- -
- 100%
- +
По обычной своей привычке мысленно принижать любого человека канцлер тут же вспомнил, что Фёдор Фёдорович давно полысел, и вся эта красота у него на голове – не более, чем парик. Усы, правда, настоящие, но и их он тщательно красит… После такой мысленной экзекуции обычно становилось легче разговаривать чуть-чуть свысока и чуть-чуть небрежным тоном. Однако, тревожное ощущение не пропало: Карл Васильевич почувствовал, что победы единодушной добиться вряд ли удастся. Чернышев и Сенявин – на его стороне, возможно – и министр финансов Вронченко. Но вот Меншиков и министр внутренних дел Перовский явно поддерживают этого… Невельского. А теперь – и Берг!
Но не успел Нессельроде придти к такому неутешительному выводу, как генерал-квартирмейстер задал неожиданно неприятный для ответчика, как оказалось, вопрос:
– Я всё же хотел бы уточнить с картами Гаврилова. Вы утверждаете, что они неточны. А почему? Исполнительный офицер, он сделал свою работу аккуратно. В сравнении с вашей картой в ней очень много общего. Вот некоторое время назад светлейший князь оградил вас в этом заседании от предубеждения. Но я точно так же хочу оградить Гаврилова!
Невельской сделал шаг вперёд:
– Я отнюдь не утверждал, что Гаврилов небрежно отнёсся к поставленной задаче. Просто я оказался предусмотрительнее, планируя наши исследования. Мы занимались этим значительно дольше и подробнее. Почему это произошло, – не могу понять. С одной стороны мы сэкономили время при погрузке и разгрузке, а также в течение плавания. И в то же время меня не оставляет ощущение, что экспедиция Гаврилова была отправлена кем-то почему-то второпях, на короткий срок, во время которого кораблю была поставлена и другая задача – доставка грузов на острова.
Несовместимость этих задач наводит на мысль, что делалось это, несмотря на то, что промеры были назначены самим Государем-императором, чуть ли не намеренно формально, поскольку взята была за основу абсолютная уверенность в незыблемости известных фактов. Поэтому, нисколько не сомневаясь в добросовестности Гаврилова, смею думать, что ему почему-то было дано гораздо меньше возможностей, чем это было необходимо, чем это было у нас. И все разночтения вызваны именно этим. Не будь таких стеснённых по времени условий, я не сомневаюсь, что именно бриг «Константин» выполнил бы задачу и первым доказал судоходность Амура и наличие пролива между материком и Сахалином. Мы с Гавриловым не наперегонки бегали, а порознь пытались установить научную истину. Естественно, исходя из конкретных условий работы.
Мгновенная радость, задевшая сердце Нессельроде при вопросе Берга, так же моментально испарилась: как близко бьёт! Догадлив!
Пора было брать ход заседания в свои руки.
– Допустим! Допустим, что именно так всё и обстоит! Всё это необходимо проверить… с течением времени. Пока же говорить о каких бы то ни было открытиях преждевременно, и положенные открывателям орден и пожизненную пенсию вам никто не назначит. Хотя бы потому, что есть ещё нарушение, если не сказать – преступление, допущенное вами. Вы намеренно не соблюли порядок проведения исследований, даже не ознакомившись с инструкцией, разработанной специально для этого случая и без которой вы не имели права даже сделать шаг! Ваш азарт игрока взял верх над государственными соображениями, которыми и была продиктована инструкция. В силу своего положения и достаточно узкого кругозора командира корабля вы не в состоянии были оценить последствия ваших поступков для международного положения, для интересов империи. А это уже похоже на государственную измену (Нессельроде при этих словах с удовлетворением отметил, как все подтянулись в своих креслах, как побледнел Невельской, и решил смягчить удар)… ну, если не измену, то по меньшей мере недомыслие, несовместимое со званием дворянина и офицера. Что вы по этому поводу можете нам сообщить?
Невельской уже овладел собой и ответил чётко и коротко:
– С содержанием инструкции я был знаком хотя бы потому, что, напомню, наброски к ней составлялись мною и главным в ней были именно «государственные соображения, которыми и была продиктована инструкция». Естественно, что команда и я лично неукоснительно выполняли её. Существовавшая договорённость о прибытии пакета не была выполнена по неизвестным мне причинам. Но поскольку содержание его было мне известно, я принял решение о выходе в море. Дожидаться же пакета с полным текстом у меня не было возможности. Кроме того, была договорённость о том, что корабль в Охотск вернётся к 15 сентября. Бестолковое ожидание привело бы к тому, что у нас, как у Гаврилова, осталось бы слишком мало времени для того, чтобы сделать основательные выводы. Теперь же, повторяюсь, между многочисленных банок возле устья Амура нами открыты два фарватера глубиной почти тридцать футов. В этом месте ширина реки – около девяти вёрст! Поэтому найти фарватер очень трудно. Точно так же обнаружен пролив шириной около семи вёрст и глубиной в пять саженей. Проверить это может любой и в любое время. Конечно, лучше, если бы это сделали российские моряки, опередив англичан и французов, которые непрерывно рыщут в тех местах, пользуясь промедлением России. И ещё одно могу сказать. Это именно мы точно и утвердительно ответили на вопрос, поставленный ещё перед походом Гаврилова государем императором:
«могут ли входить суда в реку Амур; ибо в этом и заключается вопрос, важный для России». И именно мы решили вопрос, важный для России!
В словах Невельского прозвучала такая убеждённость, что Нессельроде оторопел. В нём вскипела злость на этого непокорного морячка, который осмелился мешать самому канцлеру. Но показать этого было нельзя. Поэтому Нессельроде выдержал паузу и закрыл заседание:
– Мы ещё обдумаем этот вопрос, дождавшись генерал-губернатора Муравьёва, который не сумел оценить противозаконность ваших действий и даже в какой-то степени потакал им вместо того, чтобы пресечь расхлябанность и своеволие. А вы… Пока свободны.
После заседания, освобождаясь от внутреннего напряжения, Нессельроде доставил себе удовольствие слушать и наблюдать кулуарные беседы, которые обычно происходили у него в кабинете и зачастую приносили интересную информацию. Запомнились Сенявин и Вронченко, бурно возмущавшиеся Муравьёвым. Карл Васильевич даже заметил про себя, что в этом негодовании была и доля восхищения ловкостью генерал-губернатора, пославшего Невельского на заседание комитета одного.
Была и ещё одна примечательная сцена, которую Нессельроде бережно сохранил в своей памяти: такие моменты могут пригодиться в дальнейшей жизни. Чернышев подошёл к Меншикову и стал пенять на его защиту Невельского:
– Александр Сергеевич, вы уж чересчур энергично поддержали его. Он ещё и не открыл ничего, а вы его – под крылышко! И это вместо того, чтобы пресечь расхлябанность и своеволие. Согласитесь, что если на такие действия и слова не реагировать, то тогда и государство развалится!
Он ещё долго говорил – с напором, горячо. Меншиков слушал с невозмутимым видом. Когда же Чернышев иссяк, светлейший князь задумчиво изрёк:
– Да, да, я помню: вы у нас один из рьяных блюстителей порядка. Вы всё время были на коне, когда вешали… – он сделал паузу чуть дольше обычной, – вам на грудь кровью заработанные вами ордена!
Нессельроде буквально застыл: это был один из самых рискованных шедевров Меншикова. Намёк на то, что Чернышев верхом на коне торжествующе наблюдал повешение руководителей декабрьского бунта, которых перед этим сам же и допрашивал, – это уж слишком! Но Чернышев в силу грубости своей натуры не почувствовал язвительности собеседника… Впрочем, Нессельроде прекрасно знал и Меншикова: ведь он, как часто это бывало, не вкладывал в свои изречения какие-то мысли или убеждения. Он просто увлекался забавным на его взгляд сочетанием несочетаемых понятий и слов, как пиит увлекается удачной рифмой. Именно поэтому в словах Меншикова редко кто усматривал злокозненность. Это была просто игра ума, господа, игра ума!
Глава 4
За два года до этих событий, перед отъездом из Петербурга, когда неожиданный поворот судьбы преподнёс ему подарок – путь на восток, в тот край, который всегда притягивал его внимание, Муравьёв буквально в каждой беседе, каждой встрече чувствовал появившуюся между ним и светским обществом некую невидимую стену. Он даже наделил её особыми свойствами: представлял её сделанной из особого стекла, за которым его просто не замечали.
Более того: в уверенности, что их не видят, озлобленные человечки позволяли себе оскорбительные жесты и гримасы в его адрес. А он это чувствовал. Николай Николаевич и представить не мог, что совершенно непредсказуемое назначение вызовет такую бурю в свете: бурю зависти, холодного отчуждения, вежливого пренебрежения, которая за стеклянной стеной оборачивалась вакханалией шутовских ужимок, показывания пальцем, хохота и торжествующего притоптывания. Попляши, голубчик, попляши теперь! Рвался наверх, дорвался? Посмотрим, посмотрим, как долго ты сумеешь идти по канату, если этот канат мы постараемся дёргать, раскачивать, а то и просто подрез`ать!
Давно прошли времена царя Петра, когда порой к власти приходили назначенцы не по родовитости, а по трудолюбию и способностям. Сейчас высший свет желал видеть на вершине только себе подобных. Конечно, такие Муравьевы периодически появлялись, даже совершали немалые подвиги во имя Отечества. Ну так что ж? Их можно награждать, давать им приличный пенсион. Но к власти, а вместе с нею и к большим деньгам (эти два понятия на Руси были всегда неразрывны) тебе доступа нет, рыцарь голоштанный, с дырой в кармане. Не по Сеньке шапка!
Намёки на свою вечную финансовую недостаточность, если порою не сказать – бедность, Муравьёв в душе воспринимал со скрежетом зубовным. Он так никогда и не узнал, отчего его отец, будучи в солидных чинах, не оставил детям никакого состояния, и они были вынуждены в жизни пробиваться только своими силами и талантами. Но особенно болезненно была воспринята недавняя женитьба Николая Николаевича на француженке де Ришемон. Не смягчило колючее отношение древнее её дворянство. Но особенно подливала масло в огонь изысканная красота супруги этого неказистого выскочки. Что ж это он, – среди своих не мог жену найти? Мог бы, да ещё с хорошим приданым. А поступил по-другому. Значит, пренебрегает! Ну и что из того, что она тут же приняла крещение в православную веру, что наречена Екатериной Николаевной, что сразу же запретила разговаривать с ней на её родном языке и из-за этого уже через несколько месяцев могла довольно свободно изъясняться по-русски. Всё равно: чужестранка есть чужестранка…
Подобные слухи и разговоры доходили и до Муравьёва. Он передавал их Кате, а она звонко смеялась… Николай Николаевич хмурился:
– Весёлого тут мало, Катенька. Ты представь, что всё это говорится в Санкт-Петербурге, в европеизированной столице! А как бы приняли тебя в Москве?
Недели, проведённые в Петербурге во всяких подготовительных делах перед отъездом в Иркутск, всё больше и больше наращивали ту самую стену. Муравьёв и раньше чувствовал себя в какой-то степени обойдённым судьбой, хотя поднимался он по лестнице спокойно и не без сильной поддержки. Однако во многом из-за этого самоощущения он считал, что в столичной борьбе за чины и посты ему делать нечего. Для таких схваток надобны иные умения, а не деловитость и знания.
Впрочем, знания здесь были всё же нужны. Нужно было всенепременно знать, что сказал князь Р. на балу у N., между кем возникли амурные отношения, кто в фаворе, чт`о нынешней весной будут носить… нет, не дамы, а строгие мужи, служители Отечества… В общем, подобные сведения были необходимы для поддержания иллюзии о своей собственной персоне, о её значительности и тесном участии в светской жизни.
Именно поэтому Муравьёв рвался к самостоятельности (относительной, конечно!) на расстоянии, достаточно далёком от всей этой псевдодеятельности и псевдожизни. И вот теперь, когда, наконец, выпала ему козырная восточная карта, он должен быть готов, должен быть во всеоружии, чтобы никто не мог подловить его на ошибке, незнании, некомпетентности. Вот потому он не терял ни одной минуты, проводя время во встречах с необходимыми ему знающими людьми, которые одни только и могли просветить его в предстоящей службе. Потому он уже знал назубок всю отныне подведомственную ему территорию, названия рек, городов, сёл; он самым тщательным образом изучал историю освоения этого гигантского края…
…Удивительно величественная картина откроется перед каждым, кто задаст себе однажды труд посмотреть на всё такое привычное сегодня географическое положение России с точки зрения истории. В конце 16 века территория России ограничивалась на востоке Уральским хребтом и рекой Урал. Поход Ермака Тимофеевича с дружиной против властвовавшего за этой чертой хана только приоткрыл двери в Сибирь, которую тогда ещё все географы, как европейские, так и русские, называли Татарией. Но с падением хана всё дальше и дальше в Сибирь проникали русские землепроходцы, вооружённые отряды, преследуемые церковью раскольники и сектанты, государственные крестьяне, разного рода искатели приключений. Слух о том, что если идти «встречь солнца», то можно дойти до мест, где лес нетронутый стоит, мягкое золотишко несметное по тайге шастает, реки кишат рыбою, земля непаханая хорошо родит, а самое важное – от властей далеко, воздух и жизнь – вольные! И главным путём для них были не тракты и не тропы даже, а реки – огромные, широченные, то стремительно несущие свои воды, то неспешно, величаво неся на себе струги, челны – всё, на чём люди русские могли передвигаться. А за ними оставались остроги, заимки, скиты, отдельные избы, распаханные поля и… мир, не война! Простой народ, зная, что ему тут жить долго, если не многим поколениям, завязывал дружбу, торговлю с местными племенами, стремясь укорениться, врасти в эту землю.
Но защищаться всё-таки было от кого. Особенно на юге.
Именно поэтому организовывались постепенно казачьи войска, состояли они, в основном, из людей владимирских, тамбовских, костромских, ярославских, тверских, вологодских… Именно они – носители неукротимой жажды свободы и воли к победе в любых условиях – и стали главными первопроходцами, открывателями для России новых краёв.
От Якутского острога, заложенного в 1632 году казачьим сотником Бекетовым, отправились дальше на восход казаки во главе с атаманом Дмитрием Копыловым. Меньшая часть этого отряда, прослышав от тунгусов, что где-то там есть большое море, которое они называли Лама, отправилась под командой Ивана Москвитина. Томские и красноярские казаки первыми достигли тихоокеанского побережья, того самого Ламского моря, которое в устах русских людей вскоре преобразовалось в Дамское море, а только потом – в Охотское. Они прожили на побережье два года, обследовали его к северу и к югу, поставили там несколько поселений, и кроме сведений о берегах и довольно точном изображении их на чертежах привезли в Якутск смутные рассказы тунгусов о том, что где-то южнее есть огромная река, которая впадает в океан, и край там вельми благодатный.
А тем временем из того же Якутска отправился Василий Поярков, за ним Ярофей Хабаров на юг, на ту самую огромную реку – Амур, оставляя повсюду сёла и деревни, которые, несмотря на препятствия, чинимые беглым, всё заселялись и заселялись русскими людьми…
В те же годы вначале Михайло Стадухин пешим способом, на лыжах да нартах добрался со товарищи от реки Колымы до реки Анадырь, а год спустя тот же путь, но только по морю – от устья Колымы до того же Анадыря проделал Семён Иванович Дежнёв, открыв, что между американским и азиатским континентами есть пролив и узнав, кстати, что ещё за сто лет до него какие-то новгородцы прошли этим путём в Америку и поселились там. Что с ними стало – Бог весть. Но история бывает несправедлива. Открытие тех новгородцев и Семёна Дежнёва было позабыто, а потом громко прозвучало много десятков лет спустя после отправленной Петром I экспедиции Витуса Беринга, чьим именем и были названы пролив, остров и целое море. Позабыт и товарищ Дежнёва Федот Алексеевич Попов – первый русский человек, побывавший на Камчатке ещё в 1648 году.
Подобная же участь постигла и русских мореплавателей, которые первыми увидели северо-западные берега Америки. В 1727 году казачий голова из Якутска Афанасий Шестаков отправил экспедицию на Чукотку. Уже в самом конце пятилетнего срока экспедиции, в августе 1732 года подштурман Иван Фёдоров и геодезист Михаил Гвоздев стали на якорь возле американского берега, затем прошли вдоль него на юг, открыли несколько островов.
Впоследствии такие «визиты» в Америку наносили многие русские мореплаватели и промышленники. В 1812 году в Калифорнии был заложен русский форт Росс, позже – другие поселения, предприятия, сёла, церкви, школы. Одновременно шло освоение северных берегов Америки – многочисленных островов и Аляски. Там за короткое время возник довольно крупный по тем временам город Ново-Архангельск и тоже много укреплений и поселений.
Российско-американская компания, созданная в 1799 году, объединила под своим крылом всё, что создали на континенте в разные времена русские. Любой непредвзятый наблюдатель, просто подсчитавший это «всё», придёт к выводу, что компания становилась постепенно своеобразным государством, которое действовало, в полном соответствии со своими задачами, точно так же, как действовало бы любое рачительное государство. Кроме организованной добычи пушнины и основательно развитых рыболовства и китобойного промысла в Америке возникло, например, собственное крупное судостроение. Первые и долгое время единственные на северо-западе Америки верфи не только строили суда, в числе которых были и паровые, но и ремонтировали суда других стран. Устаревшие суда покупались у иностранных владельцев, «перелицовывались» и ещё много лет служили верой и правдой России.
Или взять переработку. Компания построила по берегам Америки семь лесозаводов, работавших на энергии воды и пара. Ещё один, расположенный на воде, на плашкоуте, тоже имел паровую силовую установку. В Русской Америке на самом передовом для своего времени уровне были металлообрабатывающие, кожевенные, кирпичные, суконные, табачные предприятия, продукция которых шла не только в Россию, но и в другие страны. Торговали с самой Америкой, Китаем, Англией, Чили, Турцией, Канадой.
Особое место занимала заготовка льда. На севере, где были оборудованы специальные ледники, дороги, пристани и всё необходимое прочее, в том числе и машины для пиления льда, этот столь необходимый в жарком поясе продукт заготавливался и доставлялся в Калифорнию, что приносило Компании большие доходы.
Помимо всего этого строились школы, больницы, дороги, местные жители обучались совершенно новым для себя профессиям.
Немало алеутов, например, успешно пройдя обучение, стали русскими моряками, штурманами. Доброжелательное отношение к коренному населению отмечали многие. Ещё когда не была создана Компания, незадолго до конца 18 века, известный английский путешественник Ванкувер писал:
«Я с чувством приятного удивления видел спокойствие и доброе согласие, в каком русские живут между самыми грубыми сыновьями природы. Покорив их под свою власть, они удерживают влияние над ними не страхом победителей, но, напротив того, приобретая любовь благосклонным обращением… Русские находятся на весьма дружественной ноге со всеми жителями края».
Мореплаватель не скрывал своего удивления, не замечая, впрочем, что, сам того не ведая, он даже в этих словах чётко показал несопоставимость подходов европейско-американского и русского в этом вопросе. Одни считают местные племена «самыми грубыми сыновьями природы», другие – людьми. Одни – завоёвывают и покоряют землю, другие – осваивают и облагораживают её…
И вот узнав всё это сразу, несведущий прежде человек неизбежно спрашивает себя: а где же были американцы, когда русские работали на индейском континенте? Они-то чем занимались? И ответ был неизбежным и очевидным: эти земли в те времена им вовсе не принадлежали! Никаких американцев тогда ни в Калифорнии, ни на всём побережье Тихого океана, ни на Аляске не было! Были только индейские племена, с которыми русские вступали в контакт, дружили, торговали, обучали. Европейцы же два с половиной столетия осваивали континент с востока, от Атлантики. Всё это время они истребляли индейцев, завозили рабов на плантации, воевали между собой, из-за чего ко времени укоренения русских от Калифорнии до Аляски они добрались едва до середины будущей территории Соединённых Штатов. Это уже тогда, когда на самом дальнем западе (для русских – на востоке!) уже десятки лет (!) существовало такое понятие, как Русская Америка – освоенная и застроенная, с возделываемой землёй. Так что североамериканский континент осваивался одновременно и будущими американцами, и русскими. И права на освоенные или завоёванные земли у них были одинаковыми!
И всего около полутораста лет создавалась Русская Америка.
Семь десятков лет просуществовала Российско-Американская компания. Известный русский переводчик, путешественник и писатель Александр Ротчев, человек высокообразованный, переводивший на русский язык Шекспира, Шиллера и Мольера, был в тридцатых годах 19 века начальником русской крепости и поселения Росс. Так вот он задолго до продажи крепости Росс много раз сообщал русскому правительству о том, что земли Северной Калифорнии чрезвычайно богаты разного рода природными ископаемыми. Далёкое и от Русской Америки, и от забот настоящих русских патриотов российское правительство все эти извещения преспокойно клало под сукно, а потом… продало фактически за бесценок американцам все эти земли со всем на них построенным, со всеми недрами. Продало! Значит, имело международное юридическое право продавать. Наверно, дьявол дал Ротчеву такую муку: видеть своими глазами, как на только что проданной земле, как раз вокруг форта Росс, началась невиданная доселе золотая лихорадка, вошедшая в историю Америки, но никак не России…
Такая же самая история произошла и с Аляской, и со всеми прилегающими островами. Долго обживались эти края русскими. И хотя они и не нашли золота на Аляске, на Юконе, который обследовал Михаил Тебеньков, но это был просто вопрос времени.
Русские, приходя на новые земли, твёрдо следовали своим способам освоения, согласным со своим народным характером, с православной верой. У идеи продвижения на восток было много настоящих рыцарей, которые приходили не с мечом, а с крестом, с товарами, ремёслами, и строили, строили… Тот же Тебеньков составил подробную опись всех берегов в тех местах, открыл новый остров, названный им именем Святого Михаила, заложил на нём Михайловский редут, где расположилось представительство Русско-Американской компании. Постепенно окружность редута обустроилась и превратилась в посёлок Михайловск, который после прихода американцев был переименован в Сан-Майкл. Что же касается драгоценного металла из недр Аляски, не найденного русскими, другие богатства её перевешивали всю стоимость этого золота.
Но пришли, увы, времена, когда невиданный в истории всей планеты бросок одного государства на неосвоенные ещё территории уже совсем близко от окончательной цели стал ослабевать. Как могучая река Амур разбивается в устье на множество протоков, русел и даже столетиями считалось, что нет у реки судоходного выхода в океан, так и великий поход России, вначале почти стихийный, затем направляемый, стал в результате тягучего, медленного, постепенного, тайного предательства замедлять ход. Стараниями, немалыми усилиями довольно большой категории людей, совершенно не заинтересованных в усилении России, обнаруживалось множество причин, на которые следовало оглядываться, которые нужно было принимать в расчёт. И чем более преобладала осторожная политика, внушаемая монарху доброжелателем Нессельроде и иже с ним, тем больше империя демонстрировала свою слабость. И уже надвигавшимся с востока американцам не казались такими защищёнными русские поселения. Привыкшие всё брать силой оружия или денег, они применяли и то, и другое, натравливая на русских местные племена индейцев и скупая фактически за гроши все русские сёла, городки и укрепления. А поселенцы тщетно ждали, когда же, наконец, прогремит зычный глас императора, предостерегающий американцев от таких действий, и придёт славный русский флот на защиту законных территорий России.
Не дождались. Уже постепенно становилось ясно, что в случае любых военных действий Российская империя в результате внутренней политической диверсии и совершенно не продуманной экономики не захочет удерживать и не удержит американские владения. И если что-то малыми силами и защищать, то это будет только восточное побережье России и то – только известное, тут уж не до открытий, не до освоения новых территорий… А тут появляется какой-то Муравьёв и замышляет сделать Амур одним из главных транспортных путей Сибири, носится с прожектом создания на Камчатке и на берегах Дамского моря немыслимых парадизов! Тоже ещё – Пётр Великий! Окно в Тихоокеанский мир захотел прорубить!