КникерЪ-Бокерская История Нью-Йорка. Том 1

«КникерЪ-Бокерская История Нью-Йорка» – это книга, опубликованная в декабре 1809 года. Благодаря ей Вашингтон Ирвинг в возрасте двадцати шести лет впервые завоевал широкую известность и влияние. Вальтер Скотт написал своему другу-американцу, который прислал ему второе издание:

«Я прошу Вас принять мою искреннюю благодарность за то необыкновенное развлечение, которое я получил от самой развеселой из всех историй Нью-Йорка. Я понимаю, что, как человек, незнакомый с американскими партиями и политикой, я, должно быть, не улавливаю скрытой сатиры в этом произведении, но должен признать, что, учитывая только простой и очевидный смысл, я никогда не читал ничего, что так сильно напоминало бы стиль Дина Свифта, как „Анналы Дидриха КникерЪ-Бокера“.. Последние несколько вечеров я был занят тем, что читал их вслух миссис С. и две дамы, которые являются нашими гостьями, и наши собеседники просто изнемогали от смеха. Я также думаю, что есть отрывки, которые указывают на то, что автор обладает способностями иного рода, и в них есть некоторые штрихи, которые очень напоминают мне Стерна.»

Вашингтон Ирвинг был сыном Уильяма Ирвинга, коренастого уроженца Оркнейских островов, родственника Ирвингов из Драма, среди родственников которого был старый историограф, сказавший им: «Немногие глупцы называют себя Ирвингами». Уильям Ирвинг из Шапинши, что на Оркнейских островах, был младшим офицером на вооруженном пакетботе на службе Его Величества, когда встретил свою судьбу в Фалмуте в лице Сары Сандерс, на которой женился там же, в Фалмуте в мае 1761 года. Их первенец был похоронен в Англии до июля 1763 года, когда был заключен мир, и Уильям Ирвинг эмигрировал в Нью-Йорк вместе со своей женой, к которой вскоре присоединились родители его жены.

В Нью-Йорке Уильям Ирвинг занялся торговлей и неплохо преуспевал до начала Американской революции. Его симпатии и симпатии его жены были на стороне колонистов.

19 октября 1781 года лорд Корнуоллис с семитысячным войском сдался в Йорктауне. В октябре 1782 года Голландия признала независимость Соединенных Штатов в соответствии с договором, заключенным в Гааге. В январе 1783 года было заключено перемирие с Великобританией. В феврале 1783 года независимость Соединенных Штатов признали Швеция и Дания, а в марте – Испания.

3 апреля того же года у Уильяма и Сары Ирвинг родился одиннадцатый ребенок, которого назвали Вашингтоном в честь героя, под руководством которого закончилась война. В 1783 году был подписан мирный договор, Нью-Йорк был эвакуирован, а Англия признала независимость Соединенных Штатов.

Из одиннадцати детей выжили восемь. Уильям Ирвинг, отец, был глубоко набожным, справедливым и благородным человеком, который сделал религию обременительной для своих детей, связав ее со слишком многими ограничениями и отрицаниями. Один из их двух еженедельных полупраздничных дней был посвящен изучению катехизиса. Более мягкая чувствительность и женские порывы матери оказали на него не слишком большее влияние; но она почитала и любила своего доброго мужа, и когда младший сын озадачивал ее своими шалостями, она говорила:

«Ах, Вашингтон, если бы ты только был хорошим!»

И это потому, что его живой нрав и бьющую ключом фантазию было нелегко усмирить. По ночам он вылезал из окна своей спальни, шёл по карнизу и перелезал через крышу на самый верх соседнего дома только для того, чтобы удивить соседа, бросив камень в его дымоход.

Будучи школьником, он наткнулся на перевод Ариосто, выполненный Хулом, и увлекся «рыцарскими приключениями на заднем дворе» своего отца. «Робинзон Крузо» и «Синдбад-мореход» пробудили в нём желание отправиться в море. Но это было бы невозможно, если бы он не научился усердно лгать и есть соленую свинину, которую терпеть не мог. По ночам он вставал с постели и час или два лежал на полу, тренируясь.

Он также использовал любую возможность, которая попадалась ему на пути, чтобы съесть ненавистную пищу. Но чем больше ему это нравилось, тем противнее становилось, и он отказался от своей надежды выйти в море, посчитав её неосуществимой. Он увлекся приключениями настоящих путешественников; он жаждал путешествий и в юности был очарован, впервые увидев красоты реки Гудзон. Он сочинял шутки для своих школьных друзей и, конечно же, написал пьесу для школьников. В шестнадцать лет его обучение в школе подошло к концу, и он поступил в адвокатскую контору, откуда его перевели в другую, а затем, в январе 1802 года, еще в одну, где он продолжал работать клерком у некоего мистера Хоффмана, у которого были молодая жена и две малолетние дочери от прежнего брака. С этой семьей у Вашингтона Ирвинга, нерадивого студента, живого, умного, доброго, сложились самые счастливые отношения, из-за которых впоследствии в его жизни случилось глубокое горе и священная память. Старшие братья Вашингтона Ирвинга начинали преуспевать в бизнесе. Брат Питер разделял его увлечение пером и чернилами. Без ведома отца он получал удовольствие от занятий искусством в театре. Он ходил на спектакль, возвращался домой к девятичасовой молитве, ложился спать, вылезал из окна своей спальни, бежал обратно и смотрел продолжение пьесы. Так начинались попытки избежать чрезмерной сдержанности. Но, несмотря на всю эту импульсивную живопыркость, жизнь юного Вашингтона Ирвинга, по мере того как он рос, оказалась в серьезной опасности. Когда ему было девятнадцать, шурин отвез его в Боллстон-Спрингс, и те, кто слышал его непрекращающийся ночной кашель, решили, что ему «недолго осталось коптить в этом мире».

Когда он достиг совершеннолетия, в апреле 1804 года, его братья, главным образом его старший брат, который процветал, выделили деньги, чтобы отправить его в Европу, где он мог бы поправить здоровье, совершив спокойное путешествие по Франции, Италии и Англии.

Когда ему помогли подняться на борт судна, которое должно было доставить его из Нью-Йорка в Бордо, капитан посмотрел на него с жалостью и сказал:

«Этот парень свалится за борт раньше, чем мы выйдем в море».

Но в начале 1806 года Вашингтон Ирвинг вернулся в Нью-Йорк с восстановленным здоровьем. О том, что последовало за этим, будет рассказано во введении к другому тому «Истории Нью-Йорка» Дидриха Кникербокера

Неизбежные Извинения АВТОРа

Нижеследующая работа, в которой с самого начала не предполагалось ничего большего, чем скромный замысел, была начата в сотрудничестве с моим братом, покойным Питером Ирвингом, эсквайром.

Наша идея состояла в том, чтобы пародировать небольшую книжечку, которая недавно вышла в свет под названием «Картина Нью-Йорка». Таким образом, наша работа заключалась в том, чтобы начать с исторического очерка, за которым должны были последовать заметки об обычаях, нравах и учреждениях города, написанные в серийно-комическом ключе, и трактующие местные ошибки, глупости и злоупотребления с оттенком добродушной сатиры.

Чтобы высмеять педантичные знания, представленные в некоторых американских произведениях, наш исторический очерк должен был начаться с сотворения мира; и мы поместили все виды работ в раздел «Материалы» для банальных цитат, уместных или не относящихся к делу, чтобы придать ему надлежащий вид научного исследования. Прежде чем эта грубая масса мнимой эрудиции обрела форму, мой брат отбыл в Европу, и мне пришлось заниматься этим предприятием в одиночку.

Теперь я изменил план работы. Отбросив всякую идею пародии на «Картину Нью-Йорка», я решил, что то, что изначально задумывалось как вступительный набросок, должно охватывать всю работу и составлять общую комическую историю города. В соответствии с этим я собрал массу цитат и изысканий во вступительные главы, составившие первую книгу; но вскоре мне стало очевидно, что, подобно Робинзону Крузо с его лодкой, я начал слишком масштабно и что для успешного начала моей истории я должен уменьшить масштабы книги. Соответственно, я решил ограничить свою истрию периодом голландского господства, который в своем подъеме, прогрессе и упадке представлял собой то единство сюжета, которого требовали классические правила.

В то время этот период также был почти терра инкогнита в истории. На самом деле я был удивлен, обнаружив, как мало кто из моих сограждан знал, что Нью-Йорк когда-то назывался Новым Амстердамом, или слышал имена его первых голландских губернаторов, или хоть немного заботился о своих древних голландских прародителях. Таким образом, для меня это был поэтический век нашего города, поэтичный с самого своего зарождения и открытый, подобно ранним и безвестным дням Древнего Рима, всем украшениям героической литературы. Я приветствовал свой родной город как наиболее удачливый из всех других американских городов тем, что в нем есть древность, уходящая корнями в область сомнений и небылиц. Я также не понимал, что совершаю какой-либо тяжкий исторический грех, подкрепляя те немногие факты, которые мне удалось собрать в этом отдаленном и забытом регионе, плодами собственного воображения, или придавая характерные черты иным именам, связанным с этим регионом, который я смог извлечь из небытия. Несомненно, я рассуждал так, как молодой и неопытный писатель, одурманенный собственными фантазиями; и мои самонадеянные вторжения в эту священную, хотя и заброшенную область истории встретили заслуженное порицание со стороны людей более трезвого ума.

Однако уже слишком поздно возвращать столь опрометчиво пущенную стрелу. Любому, чье чувство собственного достоинства это может задеть, я могу сказать, что согласен с Гамлетом – — «Пусть мое отречение от намеренного зла освободит меня от твоих самых благородных мыслей о том, что я выпустил свою стрелу над домом и причинил боль своему брату».

Я скажу это в качестве дальнейшего извинения за свою работу: если она и позволила себе неоправданную вольность в отношении нашей ранней провинциальной истории, то, по крайней мере, привлекла внимание к этой истории и спровоцировала исследования. Только с тех пор, как появилась эта работа, были раскопаны забытые архивы провинций, и факты и персонажи былых времен были извлечены из пыли забвения и возведены в ранг того значения, которым они на самом деле могут обладать. Главная цель моей работы, на самом деле, имела большое отношение к трезвой цели истории, но, я надеюсь, встретит некоторое снисхождение со стороны поэтических умов. Это было сделано для того, чтобы воплотить традиции нашего города в забавной форме; проиллюстрировать его местечконый юмор, обычаи и особенности; придать домашним сценам, местам и знакомым названиям те образные и причудливые ассоциации, которые так редко встречаются в нашей новой стране, но которые, подобно чарам и заклинаниям, живут в городах прошлого, ибо это старый мир, привязывающий сердце коренного жителя к его дому. У меня есть основания полагать, что в этом я в какой-то мере преуспел. До появления моей работы народные традиции нашего города не были зафиксированы; своеобразные и пикантные обычаи, унаследованные от наших голландских предков, оставались незамеченными, к ним относились с безразличием или с насмешкой.

Теперь они служат праздничной валютой и используются во всех случаях жизни; они объединяют все наше сообщество в духе хорошего настроения и дружеских отношений; они являются объединяющими элементами домашнего уюта; приправой к нашим гражданским праздникам; основой местных историй и шуток; и наши авторы популярной фантастики так заговаривают о них, что я оказываюсь почти вытесненным с легендарной территории, которую я первым исследовал благодаря принимающей стороне, последовавшей по моим стопам.

Я останавливаюсь на этой главе потому, что при первом появлении моей работы её цель и направление были неверно поняты некоторыми потомками выдающихся голландцев, и потому, что я понимаю, что время от времени все еще можно встретить людей, которые относятся к ней предвзято. Однако у меня есть основания льстить себе, что гораздо большая часть моих добродушных картин воспринимается с тем же настроем, с каким они были написаны; и когда по прошествии почти сорока лет я обнаруживаю, что это случайное произведение моей юности всё ещё ценится среди них; когда я обнаруживаю, что само его название стало «нарицательным» и используется для обозначения всего, что рекомендовано к распространению, например, обществ Кникербокер, страховых компаний Кникербокер, пароходов Кникербокер, омнибусов Кникербокер, хлеба Кникербокер и мороженого Кникербокер; и когда я обнаруживаю, что жители Нью-Йорка голландского происхождения гордятся тем, что у них есть дети, ставшие «настоящими любителями бриджей», я тешу себя уверенностью, что задел нужную струну; что мое отношение к старым добрым голландским временам, а также к их обычаям и поверьям находится в гармонии с чувствами и настроением моих сограждан; что я открыл источник приятных ассоциаций и необычных черт, свойственных моему родному месту, и что его обитатели неохотно позволят ему исчезнуть.; и что, хотя другие истории Нью-Йорка могут показаться более достойными научного прочтения и занять достойное место в семейной библиотеке, «История КникерЪ-Бокера» по-прежнему будет воспринята с добродушной снисходительностью, и ее будут листать и посмеиваться над ней у семейного камина.

Саннисайд, 1848 год, У.И.

Уведомления. которое появилось в газетах, предшествовавших публикации этой книги

Из «Ивнинг пост» от 26 октября 1809 года. Огорчительные Вести..

Некоторое время назад покинул свое жилище и с тех пор о нем ничего не было слышно невысокий пожилой джентльмен по имени Кникербокер, одетый в старый чёрный сюртук и треуголку. Поскольку есть некоторые основания полагать, что он не совсем в своем уме, и поскольку за него очень беспокоятся, любая информация, касающаяся его, оставленная либо в отеле «Колумбиан» на Малберри – стрит, либо в офисе этой газеты, будет принята с благодарностью.

P.S.

Издатели газет будут благодарны этой помощи делу человечества в дополнении к вышесказанному.

От того же самого, 6 ноября 1809 года.

Редактору «Ивнинг Пост».

«СЭР, я прочитал в вашей газете от 26 октября прошлого года заметку о старом джентльмене по фамилии Кникербокер, который пропал из своего дома; если это может принести какую – либо пользу его друзьям или дать им какую-либо зацепку, чтобы узнать, где он находится, вы можете сообщить, и мне сообщили, что человек, соответствующий приведенному описанию, был замечен пассажирами дилижанса в Олбани ранним утром, примерно четыре или пять недель назад, отдыхавшим на обочине дороги, немного выше Королевского моста. В руке у него был небольшой сверток, завернутый в красный платок-бандану: судя по всему, он направлялся на север и был очень утомлен.

Путешественник

От того же, 16 ноября 1809 года.

Редактору «Ивнинг пост».

СЭР, вы были так добры, что опубликовали в своей газете заметку о мистере Дидрихе Кникербокере, который так странно пропал некоторое время назад. С тех пор о старом джентльмене не было слышно ничего удовлетворительного, но в его комнате была найдена весьма любопытного вида книга, написанная его собственным почерком. А теперь я хочу, чтобы вы обратили его внимание, если он еще жив, на то, что, если он не вернется и не оплатит свой счет за питание и ночлег, мне придётся избавиться от его книги, чтобы получить компенсацию за то же самое. Я, сэр, ваш покорный слуга Сет Хэндасайт,

Владелец независимого колумбийского отеля, Малберри-стрит. Там же, 28 ноября 1809 года.

Литературная Заметка

ИНСКИП и БРЭДФОРД подготовили к печати и вскоре опубликуют, «Историю Нью-Йорка», В двух томах, двенадцатитомник. Цена три доллара. Содержит отчет о его открытии и заселении, о его внутренней политике, нравах, обычаях, войнах и т. д. и т. п. при голландском правительстве, содержит множество любопытных подробностей, которые никогда ранее не публиковались и которые собраны из различных рукописей и других достоверных источников, и все это с вкраплениями философских размышлений. рассуждений и моральных заповедей. Эта работа была найдена в комнате мистера Дидриха КникерЪ-Бокера, пожилого джентльмена, чье внезапное и таинственное исчезновение не прошло незамеченным. Она публикуется для того, чтобы оплатить некоторые долги, которые он оставил после себя.

Из «Американского гражданина», 6 декабря 1809 года. Опубликован ли «сей день», Издательством «ИНСКИП и БРЭДФОРД», №128, Бродвей, «История Нью -Йорка» и т. д. и т. п. (Содержит то же, что и выше)

Рассказ Автора

Как-то раз, если мне не изменяет память, в начале осени 1808 года, один незнакомец попросил разрешения поселиться в отеле «Индепендент Колумбиан» на Малберри-стрит, владельцем которого являюется ваш покорный слуга своей персоной. Это был невысокий, энергичный пожилой джентльмен, одетый в порыжевший чёрный сюртук, оливковые бархатные бриджи и маленькую треуголку. У него было несколько клочков седых волос, заплетенных в косички и собранных сзади в пучок, а борода, казалось, начала расти часов сорок восемь назад. Из одежды на нем была только пара блестящих квадратных серебряных пряжек для ботинок; а весь его багаж помещался в паре седельных сумок, которые он нёс под мышкой. Во всем его облике было что-то необычное, сразу привлёкшее наше внимание, и моя жена, которая была в ту пору очень сообразительной девочкой, сразу же приняла его за какого-нибудь выдающегося сельского чудака – школьного учителяили что-то в этом духе. Поскольку отель, носящий громобойное название «Independent Columbian» – на деле – это очень маленький домишко, сначала я был немного озадачен, куда его воткнуть, но моя жена, которой, казалось, понравилась его внешность, готова была разместить его в своей лучшей комнате, которая была изящно украшена портретами всей семьи, выполненными в чёрной графике, всё это были работы двух великих художников прерий, Джарвиса и Вуда, и из этой комнаты открывается очень приятный вид на новую территорию Коллекторской конторы а также на заднюю часть Дома для бедных и Брайдуэлл и на весь фасад больницы, так что это была самая развесёлая комнатёнка во всем доме. За все время, что он жил у нас, мы нашли его очень достойным, добрым пожилым джентльменом, хотя и немного странноватым в своих повадках.

Он мог целыми днями не выходить из своей комнаты, и если кто-нибудь из детей плакал или поднимал шум у его двери, он выскакивал в сильном гневе, с полными руками бумаг, и орал что-то о «помешательстве в его мыслях», из-за чего моя жена иногда думала, что он был не совсем в себе. На самом деле, у нее было несколько причин так думать, потому что его комната всегда была завалена обрывками бумаги и старыми заплесневелыми книгами, валявшимися как попало по шесть-семь штук на полу, книг, к которым он никому не позволял прикасаться даже пальцем, потому что, по его словам, он разложил их все по своим местам, так что возможно, он один знает, где их найти; хотя, если уж на то пошло, половину своего времени он проводил, бродя по дому в поисках какой-нибудь книги или сочинения, которые до того тщательно убрал с дороги.

Я никогда не забуду, какой переполох он однажды устроил, потому что моя жена прибралась в его комнате, когда он отвернулся, и навела там такой шорох, что он потом целый вечер божился, что за год не сможет привести свои бумаги в порядок. После этого моя жена отважилась спросить его, что он делает с таким количеством книг и бумаг? и он сказал ей, что «стремится к бессмертию», что еще больше навело ее на мысль, что у бедного старого джентльмена небольшие нелады с головой. Он был очень любознательным человеком и, когда не находился в своей комнате, постоянно рыскал по городу, узнавая все новости и вмешиваясь во всё, что происходило; особенно это проявлялось во время выборов, когда он только и делал, что бегал от избирательного участка к избирательному участку, посещая все собрания прихода и заседания комитетов; хотя я так и не смог найти, чтобы он принимал участие в обсуждении тезисов какой-либо из сторон.

Напротив, каждый раз он приходил домой и начинал с бешеной яростью поносить обе партии – и однажды, к удовольствию моей жены и трёх пожилых леди, которые пили с ней чай, убедительно доказал, что обе партии похожи на двух негодяев, каждый из которых дергает народ за юбку; и что в конце концов они сорвут с него весь плащ и обнажат его вековую наготу. Действительно, он был оракулом среди соседей, которые собирались вокруг него, как мухи у мёда, чтобы послушать, как он рассказывает о том, как провел день, покуривая трубку на скамейке перед дверью; и я действительно верю, что он привлек бы внимание всей округи своей точкой зрения на тот или иной вопрос, если бы они когда-нибудь узнали, в чём состоит дело. Он был очень склонен спорить, или, как он это обзывал, «философствовать», по самому пустяковому поводу, и, надо отдать ему должное, я не знал никого, кто мог бы сравниться с ним в этой забаве, за исключением пожилого джентльмена серьёзного вида, который время от времени заходил к нему, и часто с места в карьер вовлекал его в спор каким-нибудь неуместным замечанием.

Но в этом нет ничего удивительного, поскольку позже я узнал, что этот незнакомец – городской библиотекарь; и, конечно, хотя он, должно быть, был человек большой учёности; у меня есть сомнения, что он приложил какую-то руку к этой истории. Поскольку наш жилец жил у нас уже давно, а мы никогда не получали от него никакой платы, моей жене стало немного не по себе, и ей стало любопытно узнать, кто он такой и что из себя представляет. Поэтому она набралась смелости задать этот вопрос его другу-библиотекарю, который сухо ответил, что он один из литераторов, что, как она предположила, означало какую-то новую политическую партию.

Мне, признаюсь вам, всегда претило хватать постояльцев за грудки, выпрашивая у них плату за проживание, поэтому я пропускал день за днем, не тратя на старого джентльмена ни фартинга; но моя жена, которая всегда брала эти дела на себя и, как я уже говорил, женщина проницательная, в конце концов потеряла терпение и намекнула, что, по ее мнению, «некоторым людям давно пора обратить внимание на то, сколь зазорно жить на чужие деньги». На что пожилой джентльмен в весьма склочной манере ответил, что ей не стоит беспокоиться, потому что у него там сокровище (при этом он указал на свои седельные сумки), которое стоит всего её дома, со всем её барахлом, и всем остальным, вместе взятым.

Это был единственный ответ, который мы смогли от него получить; и когда моя жена, с помощью одного из тех странных способов, которыми женщины узнают все, узнала, что у него очень большие связи, что он состоит в родстве с Кникербокерами из Скагтикока и что Герман приходится кузеном конгрессмену с таким именем, отчего ей ей стало не по себе обращаться с ним, тем более невежливо. Более того, она даже предложила, просто чтобы упростить ситуацию, позволить ему жить безнаказанно и бесплатно, если он на досуге научит детей грамоте, а уж она постарается, чтобы и её соседи тоже посылали своих детей, но старый джентльмен отнесся к этому с таким негодованием и, казалось, был так оскорблен тем, что его приняли за школьного учителя, что она больше не осмеливалась заговаривать на эту тему.

Около двух месяцев назад он как-то раз вышел утром из дома со свертком в руке, и с тех пор о нем ничего не было слышно. О нём наводили всевозможные справки, но тщетно. Он канул, как камень в реке. Я написал его родственникам в Скагтикоке, но они прислали ответ, что он не был там с позапрошлого года, когда у него возник серьёзный спор с конгрессменом о политике, и он в гневе покинул это место, и с тех пор они ничего о нем не слышали и не видели. Должен признаться, я очень беспокоился за бедного старого джентльмена; потому что я подумал, что с ним, должно быть, случилось что-то из ряда вон плохое, раз он так долго отсутствует и, похоже, никогда не вернётся в родные пенаты, чтобы оплатить свой счет. Поэтому я дал объявление о нем в газеты, и хотя мое печальное объявление было напечатано несколькими типографиями, работающими в духе гуманности, бесплатно, мне так и не удалось разузнать о нем ничего путного.

Тогда моя жена сказала, что пришло время позаботиться о себе и посмотреть, не оставил ли он в своей комнате что-нибудь, чем можно было бы оплатить его питание и ночлег. Однако мы не нашли ничего, кроме нескольких старых книг и заплесневелых рукописей, а также пары его седельных сумок, которые, будучи открыты в присутствии библиотекаря, содержали лишь несколько предметов крайне поношенной одежды и большую пачку исписанной бумаги.