни руками – и взлетишь над школьным парком.

И вдруг всё происходящее в нижней половине шара замерло и стало, бурля, превращаться в некое подобие существа, медленно выныривающего из этого сверкающего водоёма. Удлинённое узкое лицо с крючковатым носом, выпуклыми глазами, покатым лбом, провисшими ушами, с большим разрезом рта, где, словно кривым частоколом, торчали зубы. Волосы на голове вроде были и вроде как нет – вся верхушка головы была похожа на полуобдутый ветром одуванчик. И всё это, медленно вытягиваясь из приплюснутого шара, сверкая, вибрировало, скрежетало и верещало, как будто некто невидимый, быстро-быстро всё это скрепляя, зажимал, прикручивал и выдувал.

Целиком вынырнув из «водоёма», человекоподобное существо предстало пред ними в серебристой рыбьей чешуе, с большим животом, во всём своём пятиметровом уродливом великолепии, с гордо приподнятой головой и длинными руками, на которых вместо ладоней с пальцами шевелилось множество щупалец, а на груди внушительных размеров блистал невиданный камень, закреплённый на большом кольце, наброшенном на шею.

Бекбишева с большим трудом выговорила:

– Смотр-и-и, За-ру-бин, чё-о-орт в гр-р-робу с бр-риллиантом.

– Сами вы черти, – на русском языке выговорило существо.

– Ну-у-у, если не чёрт, то кто?

– Кукайка, – ответил гигант.

– Ку-ку-кайка? – и Бекбишева, рассмеявшись, словно куль свалилась под рядом росший куст можжевельника.

Вдоволь нахохотавшись, весело проговорила:

– Что-то меня ноги не держат. Эй, Зарубин, помоги мне, что ль, подняться!

Длинная рука Кукайки, пройдя над головой Зарубина, помогла девочке встать. Аллия, стряхнув с себя прилипшие ветки с листьями, удивлённо проговорила:

– Нет, в жизни бы не поверила, если кто рассказал.

– А откуда вы? – тихо спросил Валера.

– Из будущего, – с пятиметровой высоты громко ответил Кукайка.

– Из какого будущего?

– Из самого настоящего.

– И что, там все такие, как ты?

– Абсолютно.

– А мы тогда где? – удивлённо продолжал Валерка.

– Вы? Вы в прошлом, в далёком прошлом, – многозначительно повторил он.

– Ну а я тебе что говорила, Фома неверующий, что люди будут совсем другими! – сделав шаг ближе к Зарубину, с некоторой радостью воскликнула Бекбишева.

Валера с огорчённым видом тихо проговорил:

– Нет, ну это ладно, но ведь не настолько, чтобы вот так. Это же прямо вопиющее насмехательство над всем человечеством.

– Ну а кто же в этом виноват? – раздалось сверху. – Вы же сами и творцы всего этого великолепия, которое в данный момент перед вами в моём лице.

– Да мы-то тут при чём?! – огорчённо вскрикнул Зарубин.

– Как при чём?! – чуть ли не прокричал в ответ Кукайка и, что-то бессвязно бормоча, тихо продолжил: – А впрочем, может быть, меня отправили оттуда совершенно не в ваше время, совсем в другое, но, по-видимому, где-то вышел сбой – и я очутился рядом с вами.

– Откуда оттуда? – изумлённо спросил Зарубин.

– Я же вам сказал – из будущего.

– И сколько же лет этому будущему, откуда вы появились, если, конечно, не секрет?

– Да какой там секрет?! – улыбаясь, ответил Кукайка. – Триста миллионов лет.

– Триста миллионов… – поразился Зарубин и, отойдя чуть в сторону, сев на пенёк, огорчённо продолжил: – Значит, машина времени всё-таки будет.

– И не только, – опять раздалось сверху. – Множество искусственных солнечных звёзд, подземные города, воздушные города, летающие над землёй, спиральные мосты, тоннели по всей Вселенной к таким же планетам, какая у нас…

– А люди? Люди болеть, убивать, обманывать друг друга будут? – перебив Кукайку, громко спросила Аллия.

Кукайка, словно поперхнувшись, громко захохотал и с небывалой радостью прокричал:

– Это всё в далёком прошлом!

– Ура! Ура! – хлопая в ладоши, словно поддерживая ушедший радостный крик Кукайки за перламутровый купол, весело кричала Бекбишева. – Значит, значит, мы все придём в недалёком будущем в реальный мир совершенства!

Кукайка, тяжело охнув и присев на корточки, став грустным-грустным, тихо сказал:

– Ну как вам сказать? Даже и не знаю.

– А ты, Кукайка, говори как есть, – взволнованно крикнул Зарубин.

– Ну, если так, как есть, то пожалуйста. Придёте, но пройдёт несколько цивилизаций.

– И вы хотите сказать, что в недалёком будущем нас всех не будет? – вскинув голову чуть вверх к Кукайке, разочарованно проговорила Аллия.

– Я ничего не хочу сказать, – пряча лицо за щупальцами, ответил Кукайка.

– Как так – вы ничего не хотите сказать?! – гневно прокричала Бекбишева. – Вы уже сказали! – и, закрыв лицо ладошками, заплакав, тихо проговорила: – Лучше бы вы вообще не появлялись в нашем парке.

Сидя на корточках, закрыв лицо щупальцами, Кукайка, видно, нервничая, что-то бессвязно бормотал.

– Послушай, Кукайка, а можно наше будущее в корне поменять? – подойдя ближе к нему, спросил Зарубин.

– В каком смысле? – пошевелив щупальцами у своего лица, спросил Кукайка.

– Ну, в смысле, чтобы всем нам, живущим на Земле, в недалёком будущем не исчезнуть, как ты тут нам туманно предсказал.

– Вполне, – весьма серьёзно проговорил Кукайка, несколько повеселев.

– И каким же это образом? – убрав ладони с заплаканного лица, задумчиво спросила Бекбишева.

– А самым что ни на есть простым образом, – отведя в сторону щупальца с лица, он продолжил: – Все вы, живущие на планете, должны любить и уважать друг друга. Прийти, как бы это сказать, ко всеобщему единому пониманию необходимости искоренения зла, приветствуя всё то доброе, что вам всем так необходимо. А самое главное, надо любить и беречь свой общий дом, который вы называете Землёй.

И Кукайка, вновь поднявшись во весь свой гигантский рост, вскинув к перламутровому куполу уродливые руки, громким криком оглашая всю территорию школьного парка, прокричал:

– И напишите рассказ, рассказ обо всём этом увиденном и услышанном, чтобы миллионы и миллионы подростков всего вашего мира, которым предстоит жить на этой голубой планете, прочитав его, призадумались. И тогда… тогда жить вашему человечеству вечно!

Очередным раздавшимся оглушительным громом с многоярусными вспышками молний Кукайка, разорвавшийся на множество мелких частей, закружившихся дикой круговертью мириадами ярких мотыльков, исчез на самом дне продолговатого шара. Верхняя половина задвинулась в своё первоначальное положение, и всё исчезло, исчезло, словно в никуда, словно ничего в этом апрельском вечернем парке и не было.

Лишь несколько ослабевший ливень лил на Бекбишеву и Зарубина, тесно прижавшихся друг к другу с широко открытыми глазами, словно остолбеневших от всего увиденного и услышанного, в которое поверить невозможно.

Сенька-гармонист

Произошла эта история в середине девятнадцатого века в небольшой деревне, затерянной в степных просторах Поволжья. В то далёкое время в той самой деревне, как в детстве мне рассказывала моя бабушка, слышавшая эту историю от своей бабушки, зимы были очень морозными, нередко со снежными метелями, заметавшими небольшие саманные дома по самые крыши.

…Многодетный хозяин семейства, живущего в небольшой глинобитной избе, Чувалов Сенька, или просто Сенька-гармонист, закончив вечерние дела по уходу за скотиной, пошёл к дверям своего дома.

– Сена-то, сена для коровы не хватит, две охапки осталось. Чем дальше кормить? Хоть режь – так и так скоро подохнет. Эх, жизнь никудышная! – говорил он сам себе вполголоса.