Настало время офигительных историй

Глава 10. Писец по имени Боря

Был в школе Борис, был и Боря. Одно имя, но какие разные агрегатные состояния. И судьбы тоже разные.

При первой встрече с Борей каждый немного пугался. Тощий, лысый Боря нежно улыбался и становился похож на обаятельного вампира. Это сходство Боре придавали зубы: несколько передних исчезло без следа, а клыки остались.

Боря любил писать. Не сочинение изящной поэзии, а именно процесс ведения ручкой по бумаге. Когда буковки получаются маленькими и аккуратненькими… Боря был писцом. В глазах учителей он являлся уважаемым учеником.

Директор школы жил в постоянном страхе разоблачения. Чтобы совладать с ним, директор проверял почту, пил крепкий чай и подолгу говорил с завхозом Ильей о том, какой в стране бардак. Но чтобы подчинённые не грустили, директор обязал всех педагогов быть ежечасно готовыми к гипотетической внезапной инспекции школы. То есть следить за заполнением тетрадей. На каждом уроке в тетрадках всех учеников класса должно было быть что-то написано, а именно: дата, тема, пара строчек для приличия. Но поскольку публика предпочитала уроков избегать, бедные учителя зачастую сами сидели и методично писали эту пару строчек в тетрадки. Дата, тема, три предложения… Потом то же самое, но в другую тетрадь… И так около пятнадцати раз. А потом еще пятнадцать раз, потому что класс не один.

Зэки могли при желании делать записи в тетрадки «за себя и за того парня», но делали так далеко не все. Кто-то начинал торговаться («Дайте тогда пастик!» – чернила для ручки), кто-то страдать («Не, всё, я устал, давайте лучше поговорим»). Но были и энтузиасты чистой воды. Боря был из последних.

Боря писал тетради. Писал самозабвенно. Он находил упоение и постигал дзэн, раскладывая тетради по классам, выбирая, что именно он запишет для той или иной темы, какие упражнения поместит в тетрадь и прочее. Он попросил библиотекаршу, временно проводившую русский язык в паре классов, распечатать специально для него поурочный тематический план. Когда Боря был в кабинете, он контролировал, чтобы все присутствовавшие ученики записывали тему как положено и не отлынивали.

Но власть Бори была сосредоточена только в стенах школьного кабинета. Потому что Боря был педерастом. И ладно бы, если он был вечно бит и печален – нет: он казался вполне жизнерадостным петушком, что вызывало у прочих «правильных мужиков» волны ненависти. Географичка рассказывала, что Боря неоднократно делал комплименты цвету её помады. А спустя какое-то время заветному тюбику приделали ноги.

У Бори было мало друзей. Одним из них был паренёк Максим, сирота, которого наркотики толкнули на скользкую дорожку правонарушений. Максим заработал себе очередной не очень серьёзный срок, а чтобы было веселее коротать время, записался в школу и стал постигать науки.

Максим числился в моём классе и, к сожалению, часто приходил «просто поговорить» о своей тяжёлой доле. Поначалу я слушала шокированно, потом – с долей сочувствия, а под конец просто кивала в такт и переписывала злополучные тетради под его бубнёж. На последней ступени своего обучения Максим обнаружил в себе талант к декламации. Он читал стихи с детским придыханием со сцены, и листочек со шпаргалкой дрожал в его пальцах.

Узнав, что Максим может и хочет выступать, я стала самозабвенно его обрабатывать. Близился Последний звонок, отвечать за который поручили мне, и я страшно хотела, чтоб Максим чего-нибудь на нём да прочитал. Мой ученик краснел как девица и пытался застенчиво отнекиваться, но я включила всё своё природное обаяние и бесстыже льстила. В конце концов, «клиент дозрел»: Максим сдался, а я обрадованно стала подбирать строки о вечном. О жизни. О добре и зле. О лютой ненависти и святой любви. Но не Есенина. Есениным я уже была сыта по горло. Хотя об том позже.

И вот, когда Максим созревал, неожиданно случилась в нашей школе грусть, омраченная досрочным освобождением любимого всеми писца Бореньки.

Боренька обворожительно улыбнулся всем на прощание и пошёл туда, где свет – в свободную жизнь. Многие учителя вспоминали о нём не без грусти: после ухода Бориса пить чай с плюшками они стали меньше, а до изнеможения переписывать тетради – в разы больше.

А Максим совсем пригорюнился. Он стал всё реже приходить в мой кабинет. Про Последний звонок речи уже и не шло. А потом Максик исчез совсем. Один из моих учеников, простой мужик Сашок, как-то сказал: «Вы бы так с ним не посиживали в кабинете за разговорами… Он ведь из этих… Из голубых». Он сказал это со странной интонацией. Будто «голубые» по определению предатели, наушники и шпионы, а слушать их грешно и опасно.

Тогда я подумала, что Сашок высказался ну просто за всю Россию. Ведь то, что мужик спит с мужиком, воспринимается у нас не как личная жизнь конкретных граждан, а как государственная проблема номер один. Словно наша страна живёт не по конституции, а «по понятиям». Воруешь по-крупному – заслужил почёт, педераст – твоё место у параши. И купола, купола повсюду…

Максим пришёл в школу в начале июня. Расписался за полученный аттестат. Закатал рукав и показал учителям следы от порезов, что нанёс себе. Несколько циников тут же посоветовали в следующий раз резать вдоль линии вен. Впрочем, живительный ШИЗО сделал своё дело: Максим был снова бодр и в меру жизнелюбив. Тонкая натура, что с него возьмёшь.

Боря на свободе нашёл пункт временного размещения и остановился в нём. Устроился работать на хлебозавод. Завёл страничку в «Одноклассниках» и прислал географичке поцелуйчики. Значит, жизнь у него налаживается.

Глава 11. Непутёвые заметки

У меня просят всё. Ручки, карандаши, линейки, тетрадки, листочки, клей, резинки, точилки, блокнотики, календарики. Всё, что плохо (по их мнению) мною используется. Как-то принесла и прикрепила к доске скотчем такой бамбуковый календарик с собачками – вот это был ажиотаж, я вам скажу. Многие тоскливо смотрели на него и думали, как прекрасно календарик смотрелся бы именно на их кухне и именно в их отряде. Намеки на подарить мною старательно игнорировались. Маленькие календарики вообще отдельный предмет роскоши. Кому-то нравится картинка, кто-то вычеркивает в них дни, считая, сколько осталось до очередного свидания с женой.

А однажды цыган Стас попросил у меня яркие наклейки для тетрадок. Мне их где-то на сдачу дали. Я спросила, зачем ему, а он ответил, что сестре хочет послать что-нибудь красивое.

Сестра живёт через дорогу. Сидит в женской колонии. По той же статье.

– А вы замужем?

– Да, вот же кольцо у меня на пальце.

– Ну, знаете, некоторые носят так, просто… А это золото?

– Золото, конечно.

– (с большим сомнением в голосе) Ну ма-а-ало ли…

– А у вас есть стихи?

– Сборника одной книжкой нет. Полистайте учебники. А я пока в распечатках поищу. Вам хоть какие стихи нужны?

– Да любые. Я всё читаю.

(Достаю кучу распечаток сто стихами для уроков, ученик сидит, изучает.)

– О, это ничё такое.

– Какое же?

– А про свечу. («Свеча горела» Б. Пастернака. – Прим. моё.)

– И вот это ещё. Где молитва. Это кто вообще написал?

– «В минуту жизни трудную…»? Это Лермонтов.

– Ничё тоже такое. Пойдёт.

– Значит, Лермонтов не зря ел свой хлеб.

Смотрели на литературе «Жестокий романс». Ларису жалко всем. Каждый второй в конце фильма предполагает, что бы он сделал с обидчиками Ларисы, какой кары они заслуживают за такое обращение с женщиной. Для меня прямо именины сердца.

Персонажи бывают разные и среди учителей. Всё-таки работа накладывает отпечаток. Иду мимо кабинета историка. Разглядываю стенд возле открытого кабинета. А оттуда доносится:

– …Вот у нас в России творчество, а у них на Западе – креативность. Чем креативный человек отличается от творческого? Вот они у себя на Западе решили, что гомосексуализм – это, по их мнению, креативно…

Иду дальше. По ходу движения собираю рассыпавшиеся осколки разума.

– Что-то вас в школе, уважаемый, давно не было видно…

– Так я в изолятор загремел. Теперь так плохо мне!..

– ???

– Каждый день клизмы и клизмы…

– Батюшки, голубчик, зачем же так?!

– Так чтобы не прятали там ничего. Проверяют…

– Вот спасибо, что поделились со мной этой историей. И что проносят обычно?

– Сигареты… Наркотики могут. Даже телефоны.

– Да уж, этакий секретный карманчик, который всегда с тобой…

Сидим на собрании в отряде с офицером-начальником отряда. Так положено по уставу. Напротив – орда заключенных. И мы перед ними, две училки, как две матрёшки на базарной площади. Воспитанники старательно задают вопросы и высказывают «хотелки» начальству.

– На этом всё. Еще вопросы остались?

– Да, есть один.

– Ну?

– Нам бы мячик кожаный в отряд. Спортивные мероприятия, то-сё…

– На сегодняшний день в колонии нет мячиков.

– Так может, вы купите?

– (тяжёлый вздох) Ну вы даёте, да у меня самого даже дома нету!

По итогам многочисленных опросов наиболее любимым поэтом стал Сергей Есенин. Его вот прямо все любят и уважают. Хотя биографию знают единицы. А уж когда Есенина читает Безруков – это просто счастье, помноженное на два. Даже если «Чёрного человека». После прослушивания объясняю ученикам контекст и заглавный образ. Все старательно кивают.

Глава 12. «Время первых»

Иногда вместо уроков мы проводили так называемые классные часы. Они могли быть посвящены какой-нибудь дате, важным животрепещущим темам – типа борьбы с наркозависимостью, здоровому образу жизни, или это была просто беседа, дающая нашим ученикам возможность высказаться обо всём, что их волновало. Разумеется, безо всяких «подкатов» с их стороны. Мы как-то сразу это решили, и в дальнейшем никто старался не заигрывать. Я не психолог, но просто слушать иногда – тоже большое дело. Человек больше всего на свете хочет, чтобы его просто выслушали без осуждения, критики. Особенно если вокруг тебя каждый день вот уже много лет одни и те же опостылевшие рожи.

Вторым по популярности способом провести классный час было кино. Нет, не так: КИНО! Его ждали, его очень хотели смотреть. Особенно если оно новое, премьерное. В отряде телевизор дразнит рекламой, и посмотреть новое кино было сродни глотку свободы. Можно ведь представить, что там, на свободе, люди смотрят сейчас то же самое – пусть в кинотеатре, с попкорном, пивом или «Колой». Но вы с ними смотрите как бы вместе, и это значит, что время не остановилось за этим проклятым забором, что когда-нибудь ты присоединишься к тем счастливчикам в кинозале.

Ну и просто интересно, конечно. Близился День космонавтики. А тут как раз вышел фильм «Время первых». И про космос, и наш, отечественный, и познавательный ещё. И секса нет. Голых женщин то бишь в кадре. Мой ноутбук не тянул, а вот у информатика стояла простенькая прога, которая помогала вырезать тот или иной отрывок, где было, на наш субъективный взгляд «слишком много сексу». Всё это делалось по двум причинам. Во-первых, нечего дразнить голодного пса куском мяса. Во-вторых, всегда найдётся молодец, который увидит в кадре голую женскую ногу и пойдёт докладывать оперативникам: «Тук-тук! А у русички в кабинете порнуху крутят!»

В общем, пришло время для «Времени первых». Но вот незадача: фильм только вышел на экраны, даже пираты ещё нормально наснимать не успели. А мне надо. Я ж крутой учитель. У меня всегда есть то, чего нет у других. Потому что я умею страшное колдунство – скачивать через торренты. Большинство здешних учителей эту технологию не освоили.

К своему удивлению, нашла я «экранку». И сразу скачала. Включила: картинка неплохая, звук глуховат, ну да ладно. Главное, как подать – мол, мало кто ещё посмотрел, но вы все в числе этих немногих счастливцев и т. д. На три классных часа хватит. Вкусно и полезно.

Принесла. И стали мы смотреть. А колонки у меня были по первости сла-а-абые. Сделаешь тихо – ничего не слышно. Сделаешь громко – всё сливается в одну сплошную какофонию, ни черта не разобрать. Мне ещё было слышно, потому что колонки у меня на столе стояли. А всем, кто дальше – только читать по губам актёров.

И вот у нас киносеанс. Собрались мои зэки, я как председатель колхоза выступают со спичем – так, мол, и так, кино про героя Советского Союза Алексея Леонова… К празднику такому-то… Тут пошли реплики из зала – запускай ленту в аппарат. Включаю. И понимаю, блин, что зрителям половины слов не понять.

Пришлось мне по ходу действия пояснять время от времени, например, «Вот Королёв отправил космонавтов отработать заход в шлюз», «В стакане был коньяк». Сразу вспомнила мистера Сэконда, который в «Человеке с бульвара Капуцинов» кричал: «Отрывает голову!»

В общем, подходим к драматичному моменту. Тому, где Леонов-Миронов в космосе висит, у него из-за разницы давлений раздувает скафандр, а потом он долго и мучительно то входит в шлюз, то пытается закрыть люк. Я гляжу, а момент и правда драматичный: все взгляды прикованы к экрану, кое-кто дышит через раз. Вот Леонов уже в шлюзе, как-то там пытается закрыть его, кислород кончается…

…И тут я слышу из колонок шёпот… «Бл*… Да ну на***». Сначала подумала, что померещилось. А потом, когда Леонов всё-таки закрыл люк, тот же голос из колонок шёпотом продолжил: «Ну пи****… Краса-а-а-ава…»

То есть вы понимаете, какова великая сила искусства? Парень пришёл в кинозал, чтобы своровать кино, достал камеру и так разволновался, что не смог сдержать свои переживания. Он так же, как и мои подопечные, ни фига не знал про первый выход в открытый космос. Он чертовски переживал за Леонова.

«Твою мать», – подумала я грустно. Мысленно начала составлять текст объяснительной.

Потом перевела взгляд на зэков. Они по-прежнему сидели как парализованные.

Очевидно, каждый из них в тот момент думал примерно то же, что этот безвестный пират большого кинобизнеса. Поэтому его слова так гармонично вошли в фильм и ни у кого не вызвали вопросов. Может, так сказал сам Леонов? Или Павел Беляев? По крайней мере, могли, ситуация-то казалась патовой.

Самое обидное, что этот едва слышный шёпот звучал чётче, чем многие реплики в фильме.

Кино мы досмотрели, всем понравилось.

Но «экранки» я больше никогда не качала. И вам не советую.

Глава 13. Люди, которые играют в игры

Марк Твен говорил: «Работа – это то, что человек обязан делать, а Игра – это то, чего он делать не обязан. Поэтому делать искусственные цветы или носить воду в решете есть работа, а сбивать кегли или восходить на Монблан – забава». К этим мудрым словам нечего прибавить. Именно потому, что от игры всегда можно отказаться, скорчить мину и сказать: «Какая глупость, это всего лишь игра», она такая притягательная для людей всех возрастов. По моему личному наблюдению, если человек во что-то увлечённо играет, с ним всегда можно договориться. Возможно, потому что я сама игрок в определённом смысле.

Чтобы ученикам (и, конечно, учителям) не было скучно, время от времени в школе проводились предметные декады. Две рабочие недели ученики, если так можно выразиться, «погружались в предмет». Даже если не умели плавать. А уж что проводить при этом, решали учителя. Хочешь – конкурсы показывай, хочешь – фильмы делай, или наоборот. Главное, пусть к тебе придут сколько-то штук учеников и, так сказать, проявят свою активность. А мы их потом наградим. Блокнотики купим, ручки, папки там…

Поначалу мне было немного грустно. Помню, казалось унизительным дарить подопечным на первое сентября календарики: они же взрослые мужики, в конце концов. Но, как я уже писала, даже такая мелочь для них была чем-то очень значимым. Теперь эта маленькая вещица становится их, только их собственностью, частичкой микробыта в спальне на тридцать человек. И дал эту вещь обычный человек с воли, учитель, просто так, за то, что они к нему пришли. И ученикам становилось приятно. «А если им будет приятно, то и мне будет приятно», – слегка перефразирую Рубика из «Мимино».

Дошла и до меня очередь. Русский и литературу на время декады объединили с английским языком. Собрались мы как-то учительским трио: я, ещё одна русичка и англичанин – и принялись судить да рядить, что делать будем. Расписали все дни, чтобы не разрывать активистов между собой, и стали придумывать.

А я в то время жила как Чехов. У того медицина была женой, а литература – любовницей, у меня же на эти роли были назначены тюремная и обычная «человеческая» школа. Я в ней ещё до увольнения один занятный проект с детьми вела, а потом, когда место работы сменила, всё равно туда наведывалась. Мы с ребятками посиживали, пряники жевали, отрабатывали проект, и это были у меня такие каникулы души. Но суть в том, что с этими детьми мы очень часто играли в разные игры: словесные, на общую эрудицию, на логику. И так мне стало скучно просто проводить очередную «муть для галочки», что я решила: будем, блин, в тюрьме играть!

Накачала шарад, чайнвордов и, самое главное, мою усладу – головохвостов. Это такое словесное извращение, которое при правильной подаче гарантирует полный «отрыв башни». Оформила, распечатала. Ещё и объявления сделала, и по коридорам развесила.

Поначалу шло слабо. Ученики заходили, брали листочки, чесали затылки… Кто-то листочек возвращал, кто-то нет… А потом начался караул и светопреставление.

Полколонии, не меньше, решало головохвосты.

Кто-то понёс листок в отряд, находил там самого умного мужика, и они сидели коллективно разгадывали. У кого-то надзиратели отобрали: подумали, что шифр какой секретный. Как-то раз я зашла в кабинет завуча и разглядела у неё на столе знакомый квиток.

– И ещё, Аня, – завуч устало посмотрела на меня и ткнула пальцем в листочек, – «ЛИ» и «ЕЛЬ». И что тут между ними поставишь?..

– Две буквы: «ТР». Получается «ЛИТРЕЛЬ»: «ЛИТР» и «ТРЕЛЬ».

– Вот блин, – сказала завуч и с досадой сплюнула.

Награждали победителей за конкурсы в по-настоящему королевской обстановке: класс был битком забит зрителями. Призёрам аплодировали, победителей чествовали, правильные ответы зачитывали. Это был мой триумф. Наконец и я показала всем «кузькину мать» и доказала, что достойна входить в тутошний конгломерат специалистов. Но потом опять пришли серые будни, и шум праздника поутих.

До сих пор вспоминаю ученика Юру, эвенка, всегда грустного от разлуки с родиной. Он как-то зашёл ко мне, потрепался и уже на выходе сообщил:

– А я до сих пор помню, представляете? «Эй, жлоб, где туз? Прячь юных съёмщиц в шкаф!»

Помню, Юра. Помню, как ты весь барак этой фразой пытал. И как начальника отряда слегка нервничать заставил. Это хорошо, что ты над чем-то ломал голову, кроме тяжелых мыслей. Значит, эта шутка немного скрасила твою жизнь.

Глава 14. Шпионские страсти

Если ты устраиваешься работать в тюрьму, то одним из обязательных обрядов инициации становится посещение кабинета оперов.

Оперативники жили за железной дверью, укрепленной изнутри ещё и решёткой, отчего их кабинету иногда не хватало таблички «Не кормить!» Про оперов ходили легенды: говорили, что они везде и нигде, что знают про каждую закладку на зоне и что, как особисты, постоянно ищут предателей. Если верующих людей всё время искушают бесы, то сотрудников ГУФСИНа искушают опера. И когда дверь закрыта, это значит, что они поглощены тем, что строят свои злобные оперские козни.

Меня собеседовал низковатый дядечка с хитроватым прищуром. Или просто с прищуром – не знаю, может, романтический флёр уже сделал своё тёмное дело, и мой рассудок наполнился опасными предубеждениями.

– Почему решили работать в местной школе? – спросил опер.

Я как на духу ответила.

– Есть ли у вас сидевшие или сидящие друзья, родственники? – продолжил допрос мужчина.

Пришлось сказать, что хоть в моих предках значатся ссыльные, но исключительно по политическим статьям, а здесь у меня ни друзей, ни родственников не имеется. Я, наверное, со страху многое про себя наплела, так что прищур у дядечки становился всё незаметнее. Может, он даже подумал, что я какой-нибудь шпион, внедрённый в их колонию, чтобы вынюхивать изменников Родины. В неадекватности моих речей мешала увериться только моя свежеотштампованная справка от психиатра.

Наконец, разговор был окончен, меня предупредили, чтобы отношений личных на работе – ни-ни… Не больно-то и хотелось. Ну и чтобы по всем вопросам, которые меня тревожат, я сразу же стуча… Докладывала оперативникам. Вот те крест, не беспокойся, майн кляйнен оберфюрер.

Казалось бы, мы распрощались. Но это было не «прощай», а «до свидания».

В первые дни работы я познакомилась с секретарём школы – Ингой Юрьевной. Она была женщиной в самом расцвете лет и прирождённым секретарём. В том смысле, что умела оформлять кучу всевозможных приказов, терпеть нудёж директора и при этом хорошо выглядеть, а это выгодно отличало её от большинства учителей. Зэки ходили посмотреть на Ингу Юрьевну и заодно поздороваться так же неизменно, как туристы, оказавшись в Париже, топают в Лувр занять очередь к «Джоконде».

Инга Юрьевна рассказала мне один секрет.

Секреты на зоне – это то, что рассказывают друг другу шёпотом и без свидетелей, но знают всё равно поголовно все.

Повадился к Инге Юрьевне ходить в гости один ромалэ. В смысле, зайдёт в кабинет, поздоровается, но, гад такой, не уходит. То спросит, как здоровье, то начнёт рассуждать, пойдёт ли Инга Юрьевна с ним когда-нибудь в кино… Испытывает, короче, на прочность. Она ему и намёками, и прямо, мол, нет, дорогой, иди-ка ты лесом дальним, полем широким, нет у меня к тебе личного интереса, я работаю на работе. А он всё на своём стоит.

Однажды заходит к ней и вдруг театрально так в сторону – прыг! У Вас, несравненная Инга Юрьевна, говорит, бумажка какая-то на полу. Ба, да тут целое письмо! Обронил, может, кто? Хотите почитать?

Инга Юрьевна бумажку у него взяла, в глазки хитрые посмотрела и пошла прямиком в соседний кабинет, к директору.

Там они вдвоём налили чайку, взяли конфетки в руки и принялись читать записку.

А записка оказалась письмом аж на несколько страниц убористым почерком. Воздыхатель, пожелавший остаться неизвестным, признавался Инге Юрьевне в вечной любви, в том, что считает дни до своего скорейшего освобождения, и что хочет пригласить её на свидание, а пока что довольствуется фантазиями, как они вместе…

И ещё на одну страницу – собственно, откровенное описание того, чего они там вместе могут делать.

В конце приписка: если душа твоя не камень, жду тебя между вторым и третьим уроком у пятого светильника левого крыла на третьем этаже.

Идти или не идти, вопрос, конечно, не стоял. Не идти, конечно.

Но вот кто мог написать такое?.. И директор, и секретарь задумались.

А потом узнали, что ромалэ этот прекрасный, вылитый молодой Сличенко, работает на оперов. Тем, видно, скучно стало – компромату нет. А ведь известная пословица гласит: «Если хочешь сделать что-то хорошо, делай это сам». Вот они компромат сами и состряпали. Решили поймать развратную работницу школы на месте. Но не получилось. Порядочность победила хитрожопость. Письмо парень, видать, вместе с целым отрядом сочинял, налицо были явно фольклорные нотки.