Сад твоей души

– У них действительно, как вы говорите, одна композиционная схема, – проговорил Олег Александрович, внимательно прослушав мой рассказ.

– Расцвет строительства регулярных садов приходится на XVII и первую половину XVIII века, когда под влиянием творчества Андре ле Нотра во всех европейских государствах создавались загородные резиденции с обширными садами и парками. Сады строились по строгим правилам и должны были отвечать даже в малых своих деталях господствующим эстетическим нормам. Только строгий геометрический порядок мог выделить среди окружающей естественной природы творение рук человеческих, – закончила я свою лекцию. – На смену регулярным садам пришли пейзажные парки, но это уже другая история.

– Спасибо, Ольга Николаевна, – сказал Олег Александрович после некоторого молчания. – Общее представление о садах того времени у меня теперь есть.

– Это так, – кивнула я в знак согласия. – Но наша находка, хоть и вписывается в общую схему по композиционным принципам, в остальном же не вписывается никуда.

– Тем интереснее будет разгадать тайну этого партера, – произнес мой собеседник, опять взяв в руки репродукцию главной гравюры. – Нам надо наметить другие направления нашего расследования.

– Согласна… – начала я говорить, но была вынуждена остановиться, так как раздался звонок домофона.

Я посмотрела на часы – было еще только семь часов вечера.

– Кто это может быть? – с удивлением проговорила я, направляясь в прихожую. – Для Серовых еще рано.

Идя к двери, я обратила внимание, что Олег Александрович стал собирать наши гравюры и положил их в папку.

Но я ошиблась, это пришли мои друзья.

– Слушай, Оль, что такого раскопал сегодня мой благоверный, – прямо в дверях стала тараторить Лена. – Прибежал с работы раньше времени и бегом к тебе.

– Мы, похоже, не вовремя? Ты занята? – спросил меня Денис, увидев на вешалке пальто профессора. – Надо было позвонить.

Я не знала, что ответить, и тут на помощь мне пришел Олег Александрович.

– Нет, мы уже закончили, и я ухожу, – произнес он, направляясь в прихожую.

Пока в дверях возникла заминка, я взяла папку с гравюрами и быстро положила ее в книжный шкаф. Убирая гравюры на верхнюю полку, я заметила легкий кивок профессора, означающий, что он согласен с моими мерами предосторожности. Серовы хоть и были моими друзьями, но Денис в первую очередь журналист, и если он почувствует сенсацию, то вряд ли сможет противостоять искушению все это опубликовать. А нам с Олегом Александровичем реклама в этом расследовании была не нужна.

Ребята прошли в комнату, где им навстречу сразу же выскочил Ромео, до этого все время проспавший на диване.

– Спасибо, Ольга Николаевна за консультацию, – официальным тоном проговорил профессор, надевая пальто.

– Не за что, – так же ответила я и тихо добавила: – Вечером пошлю вам сообщение.

– До свидания, – сказал Олег Александрович и подмигнул, так что я чуть не засмеялась.

Как только я закрыла входную дверь, Лена пулей вылетела в прихожую и бультерьером вцепилась в меня:

– Кто этот импозантный красавец? Колись.

– Это профессор нашего университета Курбатов. Виктор Иванович попросил помочь, проконсультировать по поводу некоторых парков, – глядя на Лену честными глазами, ответила я.

Мой ответ показался ей убедительным, так как на столе все еще лежали раскрытые книги.

– Твой Виктор Иванович решил стать свахой, – не унималась моя подруга. – Я думаю, он неспроста попросил именно тебя проконсультировать этого профессора.

Я молча пожала плечами – что еще можно было сказать?

– Лен, перестань. Сначала займемся делами, – резко сказал Денис, включая мой ноутбук.

Тут я сама вспомнила, ради чего пришли мои друзья, и, подойдя к Денису, с нетерпением стала следить за его манипуляциями.

– Оль, у тебя принтер подключен? – спросил меня Серов, вставляя диск.

Я кивнула в ответ, доставая бумагу и вставляя ее в принтер.

– Мы сначала скопируем файл на твой комп, а потом распечатаем, – продолжал Денис. – У тебя стоит фотошоп? Может понадобиться чистка. Я не мог долго рассматривать эту вещь, чтобы не привлечь внимание.

Я с волнением ожидала, когда раскроется файл и появится само изображение. Это был момент истины. И мне почему-то казалось, что Олег Александрович думает сейчас о том же самом – нашли мы третью часть партера или нет? И ждет моего сообщения.

– Что вы там надеетесь найти? – скептически заявила Лена, поглаживая Ромео, который сразу же после ее прихода потерял интерес к моим находкам. – Карту к сокровищам? Я не верю в эту чепуху.

Не выдержав, я пошла на кухню – положить шампанское в морозилку и достать продукты, чтобы приготовить ужин. Лена пошла за мной в сопровождении своего хвостатого телохранителя.

– Все пошло, я включаю печать, – крикнул Денис. – Идите сюда.

Выдохнув, я подошла к столу и взяла лист.

«Ну здравствуй!» – мысленно сказала я третьей части нашего партера.

Пока мои друзья с явным непониманием разглядывали гравюру, я соображала, как мне выкрутиться из данной ситуации. Говорить правду я не могла, а врать мне не хотелось.

– Ну, Оль, что ты по этому поводу думаешь? Что это такое может быть? – спросил меня Серов.

– Это офорт, и время его создания не позднее начала XIX века. А что касается самого изображения со всеми надписями и символами, то это полный бред, – высказала свою мысль Лена, видя мое молчание.

И тут я мысленно чертыхнулась: как я могла забыть поразившую меня фотографию партера, которую я видела месяц назад в одном из журналов, посвященном ландшафтной архитектуре. Этот партер находится на территории испанского монастыря Сан-Лоренцо де Трасуто, а сам монастырь принадлежит ордену францисканцев. Партер состоит из мистических символов, выстриженных из самшита, и предположительное время его создания XV век.

«Надо не забыть рассказать об этом партере Олегу Александровичу», – подумала я, а вслух сказала:

– Это план партера, но что обозначают все эти символы, я не знаю.

– Подожди, подожди, где-то я уже видел один символ, – стал быстро говорить Денис. – Оль, ты не выбросила газету со статьей Щеглова?

– Нет.

«Денису в наблюдательности не откажешь. Журналист есть журналист», – мысленно сказала я сама себе, протягивая газету Серову.

– Так я и думал, – радостно проговорил Денис, указывая нам на эмблему ордена розенкрейцеров, красующуюся рядом с заголовком. – Вот он!

– Значит, Щеглов нашел не только письма, но и план, – решила я высказать свое мнение. – Но кто послал ему этот диск?

– Выяснить это нереально, диск без единой надписи, – ответил Серов. – Если бы это прислали по Интернету, то шанс бы был.

– Во всяком случае, это уже что-то, – с искренней радостью сказала я. – Теперь нам есть от чего отталкиваться дальше.

– Оль, это может быть работой Баженова? – спросил меня Серов.

– По-моему, вы занимаетесь полной ерундой, – не унималась Лена.

– Не знаю. Возможно, – уклончиво ответила я на вопрос Дениса. – Раньше ни с чем подобным я не сталкивалась.

– Но ты все-таки покопай по Баженову, – попросил Денис. – Видно, не зря Щеглов им заинтересовался. А я покопаю в другом направлении.

– В каком? – спросила я, чувствуя, что запахло жареным.

– Пока точно не знаю, – загадочно, как истинный журналист, проговорил Серов.

– Что ты хочешь найти? – не унималась я. – Ведь, кроме статьи с сомнительной ссылкой на письма из Публички и не менее сомнительной гравюрой неизвестного автора, у тебя ничего нет.

– Я чувствую, что за всем этим что-то скрывается, – упрямо ответил Серов, начиная заводиться.

– Так, ребята, хватит, – грозно проговорила Лена, появившись в дверях с шампанским и фужерами для нашего усмирения. – Перестаньте играть в тайны мадридского двора, а то шампанское превратится в лед, а я в пламя.

– Ладно, на сегодня тайм-аут, – примирительно сказал Денис и стал открывать шампанское.

«Поживем – увидим», – философски подумала я, убирая со стола книги и приготавливая посуду для ужина.

Первый бокал мы подняли за мою книгу. После этого все остальное время за ужином мы с Леной вспоминали смешные моменты из нашей академической жизни и курьезные случаи на открытиях ее выставок. А в конце вечера, когда мы перешли к кофе с коньяком, Денис стал рассказывать страшилки из жизни их редакционного полтергейста. Разошлись мы, как я и предположила, уже во втором часу ночи под уверения Лены, что после таких страшилок мы спать не будем.

Сразу же, как только за моими друзьями закрылась дверь, я взяла мобильник и послала сообщение Олегу Александровичу: «Это третья часть. Ура!»

После этого я села за компьютер, чтобы обработать и распечатать третью часть нашего партера, так же как и все предыдущие. Денис предусмотрительно диск забрал с собой, но у меня остался файл, который он мне скопировал. Распечатав листы и положив их в общую папку, я пошла спать, думая о том, что завтра надо с утра позвонить Олегу Александровичу и, главное, начать сбор материалов по Баженову.

Но Олег Александрович меня опередил, позвонив в десять часов:

– Доброе утро. Я вас не разбудил?

– Нет, что вы, – вежливо ответила я, стараясь не зевнуть в трубку.

– Как прошел вчерашний военный совет? – поинтересовался профессор. – Кто послал Щеглову этот диск?

Встав с кровати, я пошла на кухню, чтобы сварить себе кофе, по дороге рассказывая Олегу Александровичу о событиях вчерашнего вечера.

– Серов обратил внимание, что на гравюре и в статье Щеглова изображена одна и та же эмблема, – закончила я свой отчет. – А также он собирается заняться своим расследованием, но в каком направлении – не сказал.

– Ничего страшного, – успокоил меня собеседник. – Мы пойдем своим путем. Его изыскания нам вряд ли помешают, а пригодиться могут.

– Может быть, и так, – с сомнением ответила я. – Хочу сегодняшний день посвятить нашему старому знакомому – архитектору Василию Ивановичу Баженову.

– Хорошо, – согласился Олег Александрович. – Я, в свою очередь, займусь историей масонства.

– А также мне надо передать вам экземпляр гравюр, – в заключение разговора сказала я. – Пусть они будут у вас под рукой. Так легче работать.

– Согласен, – ответил профессор. – До связи.

– До свидания, – попрощалась я и отключила трубку.

В течение всего телефонного разговора я стояла у окна и смотрела на снежинки, которые медленно кружились и тихо опускались на землю с белесо-серого неба. На улице был легкий мороз, и я решила, что такая погода подходит для вдохновляющей прогулки, перед тем как сесть за компьютер.

Выйдя из дома, я не спеша шла вдоль Невы по направлению к Летнему саду, так как через него хотела выйти к одному из сохранившихся творений архитектора Василия Ивановича Баженова – Инженерному замку. Первоначальное название замка было Михайловским в честь церкви архангела Михаила. Он был построен в 1797–1800 годах по распоряжению императора Павла I, принимавшего активное участие в разработке его проекта, у южной границы Летнего сада. Раньше на этом месте находился Летний дворец Елизаветы Петровны, построенный по проекту Бартоломео Растрелли. В этом дворце 20 сентября 1754 года по старому стилю будущий император Павел I и появился на свет.

Со всех сторон замок окружала вода – Мойка, Фонтанка и глубокие рвы с подъемными мостами. Позже рвы были засыпаны, и их восстановили несколько лет назад после полной реставрации всего здания. Создавая неприступную крепость, Павел надеялся найти за ее стенами спасение от своих противников, но его надеждам не суждено было сбыться. Он был убит заговорщиками именно в Михайловском замке в ночь на 12 марта 1801 года.

Инженерный замок характерно отличается от остальных памятников петербургской архитектуры. Имеющий в плане квадрат с внутренним восьмиугольным двором, он поражает своей мощью. Северный фасад, выходящий к Летнему саду, с тяжелым аттиком и легкой колоннадой входа, поддерживающей балкон. Широкая лестница украшена статуями Геркулеса и Флоры. Южный фасад здания, который является главным, выходит на площадь, во времена Павла называемой площадью Коннетабля. Центральная часть фасада спроектирована в виде массивного портика, облицованного мрамором, а портал въезда во двор, как невозмутимые стражи на часах, фланкируют обелиски, тесно прижатые к стене.

Я стояла у памятника Петру I, автором которого является Б. К. Растрелли, отец знаменитого зодчего эпохи барокко, и смотрела, как в наступающих сумерках постепенно загорается подсветка Инженерного замка. Пора было возвращаться домой и садиться за компьютер: я решила подать материал об архитекторе Баженове для Олега Александровича и Дениса в виде краткой статьи.

«Баженов Василий Иванович, художник-архитектор, родился 1 марта 1737 года в семье церковника одной из придворных кремлевских церквей. На природный талант Баженова к искусству обратил внимание архитектор Дмитрий Ухтомский, который принял его в свою школу. Из школы Ухтомского Баженов перешел в Императорскую академию художеств, где стал первым пенсионером, отправленным ею за границу для продолжения образования в 1759 году. Еще во время обучения в Академии архитектор С. И. Чевакинский сделал его своим помощником при проектировании им Никольского морского собора (Баженов считается автором колокольни Никольского собора). В Париже поступил в ученики к архитектору Дювалю, в мастерской которого выполнил несколько макетов, в том числе Луврской галереи в Париже и собора св. Петра в Риме. Также изучал труды римского архитектора Витрувия. Вернувшись в Россию, Баженов, живя в Москве, выполнил полный перевод 10 томов теоретических трудов Витрувия, напечатанный в 1790–1797 годах в Петербурге.

В 1765 году по заданию Академии художеств на соискание звания профессора Баженов выполнил проект Екатерингофского дворца и парка, но был оставлен в звании академика, которое получил тремя годами ранее. После этого Баженов берет увольнение с академической службы и поступает в артиллерийское ведомство главным архитектором к князю Г. Г. Орлову.

В конце 60-х годов проектирует и строит здание Арсенала в Петербурге и разрабатывает оставшийся неосуществленным проект Смольного института.

В 1767 году Баженов направлен в Москву для работы над проектом Кремлевского дворца. Но по приказу императрицы Екатерины Второй начатое строительство было остановлено.

Та же судьба постигла и дворцово-усадебный комплекс в Царицыне, который Баженов начал проектировать в 1775 году. Строительство дворца было остановлено в 1785 году, и на должность Баженова был назначен архитектор М. Ф. Казаков (ученик Баженова).

В этот период Баженов выполняет большое количество частных заказов, которые далеко не все сохранились до нашего времени. Наиболее известный из них дом Пашкова в Москве.

В 1792 году Баженов вновь принят на службу в адмиралтейств-коллегию и возвращается в Петербург. В этот период он работает над дворцово-парковым комплексом Каменного острова для цесаревича Павла.

Последней крупной работой Баженова стал проект Михайловского замка, который был им не завершен по причине болезни и смерти, наступившей 2 августа 1799 года».

– Краткость – сестра таланта, – сказала я Ромео, лежащему рядом с компьютером, перечитав набранный текст.

После этого включила принтер, чтобы его распечатать, а также сделать еще один экземпляр гравюр для Олега Александровича. На своем экземпляре статьи я отметила моменты, на которые хотела обратить внимание профессора: первый – время нахождения Баженова за границей, а второй, на мой взгляд, весьма важный – стилистическое сходство дворца в Царицыне с усадьбой на нашей гравюре.

Так как было еще не очень поздно, я решила позвонить Олегу Александровичу и договориться о встрече.

– Добрый вечер, Олег Александрович, я вас не отвлекаю? – спросила я после того, как он снял трубку.

– Нет, Ольга Николаевна, – ответил профессор. – Просматриваю источники по нашему вопросу. – А как ваши дела?

– Я подготовила краткую справку по нашему архитектору и распечатала экземпляр гравюр для вас. Так что могу вам их отдать.

– Хорошо. Если вы завтра вечером свободны, то мы могли бы встретиться и обменяться информацией, – предложил Олег Александрович.

– Согласна, – ответила я. – Если вас устроит, то можно встретиться у меня.

– Устроит. К шести я могу быть уже у вас.

– Хорошо. Буду ждать, – сказала я.

Отключив телефон, я сладко потянулась.

– Ну что, Ромео, надо поужинать, – проговорила я коту, беря его на руки. – Гостей у нас сегодня не предвидится, так что ужинать будем вдвоем.

Он, обрадованный таким предложением, прыгнул на пол и вальяжно направился на кухню.

На следующий день в девять утра меня разбудил телефонный звонок.

– Оль, у тебя все в порядке? – неожиданно спросила меня Лена.

– Да, конечно, – не понимая, о чем она говорит, спросонок ответила я. – А что случилось?

– Не знаю, – честно призналась она. – Денис позвонил с работы и попросил меня позвонить тебе и узнать. Извини, что разбудила. Он после всех событий стал каким-то мнительным, везде мерещится опасность.

– Ничего страшного, мне все равно уже надо вставать. Ты сама не волнуйся, – стала успокаивать я подругу. – Будешь звонить Денису, передай, что я подготовила краткую справку по Баженову.

– Хорошо, – сказала она. – Вечером созвонимся.

– Договорились, – согласилась я и повесила трубку.

Волнениям Дениса я не придала тогда большого значения.

День обещал быть суматошным, с кучей хозяйственно-бытовых хлопот, которые надо было успеть завершить к приходу Олега Александровича, то есть к половине шестого. Но тайна наших гравюр так захватила меня, что я не могла дождаться прихода профессора и постоянно смотрела на часы. С грехом пополам выполнив намеченные дела, я к шести часам успела сервировать поднос для кофе и вскипятить чайник. Услышав звонок домофона, я поставила поднос на стол и пошла открывать дверь.

– Добрый вечер, Ольга Николаевна, – с улыбкой сказал Олег Александрович, протягивая мне коробку с пирожными из «Севера».

– Здравствуйте. Раздевайтесь и проходите. И спасибо, – ответила я, направляясь к столу, чтобы разложить пирожные. – Кофе уже готов.

Сев за стол, профессор положил рядом с собой исписанные мелким почерком листы.

– Это ваши заметки, – с уважением проговорила я, оценив проделанную им работу.

– Только часть, – ответил мой гость, беря в руки приготовленный для него экземпляр гравюр и статью про Баженова. – Если вы не возражаете, я бы хотел сначала прочитать вашу статью.

– Не возражаю, – ответила я, разливая кофе. – Так как точно такой же экземпляр подготовлен и для Дениса, то там поэтому указаны не все моменты.

– Ясно, – проговорил Олег Александрович. – Тогда я постараюсь прочесть побыстрее.

Пока профессор читал статью, я положила рядом с собой монографию Курбатова «Всеобщая история ландшафтного искусства», листы автотипий из альбома «Постройки архитектора Баженова» под редакцией Е. А. Белецкой и свой экземпляр гравюр.

– Это я прочитал, – сказал Олег Александрович, откладывая в сторону мою статью. – Это наводит на определенные размышления, но сначала о моментах.

– Во-первых, Баженов в течение пяти или шести лет жил в Париже, – начала я высказывать свои соображения, беря в руки Курбатова. – И как написано у Курбатова, «Баженов был одним из величайших представителей высшей фазы барокко, то есть эпохи, стоящей уже на границе классицизма. Ее нужно назвать или переходной, или, как принято называть, несмотря на всю нелепость термина, – классическим барокко. Во Франции она характеризуется стилем Людовика XVI, а в зодчестве – работами Габриеля. Баженов близок к последнему и, подобно последнему, обладал настоящим мастерством, допускающим применение каких угодно форм. Мало того, Баженов как масон мог познакомиться еще во Франции с преклонением перед готической архитектурой, частично сохранившимся в этой стране, частично вновь возрожденным под влиянием масонства и романтизма».

– Отсюда вытекает второй момент, – продолжала я, отложив Курбатова и раскладывая перед Олегом Александровичем автотипии с видами усадьбы в Царицыне и гравюру с общим видом нашего партера. – Если сравнивать эти здания, то налицо стилистическое единство в решении фасадов. Тогда можно предположить, что автором этой таинственной усадьбы является Василий Иванович Баженов. А также можно предположить, что он стал масоном, еще находясь во Франции.

– Да, я с вами согласен, – проговорил профессор, после того как я замолчала. – И тогда понятно его серьезное изучение трудов Витрувия.

– В каком смысле? – спросила я с интересом. – На трудах Витрувия училось не одно поколение архитекторов.

– Это так, – продолжал Олег Александрович. – Но мало кто знает, что Витрувий был членом тайного братства Дионисийских архитекторов.

– Никогда не слышала о таких, – честно призналась я и приготовилась слушать моего собеседника.

– Дионисийские архитекторы были наиболее почитаемым братством мастеров и ремесленников в Древнем мире, – начал свой рассказ профессор. – Членами братства были исключительно посвященные в культ Вакха-Диониса, которые отдавали свою жизнь строительству и искусству украшения. Владеющие священными знаниями архитектоники, они проектировали и возводили общественные здания и монументы и поэтому считались мастерами – обустроителями земли. Дионисийские архитекторы очень тщательно хранили секреты своего мастерства. Братство распространилось по всему региону Малой Азии и с возникновением Римской империи проникло в Центральную Европу и в Англию. Наиболее известным представителем дионисийцев является Витрувий, который в своих трудах описывает принципы симметрии, выводимые из пропорций, лежащих в основе человеческого тела и применяемых в архитектуре. Их целью было возведение зданий гармоничных, как сама вселенная. Несмотря на то что по своим философским принципам дионисийцы были язычниками, они принимали участие в возведении ранних христианских аббатств и соборов. Свои строительные инструменты – циркуль, угольник, линейку и деревянный молоток – они вырезали на барельефах церквей. На порталах собора Нотр-Дам, уничтоженных во времена Французской революции, были высечены изображения розенкрейцерских и масонских эмблем, а также, согласно записям из алхимических трактатов, на них были нанесены процессы превращения металлов.

Олег Александрович прервал свой рассказ, чтобы перевести дух. Я сидела, не шелохнувшись, и, видя мой искренний интерес, он поспешил продолжить повествование:

– И в заключение можно сказать, что Дионисийские архитекторы рассматривали человеческое общество как грубый и необработанный камень, добытый из каменоломен природы, и считали его объектом приложения труда каменотесов. Мистики освобождают свои души от уз материи. Философы ищут радость в глубинах мысли. А мастера-ремесленники освобождались от колеса жизни, научившись стучать своими молотками в унисон с ритмом Космоса, почитая Божество в лице Великого архитектора и Мастера-ремесленника, который добывает грубые валуны в пространстве, обтесывает их и творит Вселенные.

– Да, – только и смогла сказать я, после того как профессор закончил рассказ. – Баженов был истинным последователем Дионисийских архитекторов. Одной из вершин его творчества я считаю Дом Пашкова в Москве. Это здание поражает своей античной гармонией.

И взяла в руки монографию Белецкой, чтобы продублировать свою мысль цитатой:

– «Гармоничность здания была достигнута применением в его пропорциях простых кратных соотношений, ритмичным повторением одинаковых величин. Так, например, план и объем центральной части здания и флигелей построены на точных соотношениях квадрата и его диагонали, длина флигелей равна длине галерей, соединяющих их с центральной частью, и так далее».

– Я с вами согласен. Это одно из моих любимых мест Москвы, – проговорил с легкой ностальгией Олег Александрович.

Я молчала, не желая прерывать воспоминания профессора.

– Извините, – с улыбкой сказал он. – Вспомнил студенческие годы и первые посещения библиотеки Ленина.

– Да, – ответила я, вежливо улыбнувшись в ответ. – Но как могут быть связаны Дионисийские архитекторы с нашими гравюрами? Я, наверно, неправильно сформулировала свой вопрос…

– Нет, я вас понял. И могу ответить, что скорее всего – напрямую.

– Тогда слушаю продолжение вашего рассказа, – удивленно подняв брови, воскликнула я.

– Тогда продолжим, – произнес Олег Александрович, просматривая свои записи. – Кем были розенкрейцеры? Не было ли Братство Розы и Креста связующим звеном между средневековым масонством и мистицизмом античности? Какова истинная цель деятельности Братства Розы и Креста? Распался ли орден в конце XVIII века или продолжает существовать до сих пор? Это лишь часть вопросов, которые возникают в связи с этой проблемой.