- -
- 100%
- +
- Я догадалась, брат Илларион. А правда, в эти месяцы я была не в себе?
- Правда. Нынче мы во владении иных истин.
- Дедушка, то, о чём мы думали, видимо свершается?
- Всё, что я предсказывал, ныне обыденность. Глянь, что за окном?
- Синее море, облака, чайки. Ветхие здания...
- Это обман зрения. Внутри комнаты – ты в земной правде. Приоткроешь створки – попадешь в тридцатые годы прошлого века. В зазеркалье нет будущего. Везде тропинки прошлого. Мне захотелось укрыться в недалёком прошлом. Так спокойнее. Твоему сознанию надо привыкнуть. А душе такое не впервой. Душа тебе подскажет.
- Если это так, то мы можем гулять и видеть людей прошлых времён?
- Видеть и слышать. Но не общаться. Они нас не видят. Они вроде голограммы. Но остерегайся. Следы зла повсюду. Старайся не потревожить царство теней. Это первая ступень зазеркалья. Будут и более отдалённые времена в твоём путешествии, будешь и общаться, и действовать совместно с ними. Но это потом. Письмо, которое я дал тебе, передала Айку?
- Положила в карман его куртки. Что-то тревожит вас?
- Славный он малый. Внимал твоему слову, не открыл конверт.
- Что там?
- Путь ваших судеб. Сейчас не время. Пусть будет тайной и для тебя.
- Вы сказали, он спас меня?
- Да, ангел наш. Видать, сработал инстинкт у его матери. Почуяла беду, да и вместе с сыном помчалась по твоим следам. А ты не помнишь, как попала в ловушку? Тебя в монастыре разве не предупредили?
- Помню, шла по следам лисичек. Уже неподалёку от монастыря захотелось отдышаться. Полезла в пещеру, где ветра не было. Странно, но казалось, что чем дальше в пещеру, тем теплее и теплее. И я шла и шла. Дальше не помню.
- Бедное дитя. На тропах вокруг монастыря повсюду ловушки.
- Я не помню. О ловушках ничего не говорили.
- Дурман – тот сон, что тебя сморил, торжество зла. Наше тело порой бессильно пред настигающим злом.
---
Как только Айк вышел из душа, мать позвала на кухню завтракать. Он был задумчив и хмур. Присел за стол к сестрёнкам, но отрешённо глядел в окно.
- Всё думаешь о ней? – спросила мать.
- Мама, странное дело. Когда уходили те незнакомцы, я заметил, как торжествующе друг на друга поглядывают, улыбаются, мерзко так… – Мать побледнела.
- Сынок, куда Анабелла могла пойти?
- К лесу, там тропинка к развалинам, где монастырь был. Может туда пошла? Но что там, в этих развалинах?
- Не знаю. Но ей явно грозит опасность. Вряд ли она дошла до туда. Надо Арсению позвонить.
- Что за Арсений? Почему не знаю?
- Не надо бы тебе знать о нём. Монах из монастыря. На пути туда пропала мама Анабеллы. Потом твой отец. Сейчас Анабелла... Сынок, ешь скорее. Пойдём по следам.
- Ты раньше о монастыре не говорила. Там, сколько я знаю, одни заросшие развалины. Анабелла сказала, что мне лучше надо узнать тебя. Мама, нет аппетита. Пойдём, поищем. А сестрёнку куда?
- Я с вами пойду. Можно? Пожалуйста. Хочу увидеть ту девушку.
- Ты останешься у бабушки. Слушайся её. Мы поздно вернемся.
Дойдя до чащи, они продолжили путь по тропинке. Мать шла сзади. Вдруг она беспокойно спросила:
- А ты взял оружие?
- Взял папин пистолет. Проверил, заряжен. Думаешь, пригодится?
- Дай Боже, чтобы не пригодилось.
- Мама, почему такое должно была случиться с нами? Разве мы не на стороне закона? Есть же милиция, прокуратура. Давай сообщим им?
- Постой. Обернись. Ты пока не понимаешь, с чем мы имеем дело.
Айк обернулся. Увидев тревогу и бездонный страх в глазах матери, Айк почему-то успокоился.
- Прости. Я правда не понимаю. Обещай, когда вернемся, то расскажешь обо всем подробно.
- Обещаю. Это будет долгий разговор. Сейчас надо спешить. Девочка в опасности. Об остальном потом.
Больше часа они шли по непроторенной тропинке, утопая в снегу по колено, иногда останавливались передохнуть и перевести дыхание. Наконец на окутанной туманом вершине показался силуэт монастырских развалин. Уже на подходе Айк не вытерпел.
- Мама, здесь же ни одной живой души. Кто нас туда пустит-не пустит?
- Это мужской монастырь. Для непосвященных там одни развалины. Но ты мой сын. Когда будешь рядом, появятся врата. Постучишь, попросишь отца Арсения. А я... Её слова прервало тявканье лисичек из-за сугроба. Айк достал отцовский пистолет.
- Не смей! Спрячь оружие. Они друзья, не навредят.
Удивлённый Айк спрятал пистолет.
- Какие ещё друзья, мама? Это лесное зверьё. Ты не боишься?
- Обещала всё рассказать потом, и расскажу. Они зовут нас.
- Ты соображаешь, что говоришь? Они ещё и зовут?
- Деточка, будешь перечить матери – прогоню. Они уходят. Не бойся, иди за ними. Я устала, отдышусь и догоню.
Ошарашенный от материнских слов, не вдаваясь в раздумья, он по сугробам побежал за лисичками. Иногда оглядывался, и, видя, что мать идёт следом, продолжал бежать. Вскоре лисички собрались перед впадиной в горе, повыли и разбежались. Айк с бьющимся сердцем подошёл к гроту, огляделся, ничего не заметил и стал дожидаться матери. Мать пришла, устало села на краю грота. Спросила машинально:
- Лисички ушли?
- Крутились вот здесь, у входа, потом ушли.
- Ты не заглядывал? Что там внутри?
- Там темень. Фонарик надо. Спичек не ношу, как назло.
- Сынок, всегда, когда идёшь в лес, прихвати спички и горючее. Вот спички и керосин в бутылке. Сломай вон ту сухую ветку, обмотай конец моим платком, полей керосином и зажги.
Всё больше удивляясь, Айк сделал всё, как велела мать, и, освещая путь факелом, зашёл внутрь. Мать шла за ним, одной рукой ухватившись за его куртку, а в другой руке на уровне лица держала пакетик и всё время шептала что-то вроде молитвы или заговора, чего Айк не мог понять.
- Мама, там в глубине какая-то музыка…
- Стой, не ходи дальше. Дай мне факел, сам возвращайся. Иди, найди Арсения. Это не музыка, сынок. Здесь ловушка.
- Мама, прости, но как же я оставлю тебя одну?
- Поверь мне, иди, не беспокойся. Эти пока не знают, что девочка там.
- Откуда такая уверенность?
- Не спрашивай, иди, пожалуйста.
Продолжая раздумывать о словах и поведении матери, он шёл к монастырю. Всё выше и выше, по тропинке, добрался до самой стены, удивляясь, что раньше видеть всего этого не приходилось. И... прямо перед носом заскрипела стена, приоткрылось подобие щели, оказавшееся дверью. Оттуда вышел седой старик с добрым взглядом. Внимательно посмотрел на Айка.
- Заблудились, юноша? Ищете кого?
- Ищу, почтенный. Старца Арсения.
- Брата Арсения... Но он ведь вот только что спешно покинул монастырь. Сказал, что мирская женщина позвала на помощь. С юной барышней случилось беда.
- Но как? Я же как раз и должен был ему сообщить…
Старик улыбнулся и достал из кармана мобильный телефон.
- Времена иные, юноша. Ваша мама вызывала его.
- Тогда зачем отправила меня? – Айк почувствовал досаду.
- Чтобы вы не были свидетелем ненужных вам сцен.
- Каких ещё сцен? Там моя невеста!
- Юноша... Послушайтесь матери. Мы молимся за неё. Да, она родила, вырастила и оберегла вас. Видимо, события опережают её решимость посвящать вас в некоторые тайны. Доверьтесь и не досадуйте на неё. Ей очень трудно. А теперь спешите, вы нужны там. Анабелла выросла здесь, в монастыре. Не зная вас, она о вас грезила. И пожалуйста, спешите. Может быть, случилась беда.
Айка охватила тревога. Пока сообразил, что надо бы расспросить старика, тот ушёл обратно, и стена со скрипом сомкнулась. Айк по своим следам, поспешил назад, к гроту. Там никого не было. Он сообразил, что можно же позвонить матери. Она попросила вернуться домой, и, предвосхищая беспокойство сына за Анабеллу, сказала, что с ней всё в порядке, а потом сразу отключила телефон. Айку стало легче. Добрался до дома уже в сумерки. Мама накрывала на стол, сестрёнка осталась у бабушки, и Айк с матерью были дома вдвоём. Айк сел прямо перед ней:
- Мама, расскажи. Кто ты?
Она, конечно, ожидая подобного вопроса, улыбнулась.
- Сынок, я твоя мама. Мама твоей сестрёнки. Жена вашего отца, Нара.
- Прости, я не об этом. Где Анабелла?
- В монастыре. Она без сознания.
- Почему ты отдаляешь меня от неё. Я люблю её. Помоги.
- Мы оберегаем её. Бог свидетель, о ней забочусь не меньше, чем о вас с сестрёнкой. Наступит время, встретишься с ней, обязательно.
- Разве не мне решать, когда и где увидеть любимую? Тем более трудный для неё час.
- Ты как раз и поможешь решать, как преодолеть барьер, как вернуть её сознание, её душу в её собственное тело. Сейчас она в сфере, витает там вне сознания.
- В сфере? Мама, мы вообще на каком языке говорим? О чём мы говорим?
- Мы говорим на языке истины о реальности, которую трудно представить в обыденной жизни. Сфера, сынок, это духом приобретённая среда, не подвластная изменениям времени. Но ей и телесно надо пребывать в параллельном пространстве, иначе она в большой беде. Но у неё был выбор. Она выбрала любовь. Выбрала тебя. Отец Арсении рассказал мне о её жертвоприношении. Она ангел. Она не хотела накликать беду на нашу семью.
Мать замолчала, утирая слёзы. И Айк, не зная, что и думать о словах, звучащих как бред, промолчал. Иногда ему казалось невозможным, невероятным, что всё это слышит от родной любимой матери.
- Мама, мне нужно увидеть её.
Нара долго молчала в раздумье, потом вышла из кухни с мобильником. Когда вернулась, её лицо было спокойным, и в словах прозвучала уверенность.
- Да, сынок, ты увидишь её. Не расстраивайся.
- Мама, я её люблю. Ты даже не представляешь, как.
- Представляю. Всё сияет в твоих глазах. Ты же мой сын. А теперь сходи за сестрёнкой и отнеси бабушке кизилового варенья.
Айк встал, поцеловал мать, взял банку варенья и пошёл к бабушке. Ему было невыносимо. От волнения и беспомощности мысли путались. Прежде чем войти к бабушке, подошёл к собачьей будке. Старая кавказская овчарка пару раз гавкнула, но узнала Айка и умолкла. Айк сел рядом и обхватил шею собаки.
- Видишь, пропадаю. Как спасти любимую, как спасти?..
Собака облизала его лицо и руки. Айк погладил её ещё раз, встал и пошёл к бабушке, которая уже ждала у порога. После приветственного объятия Айк передал варенье и спросил о сестрёнке.
- Только что уснула. Там она, в спальне. Пусть спит. А ты садись на диван, побеседуем.
- Бабушка, я чувствую себя скверно. Пожалуйста, давай побеседуем потом.
- О девушке страдаешь?
- А... Тебе мама сказала?
Ветер нашептал, - «Садись, внук. Разговор будет долгим».
- Об Анабелле?
- О твоей маме. Хочешь чаю?
- Нет, спасибо, только позавтракал. А что о маме?
- Сядь и послушай. И куртку сними, не напрягайся так, не казню же я тебя.
- Бабушка, прости, я скверно себя чувствую. Ты рассказывай, я послушаю.
- Слушай, слушай – и соображай, внук.
---
Дед водил её по тропинке к журчащей речке, расстилал бушлат на высохшем бревне, в пору половодья прибившемся на берегу. Сажал девочку на колени и громким рёвом усмирял лягушачью какофонию, а потом заводил странную беседу с лягушками, приводя внучку в изумление и восхищение. Старик, обращаясь в пространство, спрашивал о царстве ином, о намерениях ведьмы в ночь на полнолуние, о причинах тревоги воющих шакалов на соседней горе. Потом долго выслушивал чередующееся с карканьем ворон, лягушачье кваканье. Внучка, невольно наблюдая за странностями деда, вскоре и сама стала давать ответы, опережая лягушек. Дедушка невозмутимо выслушивал, спрашивал ещё. Когда внучка утомлялась, возбуждение утихало и восприятие притуплялось, она начала выдумывать ответы. Дед укоризненно покачивал головой, говорил, что нехорошо подводить деда и природу. Потом отводил усталую внучку домой. Зимой, когда уже не слышалось никакого кваканья, дед всё равно шёл с ней к полусонной, иссякающей речушке. Лишь сновидения, текущая вода и тишина. Дед всматривался в вечность, а внучка грезила, грезила... Летними вечерами дед разводил на берегу костёр – под мерцающими звёздами, огромной луной, кочующими по небосводу облачками. Потом дед становился на колени, возводил ладони к небесам и молился, молился... Внучка, подражая ему, опускалась на колени рядом, поднимала ручки к далёким туманностям и шептала сокровенное. После молитвы дед раскладывал у костра скатерть, из походного мешка доставал еду, и начинался поздний ужин. Иногда появлялся из темноты лесник, близкий друг деда, здоровался, присаживался рядом, рассказывал о лесных делах и выпивал с дедом по рюмочке тутовой водки. А девочке рассказывал сказки о лесных обитателях. А также всякие лесные были, например, как дряхлая медведица много-много лет охотилась за местным охотником, когда-то пристрелившим её медвежат, хотя охотник давно покинул эти края. Потом старики вели разговор о странных вещах, и утомлённую девочку тянуло ко сну. Дед окутывал её бушлатом, и она медленно погружалась в царство сна. Сновидения казались ей совсем странными, но это было другой жизнью, с которой она постепенно свыклась. Дед говорил, что надобно засыпать вовремя, чтобы не прозевать жизнь в царстве сна. Ещё говорил, что тамошняя реальность неподвластна времени: можно быть то взрослым, то младенцем. Даже умирающий, но не потерявший свою душу, способен осознать себя, выскользнуть из роковых обстоятельств в иную реальность. Или, наоборот, возвратиться оттуда в привычный мир, подвластный времени. Иногда, после обычной тутовки, вспоминая о померших давно и недавно друзьях, старики начали плясать вокруг костра, а она глядела с любопытством и странным пониманием, что это совсем не похоже на танцы для утехи публики. Выспрашивала деда, он беспомощно разводил руками, горестно повторяя, что не всё можно объяснить словами, хотя утверждал, что вначале-то действительно было СЛОВО – но это было начало мира живых, а мир ушедших – это другое, мы чтим их древними ритуалами, которые и есть язык души. Потом старики вели беседу о странных вещах, от чего её опять тянуло ко сну. Дед укладывал её на бушлат, накрывал, и она засыпала. Просыпалась уже дома, на своей кровати. Всё это осталось только в воспоминаниях. Когда дед внезапно умер, её определили в детский дом. Родителей у неё не было: когда-то её, совсем маленькую, дед обнаружил у порога, взял к себе, через знакомых выправил документы будто бы своей внучки, и вдвоём со старухой стал заботиться о ней. Частенько заходил лесник, приносил то сладости, то фрукты, то одежду. После смерти деда лесник думал удочерить её, но так как у него ни жены, ни детей не было, ему отказали. Не отказали другим – семье, которой, как оказалось, нужна была безропотная малолетка для ухода за скотиной и работы по дому. Девочка долго терпела побои, ругань, наказания. Маленькая, перепуганная, она ночевала в пристройке возле коровника. Единственным утешением было присутствие в доме трехлетнего безобидного малыша, хозяйского сына. Когда ей пришло время идти в школу, хозяева и не подумали об этом. Она смотрела на ровесников, каждое утро спешащих мимо двора, и однажды впала в истерику, не успокаивалась даже после пощёчин. Чтобы избежать лишнего шума, её пристроили в психушку. Первое время ей там показалось даже лучше, но вскоре начал домогаться один из охранников… Случайно её увидела в клинике родственница лесника и немедленно ему позвонила. В ту самую ночь, когда пьяный охранник потащил строптивую девочку за волосы в свою спальню, лесник, пробравшийся внутрь лечебницы минуя охрану, увидел происходящее и без зазрения совести перерезал охраннику горло, а девочку увёл в родные края. Но не в деревню: там её многие знали, и могли проговориться при поисках. Он приютил он её в своём охотничьем домике недалеко от монастыря. Нашёл одежду, еду. Когда девочка более-менее успокоилась, повёл в монастырь. Узнав о судьбе девочки, и тем более, чья она внучка, её там приютили, окрестили Нарой в честь дочери одного из членов братства – трагически погибшей юной обворожительной Татарочки, отец которой после этого бросил научный институт и принял постриг. Первое время Нара привыкала, наблюдала. Жизнь монахов, или как они себя называли, братьев, была аскетической и умиротворенной, но, по представлениям Нары, монахи должны денно и нощно молиться Господу и заниматься хозяйством, а тут было и другое. Да, молились, и Божья книга часто бывала в их руках, но иногда некоторые переодевались в странные одеяния и на недели исчезали, выйдя за мощные, скрипучие железные ворота. Хотя было очень и очень интересно узнать, куда пошли братья, Нара не могла этого видеть. Но её всё более занимало обучение у одного из братьев пониманию голосов природы: шума леса, гвалта пернатых, начертанных облаками образов, затишья перед бурей. А ведь были ещё обычные уроки. Иногда с братьями она собирала грибы и ягоды, варила варенья или солила огурцы и помидоры, сушила грибы, ягоды, фрукты. Но основное – учёба, углублённое изучение школьной программы. А потом, постепенно, на грани восприятия – уроки волшебства, голосовое воздействие на лисиц и иных зверей. В полнолуние имитировать волчий вой, чтобы вскоре приблизилась к обители стая волков, и они выли бы с ней на луну. Тем временем девочку повсюду искали, подозревая её в убийстве охранника. Выдала лесника семья усыновителей, указав, что он искал её. Лесник не отрицал, что охранника убил он. На допросах сказал, что дал девочке денег и поездом отправил в столицу. Лесника посадили. Когда монахи рассказали об этом девочке, она зарыдала. Монахи достали для неё документы как племянницы одного из них. В пору обучения и познания тайн, общения со звёздами и медитаций на луну, её захватила мысль о том, что зло надо наказывать. Осенней дождливой ночью, войдя в медиативное состояние, она, заранее определив расположение дома удочерившей её семьи, тайно вышла из обители с канистрой бензина и зажигалкой, и в сопровождении лисиц пошла вершить правосудие. У дома разлила бензин, и в то мгновенье, когда оставалось чиркнуть зажигалкой, увидела облик младенца у окна. Маленького ангела, которого она любила и лелеяла, когда жила в том доме. Ужаснувшись своему замыслу, она выкинула зажигалку и ступила в лесную тьму. Но до этого её заметили из патрульной машины – отдежурившие смену двое милиционеров и ещё журналист. Остановились, выскочили, окликнули. Она остановилась и обернулась, и они опешили от того, что увидели. Юная, лет четырнадцати, с длинными кудрями, босая, в осеннюю стужу, в одном платьице, вся мокрая, она смотрела на них и улыбалась. На вопрос, что она делает в глухую ночь вдали от деревни, девочка засмеялась и ответила:
- Дяденьки, вы молитесь Боженьке. Он вас простит.
И вдруг завыла по-волчьи, и ей откликнулось всё пространство. Пока милиционеры с журналистом оторопело наблюдали за происходящим, стая волков окружила девочку, и она со стаей удалилась в темень леса. Журналист, не раздумывая, кинулся вслед.
- Парень, не глупи, вернись. Там стая волков. Мы же сдали оружие. Утром поищем останки. Вернись, говорю.
Но окрик не подействовал. Парень, то падая, то поднимаясь, шёл за стаей. На середине лесной поляны, задыхаясь от волнения и усталости, рухнул на землю. Когда он приподнял голову, над ним стояла та девушка.
- Почему ты идёшь за мной?
- Там волки. Спасать тебя.
- Спасать меня? А ты не боишься волков?
- Я? Боюсь, ещё как. Но не думал об этом.
- Ты тоже милиционер?
- Нет, я журналист, практикант. Учусь в институте. Ты вся мокрая. Надень мою куртку.
Парень поспешно снял куртку, встал, накинул на плечи девушки.
- Спасибо тебе. Хорошо, что ты есть. А я в молитве. Мне не страшны ни волки, ни стужа. Через год тоже поступлю в институт. Ты не бойся леса. Сейчас я проведу ладонью по твоему лицу, ты присядь и подожди друзей. Только не рассказывай о нашем разговоре.
- Мы ещё увидимся? И расскажи о...
Парень не успел договорить и заснул. Девушка накрыла его же курткой, решила, что через пару деньков он вылечится от простуды, поцеловала в щёку и ушла. Тем временем милиционеры вызвали по рации наряд и обшаривали окрестность. На поляне нашли спящего журналиста. Ничего не поняв в его бормотании, почему он уснул под ливнем, вернулись обратно.
Молодой журналист действительно за пару дней вылечился от простуды и немедля начал разыскивать обитательницу лесов. Из разговоров с местными он быстро вычислил судьбу удочерённой девочки и понял, что она, спасаясь от тех, кто называл себя правосудием, и от тех, в ком человеческого осталось только безразличие, ютится в лесу одна среди зверей. Вспоминая её фигурку и сверкающие глаза, её умиротворяющий голосок, ничего ещё толком не осознавая, он впустил её в глубину своей души, и тревога и постоянный поиск стали его наваждением. Он поселился на окраине села, у одинокой женщины. Рано утром, взяв рюкзак, не обращая внимания на наступающие холода, он шёл к лесу и до самой темени пропадал там. Самым любопытным показывал журналистское удостоверение и бумажку с печатью из местной милиции, где проходил стажировку, что находится на задании. Но никогда не обмолвился, что ищет пропавшую девочку.
На второй неделе, обессилевший от постоянной ходьбы и грянувшего ливня, он нашёл убежище в каменном гроте, и под монотонный шорох дождя скоро уснул. Там его, пылавшего жаром простуды, нашли и разбудили монахи и отнесли в монастырь. Он долго бредил о спасении девочки. Наутро пришёл в себя в незнакомом месте и первое, что заметил – личико той незнакомки, глядящей на него с тревогой и нескрываемым благоговением.
- Слава Боженьке, вы проснулись, – с радостным блеском в глазах произнесла она.
- Как я здесь оказался? Простите, пожалуйста, я не мог бросить поиски, я искал тебя. Я... То есть, здравствуйте...
- Я никогда не забуду ваш поступок, но вам сейчас надо думать о вашем здоровье. Вот, пожалуйста, выпейте эти настойки. Брат Илларион назначил.
Девушка подала кружку. Парень взял, глотнул, и с гримасой отвращения, хотел вернуть кружку. Но девушка настаивала:
- Пожалуйста, выпейте всё, тогда быстро поправитесь, правда. Мне тоже приходилось это пить.
Убеждение подействовали, и он выпил. Потом попросил воды, она принесла.
- Где мы? – спросил он после долгого молчания.
- Об этом брат Илларион скажет. Он придёт вас осмотреть.
- Подожди, не уходи. Скажи, не страшно дружить с волками?
- Какими волками? – Девушка улыбнулась.
- Теми, которые окружали тебя. Тогда, ночью.
- Это всё тебе почудилось.
- Всё шутишь?
- Я правду говорю. Тем более, вам.
- А почему мне только правду?
- Потому, что... Простите, вы смущаете. Ладно, всё равно скажу. Все эти дни вы старались найти меня, спасти. Даже милиция так не делала, хотя это их обязанность.
- А... Откуда ты знаешь?
- Братья по обители рассказали. И всё время, когда находились вы в лесу, повсюду я была рядом. Даже указывала путь, чтобы не заблудились.
- Сейчас точно выдумываешь. Как это указывала путь?
- Очень просто. Вы же шли на голоса зверей, и мне пришлось заманить такими голосами, выводить на лесные тропинки. Вы же совсем городской. Природу не понимаете, в лесу вели себя неправильно. Шли, непонятно куда. Иногда я даже сердилась, и сама вела себя по-глупому. Даже твои конфеты утащила, каюсь. Но... Последний поход не смогла сопровождать. С братом Илларионом в город ездила. Купили мне учебников, чтобы в институт готовиться.
- Будешь учиться в городе? – радостно спросил он.
- Дистанционно. Так интереснее. А что непонятно, спрошу у братьев.
Девушка умолкла, видя, как погрустнел парень. Она поняла и улыбнулась.
- Значит, мы в обители. Я мог догадаться. Значит, скоро меня выпроводят отсюда, и я больше тебя не увижу. Пожалуйста, скажи что-нибудь. Я же всё равно буду искать тебя. Я не представляю, как буду жить иначе.
Девушка, порозовевшая от смущения, не знала, что ответить. Парень привстал, схватил её ладонь:
- Пожалуйста, не вычеркивай меня из своей жизни, пожалуйста...
- Обещаю, мы будем друзьями.
Увидев в дверях брата Иллариона, девушка высвободила ладонь и вышла из комнаты.
- Здравствуйте юноша. Как себя чувствуете? – Илларион приблизился и опустился на стул.