Таинственный посох

Мать и сын

Подошла Мария Степановна после службы к священнику. Благословилась как положено. И со слезами на глазах говорит:

– Батюшка! Отец Михаил! Помогите! Сын у меня погибает, а я ничем не могу ему помочь!

– А в чем, собственно, дело? – с участием посмотрел на нее священник. – Он что, серьезно болен?

– Да нет, здоров как бык! – даже отмахнулась от этих слов женщина.

– Тогда, значит, пьет?

– Случается иногда, особенно по светским праздникам да когда дружки позовут. Но меру свою знает! Во всяком случае, пьяным я его, слава Богу, еще никогда не видела!

– Гм-м… – задумался вслух священник. – Тогда что же он у тебя – блудит? то есть гуляет?

– И это тоже бывает. Но – хуже, батюшка, хуже…

– Да что может быть хуже, чем этот смертный грех, который уже и за грех принимать перестали? – с упреком покачал головой священник и напрямую спросил: – Он что у тебя – наркоман?

– Боже упаси! – в страхе перекрестилась женщина.

– Так что же тогда с ним?!

– Я ж говорю: гибнет!

– Ничего не пойму! А впрочем…

Священник внимательно посмотрел на женщину, прищурился, что-то припоминая, и сказал:

– Сына твоего я немного знаю, порой встречаю на улице. А вот в храме ни разу не видел.

– Вот в том-то всё и дело…

Мария Степановна прижала ладони к груди и зачастила:

– Я старая, глупая, как у нас веру в стране разрешили, то и в церковь пошла. И молитвам на церковнославянском научилась. Правило утром и вечером читаю. Исповедуюсь, причащаюсь…

– Это я знаю, ты про дело, суть говори! – слегка поторапливая женщину, кивнул священник.

– Вот я и говорю. Я, грешная, по милости Божией, спасаюсь. А он, полную школу, а после нее институт окончивший, такой ум имеющий, что на работе эти, как их… компьютерные программы составляет, ни в какую не хочет! Уж я и так с ним, и эдак! Каждую вашу проповедь, когда после службы домой возвращаюсь, пересказываю. Так нет – сразу же начинает зевать и обрывает на полуслове. Книги духовные, с закладками в нужных местах, словно невзначай – то на прикроватную тумбочку, то на стол перед едой – он у меня, когда ест, уж очень читать любит – подкладываю. Только он их – всегда в сторону и за свои бульварные романы опять принимается. Я к нему и лаской, объясняя, как хорошо спасенным в раю, и с угрозами про ад. А он знай себе только смеется. В раю мне, говорит, пожалуй, скучно будет. Уж если тут того нельзя да это не делай, то представляю, что будет там, да еще на целую вечность. Нет, я лучше, если он и правда есть, в аду, со своими привычками и друзьями!

Женщина горько вздохнула и, безнадежно махнув рукой, продолжила:

– Уж я ему объясняла, что это он так про ад говорит потому, что даже представления не имеет, каково там на самом деле. Ну, помните, как вы в проповеди говорили однажды: что самые жгучие, страшные, жуткие муки на земле не сравнить с самой малой мукой в аду! Что она гораздо нестерпимей, сильнее…

– Это не я, это святые так говорят. Я только повторил… – строго приподнимая указательный палец, уточнил священник.

– Ну, а я, как уж могла, – вас… – прошептала Мария Степановна и беспомощно развела руками. – Ну что мне еще сделать? Каждый день говорю ему о вере и Боге, и никакой пользы! Скорее, даже наоборот…

– Так вот оно в чем дело!

Священник внимательно посмотрел на женщину и чуть приметно усмехнулся в густую бороду.

– Ты ведь, Мария Степановна, совсем не то делала!

– Как это? – не поняла та.

Священник немного помолчал, словно вспоминая нужные, скорее всего, тоже почерпнутые у святых слова, и весомо сказал:

– А то! Ты говорила с сыном о Боге. А надо было – с Богом о сыне! Уразумела?

– Да… кажется… Я попробую! – кивая, проговорила женщина.

И вместо того чтобы, как обычно, заспешить домой, к сыну, купив самую большую свечу, медленно направилась к светлой чудотворной иконе Спаса Нерукотворенного…

…Что было дальше – это уже отдельная история.

Главное, что через два-три месяца Мария Степановна снова, только на этот раз перед службой, когда вот-вот готова была начаться исповедь, подошла к отцу Михаилу. И они снова побеседовали. Но на этот раз не так долго. И не только потому, что священнику пора было читать подготовительные к таинству молитвы.

Всё дело было в том, что за ее спиной стоял, переминаясь с ноги на ногу и с непривычки осматриваясь по сторонам в храме… ее сын.

Раскаяние

Обиделась Алевтина на родителей. Не на шутку обиделась.

Она, будучи в разводе и имея двух сыновей, трех и семи лет, всё время хотела быть самостоятельной. А они никак не позволяли ей этого. Всё время указывали – что делать, как жить. Многое, в том числе встречи с мужчинами, запрещали. И даже не разрешали поменять квартиру и переехать в другой город, в котором жил ее младший брат. Горячий, давно уже делавший всё, что хотел.

И вот в то самое время, когда и подходящая квартира нашлась – брат, несмотря на то что был на инвалидности, лично съездил на другой конец города и осмотрел ее, – и жильцы были согласны на обмен, родители категорически и окончательно высказались против.

Для этого они даже нагрянули к Алевтине домой. И тут разгорелся такой скандал, что после их ухода та сгоряча написала письмо брату.

В нем она высказала все свои накипевшие обиды, пожаловалась в самых громких, насколько могла вытерпеть бумага, тонах на родителей. Что они постоянно опекают ее, связывают свободу… Желают, чтобы она жила только так, как считают нужным они… А какое, собственно, имеют на то право? Ведь она давно уже не то что совершеннолетняя, а взрослая женщина. Сама – мать!

Исписала так Алевтина несколько страниц. Аккуратно, для надежности, вывела своим учительским почерком на конверте адрес. И не мешкая, выбежав на улицу, бросила его в почтовый ящик. Благо тот прямо на углу их дома висел.

Бросила – и тут же схватилась за голову.

«Что ж я наделала?!» – подумала она с самым горячим, сердечным, но, увы, запоздалым раскаянием.

Точности ради нужно сказать, что Алевтина тогда, как и многие в конце семидесятых годов, была еще бесконечно далека от веры. И не знала, что, разругавшись с отцом и матерью, совершила тяжелый грех, вследствие которого зачастую болеют и рано уходят из жизни непослушные или – хуже того – обижающие родителей дети [2].

Но совесть, этот Божий глас, никогда не смолкающий в человеке, как бы мы ни старались отмахнуться от него, заглушить или даже убить, неожиданно уколола ее, явственно давая понять, как она была не права!

Во-первых, ей вдруг стало до слёз жалко родителей. Ведь они у нее такие хорошие!

Она невольно вспомнила, сколько добра они ей сделали. Как всегда помогали. Сколько заботились, когда она осталась одна с двумя детьми. Квартиру, если до конца разобраться, и ту для нее выхлопотали именно они!

А во-вторых, она не на шутку испугалась. Брат горяч. Прочитав ее письмо, он может закатить родителям такой скандал, какой ей даже не снился. И они тогда могут узнать, чтó она написала про них в этом злосчастном письме! Даже наверняка узнают! Ведь должен же он будет на чем-то основываться? А на чем же еще, как не на ее словах? Еще и цитировать их начнет!..

«Что они тогда обо мне подумают? Как я после этого смогу смотреть им в глаза?!» – поняв всё это, похолодела от ужаса Алевтина.

Ох и сокрушалась она о том, что сделала! Как жалела, что написала и тем более отправила это письмо! Она даже попыталась сначала пальцами, а потом длинной веточкой достать его из почтового ящика. Но разве такое возможно?

Прохожие вскоре начали коситься на нее. И она вынуждена была отойти от угла дома. А затем дежурить у подъезда. Ждать, когда приедет машина опустошать почтовый ящик. Да так и не дождалась.

После размолвки с родителями ей теперь временно пришлось всё делать самой. И в школу после уроков за старшим ходить. И за младшим время от времени приглядывать. Завтрак, обед, ужин готовить… Потом уроки проверять. Укладывать спать…

Вот и упустила она тот момент, когда приезжала машина. И увезла письмо.

Брату позвонить, попросить его не раздувать из искры огня Алевтина побоялась. Кто его знает… По телефону всего не обскажешь. Поймет что-то не так и сам сразу же позвонит родителям. И это только опередит неприятные события.

Вот так, живя теперь словно в тягучем, кошмарном сне, она ждала неминуемой расплаты…

Но странно – прошла неделя… другая… Письмо давно должно было дойти до брата. А не было никаких признаков того, чего она так опасалась. Наоборот, с родителями отношения даже как будто стали налаживаться…

И тут на исходе третьей недели пришло наконец письмо.

«От брата! – увидев название города, сразу поняла она. – Ну, жди теперь неприятностей…»

Но, вглядевшись повнимательней, Алевтина с удивлением обнаружила, что почерк на конверте совсем не похож на всегда сразу узнаваемый, напоминающий скоропись почерк ее брата. Хотя до странного очень и очень знакомый…

«Но тогда чей же? – недоумевая, крутила она письмо, пока ее внезапно не осенило: – Да ведь это же мой!»

И тогда она поняла, что это ее собственное письмо! То самое! Из-за которого она потеряла покой!!! Только теперь почему-то всё в каких-то печатях. И с окончательной жирной надписью наверху: «Адресат выбыл».

«Как – выбыл?» – не поняла Алевтина. Она машинально проверила адрес – всё правильно. Никаких ошибок. Письмо непременно должно было дойти!

И только тут до нее дошло, что случилось нечто невероятное. Тогда она еще не верила в слово «чудо». Не знала, что на свете бывают чудеса. Просто стояла с письмом в руках, не зная, куда девать себя от переполнявшей ее радости. И, спохватившись, помчалась домой. Где сначала изорвала в клочки, а затем – для верности – сожгла это письмо!

Так счастливо для Алевтины закончилась эта история с последствием ее искреннего, сердечного раскаяния.

Пусть тогда она еще была далеко от веры и Бога. Главное – Бог был близок к ней. И услышал ее. Даже без молитвы. И помог.

А потом, спустя многие годы, постепенно проторилась дорога в храм. Одна за другой выучились молитвы. Пришли воочию первые чудеса. И было настоящее церковное покаяние.

Но, впрочем, это уже совсем другая история…

Взрослые дети

Рассказал я однажды историю про Алевтину одной своей знакомой – Софии, работавшей за свечным ящиком в храме, где какое-то время был прихожанином. И оказалось вдруг, что история имела совершенно неожиданное продолжение.

София вдруг широко распахнула глаза и изумленно воскликнула:

– Так ведь это же почти про меня! То есть совсем про меня. Только без этого чуда с письмом!

И рассказала мне следующее.

Когда-то у нее тоже было двое детей. Только мальчик и девочка. Теперь это уже совсем взрослые люди. Кстати, тоже прихожане этого храма. А тогда оба были чуть старше, чем у Алевтины. Мальчик ходил в четвертый класс, а девочка – в первый.

София тоже была далека от веры. И так же стремилась к совершенной свободе. А родители сдерживали ее изо всех сил. Но однажды, как ни старались, не смогли.

Желая освободиться от постоянной опеки, советов, наставлений и даже помощи, без которой ей, как она понимала, будет необычайно трудно, она решила поменять свою прекрасную, ухоженную, с видом на огромное синее озеро квартиру на однокомнатную в другом городе. В каком – не важно. Главное, чтобы подальше от родителей.

Как они ее уговаривали! Сначала призывали к здравому смыслу. Затем угрожали, что она может лишиться всяческой их поддержки. Под конец разве что на колени перед ней не вставали. Но она – ни в какую.

И не то что без благословения, но даже без разрешения родителей оформила тайком обмен. А пока они отдыхали, точнее, приходили в себя и набирались сил для предстоящих уговоров на даче, за полдня собрала вещи, загрузила их в контейнер. И уехала вместе с детьми.

Только уже с дороги телеграмму родителям дала. «Простите, мол, не обессудьте, но мы уже в пути!»

– Если бы я только тогда знала, – вздохнула и вздрогнула, припоминая то, что было дальше, София, – что, по родительскому благословению, Господь ведет по жизни даже взрослых детей. И нужно стоять на своем только в одном случае: если они, сами живя без веры, не дают жить с Богом другим. А так…

А так было вот что.

Город, в который она переехала, оказался одним из самых неблагополучных и даже опасных по экологической обстановке в стране. С виду – красавец. Огромный, современный, улица в нем – что площадь в другом городе.

А уж площадь – как целый райцентр! Ходить бы по такому – не нарадуешься. Да только много не находишься. Летом в городе – сорок, а то и все сорок пять градусов жары в тени. Но это еще полбеды. Беда в том, что прямо в полутора километрах за городом находились семь крупнейших в Европе химических заводов. Точнее, концернов. Связанных с изготовлением резины, шин, каучука. И когда ветер дул с их стороны, воздух наполнялся нестерпимым запахом гари, жженой резины и еще чем-то таким, отчего сразу перехватывало в горле. На продуваемых с силой, как в аэродинамической трубе, проспектах просто становилось нечем дышать. Некоторые с непривычки теряли сознание. И дома в такую жару нельзя было даже открыть форточку…

Хотя дом, вернее, квартира тоже вроде была ничего. Даже незаметно, что однокомнатная. Потому что кухня в ней оказалась больше зала в ином доме.

Поначалу обрадованная София запланировала разделить ее надвое – благо в ней было два окна – и одну комнату сделать своей. А большую отдать детям. Но вскоре ей стало не до этих планов. Виной всему оказалась дорога сразу перед домом. Точнее – насыщенная до предела мчащимися на полной скорости автомобилями трасса с плохо отрегулированными переходами.

Вся беда была в том, что именно через нее пролегал единственный путь в школу.

А работу (без родителей как возможно было не устраиваться на нее?) София смогла найти только такую, что не всегда могла переводить через дорогу детей. У нее получалось только одно: или туда, или обратно.

Когда выпадало туда, то на работе она была как на иголках. Если обратно, то почти не спала всю ночь. Ведь наутро детям самим нужно было идти в школу через эту кошмарную дорогу. А по рассказам соседей она знала, сколько порой прямо на их глазах там погибло не только беспечных малышей, но и осторожных взрослых людей…

Словом, недолго продержались они в той квартире. И как только выпала возможность, поменяли ее на две комнаты в трехкомнатной квартире в другом районе, где между домом и школой был один тротуар, по которому ездили разве что велосипедисты.

И всё-то теперь было бы ничего, если бы не одно обстоятельство. Хозяйкой третьей комнаты (как старожил, считавшей себя полновластной владычицей всей квартиры) была окончательно спившаяся и безнадежно больная (цирроз печени) пожилая женщина.

По вечерам в коридоре и кухне появлялись грязные, давно не бритые личности. Они вваливались, наверное, из всех подворотен и подвалов города, и тогда начиналось такое, что София вынуждена была уводить детей в дальнюю комнату и плотно затыкать им уши ватой.

А потом наутро чрезвычайно брезгливая, приученная с детства родителями к идеальной чистоте в доме, она убирала битые во время скандалов бутылки, грязные банки из-под консервов и селедочные хвосты со своего стола на кухне, скоблила загаженные до полного безобразия раковины, ванну, унитаз…

Никакие хождения в милицию не помогали. Чем стражи порядка могли напугать страдавшего такой болезнью человека, к тому же инвалида первой группы? Ну разве что попугать немного специальным заведением, где она не увидит ни капли спиртного?

Иногда это помогало. Тогда два-три дня в квартире царили долгожданные тишина и порядок. А затем всё начиналось снова…

«Потерпите немного! – советовали, жалея Софию, соседки по этажу. – Ей уже совсем недолго осталось. Скоро умрет, и тогда – ведь у вас, к счастью, разнополые дети – вся квартира окажется вашей!»

Подслушав однажды такой разговор, хозяйка третьей комнаты подманила к себе скрюченным пальцем Софию и, словно змея, прошипела:

– Смерти моей дожидаеш-шься? Зря! Я так просто одна не уйду! Как только почувствую, что скоро конец, так и знай: открою ночью газ, дож-ждусь, чтобы его побольше вышло, да и чиркну спичкой. Мне-то ведь – ха-ха-ха! – терять уже нечего! Сделаю так, чтобы не то что ваши комнаты, но и полдома на улицу вышшибло! А то, может, и не дожидаясь конца, от боли, если укол не поставят вовремя, так с-сделаю! Какая разница: днем раньш-ше, днем позж-же!»

От страха не столько за себя, сколько за детей София опять перестала спать ночами. То и дело она подходила к двери и часами вслушивалась в тишину: не раздадутся ли шаркающие шаги идущей исполнить задуманное соседки…

Иногда та выходила. С замирающим сердцем София выскальзывала наружу и с облегчением выдыхала, видя, что та всего лишь направляется в туалет.

В конце концов нервы ее не выдержали. И она совершила третий обмен.

О котором стоит сказать только то, что из однокомнатной квартиры на последнем, пятом этаже (в самом пекле, какое только могло быть в том городе), где они оказались и где хозяин второй комнаты, недавно вышедший из тюрьмы мужчина, стал нападать на нее и – самое страшное – на детей, она просто вынуждена была бежать, оставив последний осколок от своей былой прекрасной квартиры – эту комнату, которую и разглядеть толком не успела, – на произвол судьбы.

Куда? Конечно, к родителям! Сначала снова под их неусыпную опеку. Затем, когда они состарились и стали немощны, – уже сама помогая им. Обстирывая, кормя, ухаживая, ставя уколы.

И теперь, после того как они ушли из жизни, – своей запоздало виноватой и благодарной молитвой…

Церковная записка

Была одна из великопостных родительских суббот. Как всегда, в центр храма вынесли канун, перед которым стоял большой стол с целой горой приношений: пакетов с мукой, бутылками подсолнечного масла, кульками с карамелью – да всего сразу и не перечесть.

Ярко горели многочисленные свечи. Мерно позванивало в руках священника кадило. Больше, чем когда-либо, пахло ладаном. Тихо, торжественно, с налетом какой-то таинственной грусти на клиросе пели:

«Покой, Господи, души усопших раб Твоих…»

Каюсь: не доUлжно отвлекаться во время службы. Но тут мне вдруг ясно вспомнилось детство. Родители тогда еще были живы и, даже не верится, намного моложе, чем я теперь…

Слыша время от времени, как священник поминает, доходя до поданной мною записки об упокоении, Георгия и Ирину, я зримо видел их лица, явственно слышал голоса… Вспоминал, как мама ухаживала за мной, когда я болел. Как, отпрашиваясь с работы, водила меня в ателье заказывать новые брюки. Денег у нас в семье много никогда не водилось, и она долго-долго выбирала материю – самую красивую, прочную и… недорогую.

Как папа привозил из командировок новые почтовые марки, каждый раз подробно объясняя, что если я их коллекционирую, то должен знать о каждой новой марке всё, что только смогу найти о ней в школьной и городской детской библиотеках.

«Тогда это будет не пустым занятием, – приговаривал он, – а с большой пользой!»

Если бы он только знал, что благодаря этому совету многие годы спустя, собирая теперь уже дорогие монеты, которым по две тысячи, а то и больше лет, я в сжатые сроки детально изучу историю античности и напишу большие романы и повести о Древней Греции и Древнем Риме… Но всё это будет потом, потом…

А тогда вспоминалось то, что было до этого. Многое вспоминалось. Но самыми яркими были впечатления от общения с родителями во время одного или двух их приездов в пионерский лагерь, где я проводил почти каждое лето.

Теперь это взрослому уму кажется вполне естественным. Привыкший всё время жить с родителями ребенок частенько плачет, скучая, первое время и с особенной радостью встречается с ними вновь. Но тогда-то я этого не понимал. А просто ждал… Ах, как же я ждал их тогда!

Вроде жизнь в лагере была веселой и наполненной различными играми и развлечениями. Бывало, так набегаешься, что едва только положишь голову на подушку – тут же проваливаешься в пропасть без сна. Так нет – узнав из письма, что родители наконец приедут в ближайшее воскресенье, я уже со среды, а то и вторника начинал с нетерпением ждать их. Причем чем дальше, тем острей становилось желание как можно быстрее увидеться с ними.

И вот пролетала среда… Проходил четверг. Одна другой медленней проползали пятница и суббота. И вот наступало долгожданное воскресенье!

Я прекрасно знал, что дорога ко мне в лагерь на машине занимает не меньше трех часов. Поэтому рано ожидать приезда родителей не было никакого смысла. И тем не менее сразу же после завтрака, когда вдруг примолкали звучавшие всё воскресенье из динамика-колокола песни, я останавливался, если шел. Немедленно прекращал игру, если играл. И с замиранием сердца вслушивался.

Но, конечно же, вызывали пока еще не меня.

– Зуева Света, к тебе приехала твоя мама, – раздавался на весь лагерь строгий, как и положено, голос старшей пионервожатой. – Она ожидает тебя на проходной!

– Никонов Вова…

– Валя и Толя Иноземцевы…

Через два-три часа я уже начинал волноваться.

Песни всё чаще прерывались новыми объявлениями. Но вызывали Миш… Вер… Андреев… Наташ… Всех, кроме меня!

Сомнения начинали овладевать мною. И постепенно перерастали в самое настоящее отчаяние. Я уже не шел по засыпанным мелко толченным красным гранитом дорожкам. Не играл даже в самые любимые игры. (И совсем не потому, что уже почти не с кем было играть.) А просто, изнывая от нетерпения, сидел на терраске ярко раскрашенного деревянного домика, мучительно размышляя.

Может, я что неправильно понял в письме? «Нет!» – перечитав его, наверное, в десятый раз, слегка успокаивался я. Знакомо-мягким маминым почерком в нем было указано именно это воскресенье!

А потом волнения вспыхивали с новой силой. А что, если папе не дал машину начальник? или она сломалась в дороге? Но я тут же вспоминал, что мой папа – сам начальник. И его водитель – лучший шофер в городе!

«А может, они просто забыли, что собирались приехать сегодня? – вкралась лукавая мысль. Но я даже замахал на нее руками: – Нет-нет, всё, что угодно, только не это: такого не может быть никогда!!!»

Так проходили растянутые в часы минуты.

И вот наконец, когда все надежды, казалось, окончательно были потеряны, из динамика раздавалось: