Привет из далекой галактики, или Кудилия в тисках отчаяния

Но вот наш поезд благополучно перевалил через Кавказский хребет и, спустившись в долину, въехал в Тбилиси. Что я могу рассказать об этом городе? Мы гостили там у папиной бабушки Астхик. В переводе Астхих означает звездочка – красивое имя. Я плохо запомнила ее саму, почему-то больше помню ее тесноватое жилище и взбитые пуховики с подушками, на которых мы по ночам маялись от жары. Бабушка очень нам обрадовалась и первым делом принялась показывать папины похвальные грамоты из школы – гордилась.

Я видела ее всего один раз и знаю о ее жизни очень мало, но все же попытаюсь коротко рассказать о том, что слышала от папы и Нелли, которая много интересного поведала о нашей родне, чего папа не знал, забыл или не хотел вспоминать. Память, как оказалось, весьма причудливо фиксирует прошлое. Я поняла это, расспрашивая родственников об одних и тех же событиях и временах. У каждого из них получалась своя картина жизни, своя отдельная история, и вместе они далеко не всегда стыковались.

Так вот, Астхик родилась в Эрзруме, в той части Армении, которая сейчас в Турции, а до революции входила в состав Российской империи, в том самом, о котором писал Пушкин в «Путешествии в Арзрум». Она вышла замуж и родила десятерых детей. После всех перипетий начала двадцатого века в живых у нее осталась одна дочь, ставшая впоследствии моей бабушкой, остальные дети умерли от болезней и прочих несчастий. Потеряв почти всех своих детей, Астхик решила, что, пока есть силы, будет помогать растить детей тем своим родственникам, которым особенно тяжело, и постарается вырастить столько детей, сколько сама потеряла. Она отправилась к родне, живущей по разным деревням, и одного за другим брала к себе детишек из самых бедных семей, как могла растила их, кормила и воспитывала.

Тут я должна сделать отступление и вспомнить один из традиционных папиных рассказов, которые мы, родственники, давно выучили наизусть. Рассказ такой. Сидит как-то он у себя дома в Тбилиси, читает книжку. А дело было вскоре после окончания войны, и был он, соответственно, мальчишкой лет пятнадцати. Я должна пояснить, что к бабушке в Тбилиси папу отправили из Еревана примерно в сорок третьем году. Так сложились семейные обстоятельства, да и жилось в Тбилиси чуть легче. И вот сидит он, читает книгу и вдруг слышит за окном странный звон, будто побрякивает и позвякивает рядом что-то металлическое. Сначала папа решил, что это бредет по улице и гремит колокольчиком какая-то неизвестная коза. Ему стало любопытно, он выглянул поглядеть на эту гипотетическую козу, но увидел, что никакой козы нет, а вместо нее по узкому крутому переулку имени Чехова, что в Авлабаре, поднимается увешанный орденами и медалями Ашот, а его многочисленные награды издают тот самый металлический звон, который так заинтриговал папу. Ашот был одним из тех детей, кого Астхик привезла из деревни маленьким мальчиком. Он жил у нее, учился в школе, а после ее окончания сразу попал на Финскую войну. В тридцать девятом году его отправили на фронт, и он из теплого Тбилиси попал в стужу и снега Зимней войны. Потом, уже пройдя всю Великую Отечественную, Ашот говорил, что именно то время и та война были для него самыми страшными. Он прошел две войны, не раз горел в танке и за свои подвиги получил кучу наград, тех самых, что звенели у него груди, сбивая с толку папу. За взятие Кенигсберга Ашот был награжден звездой Героя Советского Союза. Уже после войны он окончил Академию бронетанковых войск и дослужился потом до генерала. Такая вот история. Про Ашота еще много можно рассказывать, но он и сам написал о себе интересную книгу.

Я немного знакома с одной из его дочерей, Ириной. Как-то мы повстречались с ней в Ереване на одном семейном мероприятии, и после его окончания она предложила подбросить меня на машине до центра. Я согласилась и вскоре получила некое отдаленное представление о том, каким мог быть на поле боя ее батюшка. Потому что гены, как известно, пальцем не раздавишь. Хотя Ашот и растил ее как нежную фиалку, точнее, пытался, и она даже окончила музыкальное училище, но наследственность не обманешь. В результате Ирина стала врачом и всю жизнь проработала в военных авиационных частях. Так вот, сели мы с ней в ее винтажный БМВ с механической коробкой передач – автомат она, как мне потом объяснили, в принципе не признает. Ирина от души вдавила педаль газа, и мы понеслись по довольно-таки узким и плотно заполненными транспортом улицам Еревана. Что можно сказать? Формула-1 отдыхает, нервно куря в сторонке. Наше гордое авто неслось, все набирая скорость и решительно распихивая соседние автомобили. Со всех сторон возмущенно сигналили, я ойкала, а Ирина невозмутимо давила на газ. Так и летели: окна настежь, жара за сорок, звон в ушах. Когда мы застревали в пробке, Ирина по пояс высовывалась из окна и принималась азартно и с видимым удовольствием ругаться с водителями соседних авто, и те под ее натиском неизменно отступали. Потом я спросила у родственников – это она всегда так? Те сокрушенно подтвердили: «Увы-увы, иначе не умеет». Тут я и вспомнила Ашота и почти что наяву увидела, как он на своем танке идет в атаку.

Про других воспитанников Астхик я знаю мало, они не сделали такой блестящей карьеры, но все, что называется, вышли в люди и никогда свою названую мать не забывали.