Начало и Конец Тайвасти. Терпение - это оружие

Глава 3

Над городом Дюловк, словно каменный страж, возвышалась Твердыня — монументальная цитадель власти, чьи четыре угловые башни впивались в небо, а редкие, похожие на бойницы окна смотрели на мир с немым презрением. В её стенах, толстых и непроницаемых для посторонних ушей, решались судьбы целой страны. Сегодня в кабинете покойного лорда Арата воздух был густым, как в склепе. Хотя тело Арата нашли два дня назад, огласить скорбную весть и ударить в колокола решили лишь сегодня утром. Всего два дня прошло с его кончины, а его кресло уже стало образом, вокруг которой шла тихая война.

У массивного дубового стола, вцепившись пальцами в полированную столешницу, стоял Джим, советник покойного. Мужчина средних лет с волевым квадратным лицом, пронизывающим взглядом и щетиной — тенью вчерашнего бритья. Напротив, в кресле, сидел Макс — глава самого влиятельного семейства в ПР, магистр и временный правитель. Время оставило на нём свой отпечаток: чуть вытянутый овал лица, густые брови, нависающие над большими, усталыми глазами, исчерченными сетью морщин, и короткие седые волосы, отступающие у висков. Его плечи были сгорблены под невидимым грузом.

«ПР? — Джим разорвал молчание. — Что вообще значит «Правильная Республика» сейчас? Уже поступают вести, что своровцы обнаглели настолько, что грабят деревни у нас под носом. Без лорда, без действующей фигуры у руля, эти шакалы — лишь цветочки. Скоро появятся рыбы и покрупнее, которые откусят себе куски посолиднее, и мы не сможем даже пикнуть».

«Не учи меня основам государства, Джим! — Макс с силой поставил кубок с напитком, и несколько капель тёмной жидкости брызнули на его пальцы, оставив липкие пятна. — Я в их идеалы вкладывал гораздо больше тебя».

«Только вот за эти потраченные года твои итоги кажутся весьма скромными, — парировал Джим. — Республика трещит по швам, пока ты просиживаешь здесь штаны».

«Джим, ты меня знаешь, за мной готовы идти люди, доверие которых я оправдывал не раз».

«Вот, да! Ты оправдывал, а твой бестолковый сынишка не годится никуда!»

Послышался стук в дверь, на что Макс отреагировал раздражённо: «Не сейчас!»

«Джим, Джим… — Макс вздохнул. — Ты подумай, парень ведь податливый. Всего лишь нужно наставлять его в правильное русло, а дальше он ведь смышлёный и всё обязательно схватит на лету».

«Ты случайно не преувеличиваешь умения своего засранца? — Джим язвительно усмехнулся. — На лету он схватывает только монеты из твоего кошелька на очередную выпивку!»

«А ты сам подумай: кто-то согласится выставлять свою кандидатуру после внезапной кончины Арата? Все боятся за свою шкуру, а страх перевесит любую жажду власти».

«Именно поэтому Мондо — наш единственный шанс, Макс, — голос Джима стал стальным и убедительным. — Ты — самый уважаемый магистр, а он — твой кровный наследник и протеже покойного Арата. Это единственное имя, которое люди примут без вопросов. Любой другой кандидат будет смотреться как выскочка или узурпатор. За ним будет знамя. А я буду тем, кто его держит. Ты же не хочешь, чтобы твоего мальчика растоптала толпа или, что хуже, сожрала Свора или Вольф в своих интересах?»

Макс было хотел возразить, но не нашёл ни одного слова.

«Он — твой сын. Продолжение своего великого отца. И идеологическое наследие Арата, — продолжает бывший советник, не отводя взгляд. — Народ увидит в нём знакомую фигуру, преемственность. А мы с тобой будем его направлять. Я стану его регентом, а ты — советником. Мы будем править, а он... он станет тем знаменем, которое объединит людей в это смутное время. Это единственный способ сохранить страну».

Макс молчал, глядя в стол, уставившись на крошечную трещину на полированной столешнице — мелкую и почти невидимую. Голос Джима гудел у него в голове, не замолкая. Он видел перед собой не политический расчёт, а испуганное лицо сына, каким Мондо был в детстве после первой серьёзной ссоры.

«Это единственный выбор, правильный выбор», — мысленно согласился он, чувствуя груз вины и безысходности. Он стал слегка кивать, прокручивая у себя в голове слова Джима и бескомпромиссно соглашаясь с ними.

В этот момент дверь приоткрылась, и на пороге показался сам Мондо. Юноша с изнеженными чертами лица, одетый в простой и помятый камзол. Его взгляд, обычно наглый, сейчас беспокойно бегал по комнате.

Джим посмотрел сначала на Мондо, а потом на Макса. «Если он сегодня же не выставит свою кандидатуру, то пеняй на себя!» — упрямо проговорил он. На его лице играла непривычная, торжествующая улыбка. Напоследок, перед уходом, он мрачным взором окинул проходящего мимо Мондо, который всё равно отводил от него взгляд. Дверь закрылась.

Неловкое молчание. Макс пристально смотрел на Мондо, а тот лишь пытался безуспешно отводить взгляд.

«Ну, иди же сюда, — сказал Макс своему отпрыску, жестом указывая на стул. — Садись».

Мондо нехотя поплёлся и опустился на край стула, слегка припустив голову.

«Ты слышал Джима. Если ты не будешь выдвинут в лорды на ближайших смотрах, то ты уже никогда не сможешь заниматься своим любимым тунеядством. По крайней мере, я не позволю».

«Батя, ну чё ты? — в голосе Мондо слышались нотки паники. — Почему именно я, а не какой-нибудь Фред или ты? Но не я, нет!»

«Конечно, ты уже и забыл о долге… Нет, мне надоело тебе говорить то же самое годами, — Макс поднялся, и Мондо заметил, как слегка трясутся его пальцы. — Выбирай. Ты становишься лордом и принимаешь ту ответственность, которую от тебя ждут... либо не будешь получать от меня ни копейки и будешь выживать без моего имени и поддержки! Игорь Иванович!» — вдруг крикнул он, и голос его на мгновение сорвался.

«Не, батя, пожалуйста, — Мондо умоляюще сложил руки. — Давай по-хорошему? Я исправлюсь!»

«Я раньше пробовал по-доброму, а теперь ты не оставил мне выбора, — будто через силу ответил Макс, чувствуя, как в висках нарастает давящая боль, а за грудиной зашевелился холодный, неприятный ком. — Игорь, сюда!»

Дверь открылась, и в комнату вошёл мужчина в возрасте со слегка вытянутым лицом, большими глазами и аккуратно подстриженными усами. Это был Игорь Иванович, секретарь. Он, не торопясь, подошёл к столу.

«Это тот самый момент, Мондо, когда я уже буду непреклонен, — твёрдо сказал Макс, глядя на сына, вцепившись руками в своё кресло. — Подписывай».

Для Мондо по-настоящему настал момент безысходности. Он посмотрел на отца, потом на секретаря, надеясь на спасение, но всё было тщетно.

Игорь Иванович достал из портфеля документ и положил его на стол перед Мондо.

«Вот ваши документы, — тихо проговорил он, с небольшой паузой уставившись на Мондо. — Всё уже подготовлено. Осталось лишь ваша подпись».

Мондо смотрел на бумагу, на зловещую надпись «Заявление на выдвижение на должность лорда Правильной Республики». Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный стон. По его щекам медленно покатились слёзы. Он взял перо дрожащей рукой, начав водить им по бумаге. Сухой скрип пера прозвучал невыносимо громко. Закусив губу, почти не глядя, Мондо поставил свою подпись. Перед глазами у него плясало расплывшееся влажное пятно от его же собственной слезы.

Подписав документ, он резко спрыгнул со стула и, не глядя ни на кого, бросился к выходу.

«Дело сделано», — констатировал Игорь Иванович, поняв, что произошла точка невозврата.

«Да уж, но какой ценой?» — риторически произнёс с выдохом магистр, протирая вспотевший лоб.

«Несмотря на то, что мальчик сейчас и отнекивается, ему многое предстоит. Ваш долг — направить его на правильный путь. Не забывайте, я всегда к вашим услугам».

Вдруг двери с силой распахнулись, и в проёме появился Мондо, его лицо было искажено ненавистью и горем.

«Я тебя ненавижу! Чтоб ты сдох!» — пронзительно крикнул он на всю комнату и исчез, громко хлопнув дверью.

Дверь захлопнулась, отрезав эхо детского крика. В кабинете повисла тишина, густая, звенящая, как после взрыва. Макс не двигался. Его взгляд медленно скользнул с двери на документ, лежащий перед Игорем. На аккуратный росчерк. На единственное пятно — смазанное, высыхающее пятно от слезы. Он потянулся к нему дрожащей рукой… Слова сына впились в него, словно маленькие, но длинные и острые иглы, но он не желал показывать этого. Он жестом отослал секретаря, и тот стал молча отдаляться. Макс взял документ и увидел на нём следы слёз сына, ещё не успевшие просохнуть, и бессильно попытался стереть их пальцем. И тут в груди что-то оборвалось: в груди вспыхнула острая боль, резкая и обжигающая, нараставшая с каждым ударом сердца. Дышать стало невыносимо: воздух стал густым и удушающим. Он попытался справиться с приступом: потянулся к стакану с водой, но рука не послушалась, и он с тяжёлым стуком рухнул на пол.

«Иго… Врача…» — успел вымолвить Макс, прежде чем сознание покинуло его.

Игорь Иванович, не успевший далеко отойти, услышал звук падения и мгновенно вернулся. Увидев тело магистра на полу, и документ, выпавший из его руки, он на мгновение застыл в ужасе, но тут же, резко развернувшись, бросился в коридор.

«Лекаря! Сюда, живо!» — его крик эхом разнёсся по каменным сводам Твердыни.

Глава 4

Эхо детского крика, искажённого яростью и обидой, пронеслось по каменным сводам, теряясь в лабиринте коридоров. Фредерик Джимович, маршал Пээровской гвардии, замер на месте, отбросив в сторону свиток с планами патрулирования. Сердце под начищенными латами учащённо забилось, когда он узнал голос — Мондо. И звучал он со стороны покоев магистра Макса.

По приказу отца Фред лично отвечал за безопасность на этом участке Твердыни — старик Бенович не выносил, когда у его дверей торчала стража, словно он был уже немощным инвалидом.

Фред бросил взгляд в сторону покоев, пытаясь уловить детали, и бросился на звук. Блестящие застёжки его парадной кирасы звенели о стены в узких поворотах. Из-за угла показалась знакомая, статная фигура.

«Папа? Что случилось?» — Фред едва не врезался в отца, выходившего из того самого коридора.

Джим остановился. На его лице не было ни тревоги, ни растерянности — лишь привычная, тяжёлая усталость, смешанная с чем-то вроде мрачного удовлетворения.

«А ты как думаешь? Наконец-то Максончик проявил характер. Давно пора!» — его голос звучал ровно, но в нём слышались стальные нотки.

«Погоди-ка… То есть дядя Макс выдвинул своего сына? Так вот оно что! Почему ты так торопишься? — Фред не мог скрыть возмущения. Идеалы требовали уважения к умершему, а не спешки с заменой. — Мы ведь даже не успели нормально проститься со старым лордом, а ты уже ищешь нового?»

Джим после слов сына резко переменился в лице. Довольная ухмылка исчезла, сменившись каменной маской советника.

«Фредерик, сколько раз тебе можно объяснять, что не всегда получается поступать так, как нам этого хочется, а так, как этого требует ситуация. Ты ради этого в гвардии — набираешься опыта, а всё в этой жизни на опыте строится», — он говорил, словно отчитывая нерадивого подчинённого.

«Но как я буду набираться твоего опыта, днями и ночами просиживая подле Твердыни?» — Фред не сдавался, чувствуя, как знакомый ком негодования подкатывает к горлу.

Он тяжело вздохнул и, не в силах даже шевельнуть языком, замолчал. Чтобы не встретиться с ледяным взглядом отца, начал смотреть по сторонам. И тут заметил движение — из дальнего конца коридора, ведущего к кабинету Макса, показались люди. Сначала двое, потом пятеро. Слуги, секретари, какие-то чиновники. Они перешёптывались, жестикулировали, их лица были бледны от любопытства и страха.

«Папа, смотри!» — Фред указал рукой, и тон его голоса мгновенно сменился на командирский.

Джим обернулся, и на его лбу на мгновение собрались складки. Он кивнул, и они вместе двинулись навстречу растущей толпе. Чем ближе подходили, тем отчётливей ловили обрывки фраз: «Выживет ли?», «Ожидаемое от такого-то сына!», «Из-за чего он так?». Воздух был густ от низкого гула пересудов.

«Народ, дорогу! — Фред, опережая отца, вклинился в толпу, действуя стальным плечом и локтями не как юнец, а как человек, привыкший командовать. — Дайте же пройти! Маршал гвардии!»

Люди расступались неохотно, заворожённые зрелищем возможной смерти властителя. Пробившись вперёд, Фред увидел сцену: магистр Макс полусидел на полу, прислонившись к ножке стула, его лицо было землистым, а губы синими. Рядом на корточках застыл Игорь Иванович, его губы едва шевелились, будто отсчитывая каждую секунду. У края толпы, вдалеке, неуклюже толкался старый лекарь — запыхавшийся, с покрасневшим лицом, он безуспешно пытался протиснуться сквозь стену зевак, трясущимися руками прижимая к себе лечебный короб.

«Пропустите лекаря! Немедленно! — голос Фреда, громовой и не допускающий возражений, заставил вздрогнуть даже самых любопытных. Он шагнул вперёд, взял пожилого за локоть и буквально протащил его сквозь последний ряд людей к магистру. — Вам никто не помешает. Игорь Иванович, что случилось?»

«Спасибо, маршал, — выдохнул лекарь, уже роясь в коробе. — В такие моменты каждая минута на счету!»

Пока лекарь хлопотал вокруг Макса, тот вяло приоткрыл глаза. Взгляд его был мутным, но он узнал Фреда сразу по светлым волосам и блестящим доспехам.

«Вы пришли все на меня посмотреть? — хрипло произнёс Макс, пытаясь сделать вид, что всё под контролем. — Вы удостоили меня слишком большой чести. Я ещё в силах…» — он попытался подняться, схватившись за стул, но рука предательски задрожала и соскользнула.

«Не стоит напрягаться, магистр, — Фред, не раздумывая, опустился на одно колено рядом с ним, подставив своё плечо в качестве опоры. — Не переусердствуйте и дайте лекарю сделать свою работу».

Макс, кажется, хотел возразить, но физическая слабость была сильнее. Он опёрся на Фреда, и юный маршал почувствовал, как то тело, которое всегда казалось таким монолитным, сейчас было удивительно лёгким и хрупким.

«Освобождай людей. Пусть они возвращаются к своим обязанностям. Всё хорошо», — прошептал Макс ему прямо в ухо, едва дыша.

«Будет сделано», — твёрдо ответил Фред, услышав прямой приказ, и поднялся. Он обернулся к толпе, и в его осанке, во взгляде не осталось и тени юношеской неуверенности.

«Инцидент исчерпан. Магистру нужен покой. Разойдись! Немедленно!» — Его голос не дрогнул. Он не просил — он требовал. И люди, подчиняясь авторитету формы и инстинкту толпы, стали рассеиваться, унося с собой обрывки сплетен.

Когда коридор опустел, Фред почувствовал, как адреналин отступает, оставляя после себя пустоту и ледяной ком в животе. Он увидел отца. Джим стоял в стороне, наблюдая, и на его лице читалось странное сочетание: одобрение, гордость и… что-то ещё, чего Фред не мог понять.

Понимая, что теперь всё зависит от лекаря, Фред отдалился к отцу, зайдя за порог. Джим бегло взглянул на Макса, и его пронзительный взгляд на миг задержался на едва заметном, но ритмичном движении груди магистра. Только тогда он сделал протяжный, сдержанный выдох, и его лицо вновь обрело привычную непроницаемость. Затем он обратил внимание на сына — на его обеспокоенное, встревоженное лицо.

«Видишь, что ты натворил! — вырвалось у Фреда, когда они остались одни. Гнев и ужас от того, что он только что видел, наконец нашли выход. — Ну и скажи мне, оно того стоило? Из-за твоей спешки, из-за твоих интриг дядя Макс чуть не умер!»

Джим сперва лишь отвел взгляд, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то, похожее на озабоченность или даже усталую вину. Но миг спустя его лицо вновь стало непроницаемым, а голос — холодным и острым.

«Конечно, давай, пеняй всё на отца, — он фыркнул, и в этом звуке было больше горечи, чем сарказма. — Я тебя всему учил, возможности давал, а ты… ты так и остался мальчишкой, который верит в сказки о справедливости, написанные на бумаге».

«Я не всё…» — начал было Фред, но слова застряли.

Он хотел кричать, спорить, но перед ним стоял не просто отец. Стоял Джим — человек, который знал устройство этого мира лучше, чем кто-либо. Человек, чьи решения, какими бы жёсткими они ни были, до сих пор удерживали ПР на плаву.

Фред сосредоточенно смотрел на отца, приняв строевую стойку и не делая лишних движений.

«Послушай, — Джим перешёл на другой тон, более спокойный, почти отеческий. Он положил тяжёлую руку на плечо сына, разряжая его зажатую позу. — Ты же слышал, что этот мерзавец Мондо довёл его до приступа. Хотя Макс впервые просто заставил этого тунеядца сделать что-то стоящее в его жизни, как тот в ответ желает ему смерти. Но даже такое Макс выдержит. Я это наверняка знаю. Он сильнее, чем кажется».

Фред, остановив взгляд на руку отца, всё ещё лежащую у него на плече, хотел возразить, что никакое «стоящее дело» не стоит жизни отца, но… он не мог найти слов, чтобы им противостоять. Его идеализм, такой громкий на плацу перед солдатами, здесь, перед лицом отцовского всезнающего спокойствия, оказался немым. Что он понимал во всём этом? Политика. Та самая сфера, в которой он, Фред, чувствовал себя как слепой щенок. Он командовал людьми, ловил бандитов, защищал слабых — это было ясно и понятно. А вот эти холодные расчёты, где жизнь одного человека взвешивалась на весах с судьбой миллионов… Здесь он доверял отцу. Доверял, даже когда не понимал.

«Да, ты прав… — наконец выдавил он. — Извини, папа. Но я думаю, что тебе всё равно нужно будет поговорить с Мондо».

«Правильно думаешь, — Джим подошёл почти впритык, похлопал его по плечу — жест одновременно и ободряющий, и демонстрирующий, кто здесь главный. — Иди, занимайся своими делами. А я… я уж этот лодырь только попадётся мне на глаза».

Он удалился тяжёлой, уверенной походкой, а Фред смотрел ему вслед. Его пальцы впивались в металлическую броню так, что суставы побелели. Плечи, которые минуту назад несли на себе груз всей армии, по-детски поникли. В глазах юного маршал смешались облегчение от того, что кризис миновал, глубокая благодарность к отцу и томительное, щемящее чувство, будто что-то важное внутри него только что надломилось.

Он развернулся и медленно, почти волоча ноги, пошёл в тренировочный корпус. Может, там, в звоне стали и физической усталости, он снова найдёт ту простую, чёткую ясность, в которой так нуждалась его душа. Ясность, где есть только долг, честь и защита тех, кто слабее. Всё остальное... всё остальное он оставил на усмотрение отца.

Глава 5

Солнце сегодня светило особенно ярко. Погода была безоблачной, и благодаря этому карта села буквально сияла в руках Фарка. Люди, мимо которых он проходил, либо старались не смотреть на него, либо, наоборот, пожирали взглядом его необычную внешность. Но Фарку было всё равно на прохожих — его целью было лишь добраться до места назначения. Вскоре, сверившись с картой, он убедился, что пришёл куда нужно. Перед странником стояло полуразрушенное здание, которое местные называли «кормушкой». В воздухе витал тяжёлый запах — смесь влажной штукатурки и кислой тряпки. Угол здания украшала старая, почти отвалившаяся надпись: «Жителям деревни от кандидата в Лорды Фируза». Она красовалась в тени, будто стыдясь своего потёртого вида.

Фарк начал осматривать здание в поисках зацепки. Спустя пару минут скитаний он обнаружил небольшую перекосившуюся пристройку из полупрогнивших досок, покрытую солевыми разводами, где вместо обычной двери на гвозде висела ободранная ткань.

«Скорее всего, это оно», — решил Фарк и направился к пристройке.

Чем ближе он подходил, тем отчётливее становились странные звуки, а воздух сменился. К общей вони добавился тяжёлый, животный запах немытого тела и гниющих остатков. Из-за ткани доносилось громкое, влажное чавканье, прерываемое причмокиванием. Фарк на мгновение задумался, запустил руку во внутренний карман накидки, мельком проверил складку у пояса, где угадывалось что-то твёрдое и привычное, переложил этот предмет в другой карман, убедившись, что он лежит свободно, и затем постучал по одной из досок. Звуки чавканья сразу же прекратились. В целях предосторожности Фарк сделал несколько шагов назад и принял слегка необычную позу — развернув корпус и держа правую руку у поясницы.

«Кто бы там ни был, я не желаю тебе зла», — крикнул Фарк наугад в сторону пристройки и принял уверенную стойку.

Вдруг послышался громкий удар о землю, а затем… громкий крик! От этого крика задрожали доски пристройки, а Фарк лишь сделал недоумевающее лицо.

«Ты же Корк, верно?» — спросил он, настаивая на своём.

Фарк увидел, как ткань у входа зашевелилась, и из неё постепенно выплыла настоящая гора мяса и костей — мужчина двухметрового роста, необъятной ширины, с лицом, напоминавшим грубо вырубленный прямоугольник. Его зубы, редкие и потемневшие, торчали словно затупленные клыки. Абсолютно лысая голова была покрыта буграми и вмятинами, словно её не раз колотили чем-то тяжёлым. Его силуэт, от плеч до ног, был вырублен из податливой мощи — мышцы вздувались под кожей такими буграми, что могли бы напугать не только мальчишку, но и бывалого рубаку.

«Здрасьте», — протяжно ответил великан.

Фарк принял более дружелюбную позу и стал аккуратно подходить к громиле. В ответ Корк лишь удивлённо смотрел на незнакомца, ожидая его дальнейших действий. Приблизившись на оптимальное расстояние, Фарк протянул амбалу небольшой подарок в знак добрых намерений. «Вот. Возьми это», — спокойно сказал он, не повышая тон.

«Мне… Подарок?» — удивлённо произнёс великан и начал более внимательно разглядывать незнакомца.

Перед ним стоял маленький, будто сошедший с другой картинки, человечек. Его плащ был запачкан пылью дорог, но сложен и застёгнут с такой точностью, от которой у Корка сжалось в груди. Лицо — не мягкое, а будто вырезанное из жёсткого дерева, с глазами, которые смотрели не на него, а сквозь него. Внешность его была приятной и ухоженной, общий вид — располагающим. Корк, сделав незаметный наклон в его сторону, уловил запах и удивился: он не был похож ни на что знакомое. Амбал оказался в замешательстве. Помедлив и недоверчиво сопя, громила всё же кивнул, согласившись принять дар от коротышки. Он явно растерялся, но, отбросив сомнения, принялся внимательно разглядывать подношение.

Это был красивый пряничный человечек с нарисованной непонятным материалом физиономией и прочими атрибутами. Фарк держал подарок так, что его рука была неподвижна. Его взгляд, неотрывный и тяжёлый, был прикован не к прянику, а к лицу Корка, считывая каждую мельчайшую мускульную дрожь.

Корк взял пряник. Он был тёплым от ладони Фарка. Громила сунул его в рот целиком, полностью разместив на языке, и в тот же миг раздавил на множество крошечных частей, которые рассыпались по всей полости рта.

Великан замер на месте. Его мимика застыла в удивлении: глаза не смыкались, уставившись вдаль, могучие плечи наконец расслабились и опустились. Язык, не доверяя такому подарку, продолжал пробовать его. Сначала — хруст глазури, как тонкого льда. Потом — волна. Не просто сладость. Это был вкус детства, которого у него не было. Вкус безопасности, спокойствия и заботы. Имбирь приятно щипал язык, мёд нежно обволакивал горло, корица дополняла симфонию, оставляя незабываемое послевкусие.

Слёзы, густые и солёные, сами потекли из его глаз, смешиваясь со сладостью на губах. Он не плакал. Это плакало что-то внутри него, проснувшееся от долгой спячки.

«Я нравится!» — выдохнул с трудом громила от нахлынувших вкусовых ощущений, которых, по всей видимости, никогда раньше не испытывал. В ответ на лице Фарка появилась едва заметная улыбка.

«Тебе понравилось? Я очень рад. Ну что же, Корк… Ходят слухи о твоих неудачах, о тех невзгодах, с которыми ты сталкивался, и, как я вижу, сейчас у тебя незавидное положение… Даже слышал, как тебя убрали с недавней работы», — рассуждал Фарк.