Жизнь и приключения Заморыша
- -
- 100%
- +
– Вот молодцы твои еще в коротких штанишках ходят. А им бы пора уже и длинные пошить.
– Пора, – сказал отец, – да все недосуг к портному сходить.
– А материя есть?
– Да и материи нету.
– Н-да… Ну, давай деньги, пойду куплю.
– Да ты меня разорить решил! – воскликнул отец и засмеялся, довольный.
Он принес из кассы две зеленые бумажки и подал путешественнику. Тот велел нам с Витей одеться.
– Пойдем за покупками, – сказал он.
Мы ходили из лавки в лавку, перед нами торговцы развертывали толстые штуки материи, но путешественник покупать не спешил, а смотрел, щупал и говорил нам:
– Приглядывайтесь, чтоб по вкусу было, чтоб не жалеть потом.
Витя выбрал себе материю черную, с рубчиком. Я хотел тоже такую, но Витька презрительно сказал:
– Мал еще.
Конечно, ему было досадно, что мне сошьют длинные штаны тогда же, когда и ему, и он хотел, чтоб его штаны хоть цветом отличались от моих. Я чуть было не заплакал, но путешественник сказал:
– Вот это к твоей фигуре больше пойдет. А? Как считаешь? – и показал мне серую материю, без рубчиков.
Назло Витьке я сказал, что, конечно, серая лучше черной.
Путешественник подмигнул лавочнику, и тот завернул Витькину материю отдельно, а мою отдельно. Я нес свои будущие брюки, вдыхал запах новой материи, и этот запах краски был мне приятнее всех запахов на свете.
Шил нам брюки сам путешественник, вручную. Мы с Витей сидели против него на низеньких скамеечках и слушали, что он нам говорил о лесах. В наших краях лесов совсем не было, все только степь да степь, а ведь в лесах происходило все, о чем рассказывается в самых интересных сказках. Только он рассказывал не о лесах, не об избушках на курьих ножках, а о медведях, о волках, о птицах и деревьях. Он то куковал кукушкой, то подвывал волком, то изображал, как шумит, подобно морю, сосновый бор.
– А из зверей я всех больше люблю белку, – сказал он. – Такая забавная зверушка! Иду раз по лесной тропе, глянул вверх – сидит она на сосне. Прижалась к стволу, уши торчком и смотрит на меня с превеликим любопытством: дескать, что это за зверь двигается на двух лапах? Я остановился и говорю: «Милая, ты меня не бойся, я зла тебе не сделаю. Видишь, я и сам ростом невелик. Лучше сядем вот под этой сосенкой и побеседуем: может, и поймем друг дружку». И она уже начала было спускаться, но потом раздумала, сиганула, вроде акробата, на другую сосну – и была такова.
– А разве она может говорить по-человечески? – спросил я.
Витька сейчас же фыркнул. Но путешественник сказал:
– Так, как мы, она, конечно, разговаривать не умеет, но сделать лапкой знак какой-нибудь и она, по-моему, смогла бы.
Брюки получились как у взрослых: длинные, с двумя большими карманами и одним маленьким – для часов. Конечно, часов у нас не было, как не было и надежды иметь их, но кармашками мы еще долго гордились.
За работу путешественник не взял с отца ничего. Он пообедал, надел свою солдатскую шинель и стал прощаться.
– Куда ж ты теперь, милый человек? – спросил отец.
– А все дальше и дальше. Буду идти вперед, пока не приду на то место, откуда вышел.
– Мудрено понять, – грустно сказал отец. – И все пешком?
– Пешком.
– Далеко ли пешком уйдешь! Шаг-то у тебя мелкий.
Путешественник прищурил глаз.
– Ползет как-то муравейка вверх по березе, а я лежу под тем деревом и гляжу на него. Потом отвлекся, глянул туда-сюда, и, когда опять поднял кверху глаза, муравейки уже и видно не стало. Так-то.
– Ты хоть скажи, как звать тебя, – спросил отец.
– Как звать? – Путешественник подумал: – По-разному: летом – Филаретом, а зимой – Фомой.
Отец развел руками:
– Ну что ж, раз не хочешь сказать, не буду допытываться.
Исчезновение Никиты
И еще один человек остался у меня в памяти на всю жизнь.
Лицо у этого человека было бескровное и рыхлое, будто его вот только сейчас вылепили из известки, даже просохнуть не дали. Веки без ресниц, глаза – как две изюминки, воткнутые в тесто. Ходил он в старой заштопанной шубе и всем жаловался, что его ограбила и выгнала жена с приказчиком. Но о нем говорили, что жену свою он уморил голодом, а приказчика чуть не убил гирей за то, что тот взял у него в лавке полфунта колбасы. Он мечтал захватить в городе всю колбасную торговлю, однако другой колбасник сумел какими-то махинациями разорить его, и он помешался. У нас он подсаживался к каждому столу, за которым ели, выклянчивал кусочек. Глядя на него, Никита всегда говорил: «Эхма! Родила меня мать – не нарадовалась, семь верст бежала – не оглядывалась!»
Однажды поздней ночью полураздетый Никита прибежал к нам в комнату и с испугом сказал:
– Степан Сидорыч, кто-то в дверь ломится.
Все всполошились, зажгли огонь и стали около двери – кто с кочергой, кто с топором. Снаружи несся дребезжащий голос:
– Пусти-и-и! Замерза-а-ю!..
На улице действительно было очень холодно. Никита прислушался и с облегчением сказал:
– Да это Хрюков, полоумный!
Дверь открыли, и Хрюков на четвереньках вполз в зал. Он дополз до печки, приподнялся – и вдруг рухнул на пол.
– Помер, – сказал Никита, вглядевшись ему в лицо, и побежал в участок за полицией.
Приехали за Хрюковым только утром. Раздели, осмотрели и увезли в повозке.
А грязная шуба осталась у нас. Боясь заразы, отец облил ее карболовой кислотой и бросил во дворе на угольную золу. Там шуба и лежала, пугая Машу и нас с Витей. От кислоты она истлела и распалась на клочья. Отец сказал Никите:
– Отнеси эту гадость на базар, брось там в мусорный ящик.
Я стоял на дворе, когда Никита собирал клочья. Вдруг он пугливо глянул на меня и сиплым голосом сказал:
– Иди отсюда!.. Иди скорей, а то заразишься…
Я ушел.
И больше мы Никиту не видели. Он унес истлевшую шубу и не вернулся. Даже паспорт и валенки оставил.
Отец заявил в полицию. Там спросили:
– Ничего не украл?
– Ничего, – ответил отец. – Это-то и странно. С чего ему убегать?!
Полиция искать Никиту не стала, только паспорт и валенки забрала.
Отец помрачнел и стал часто задумываться. Маша во сне вскрикивала, а проснувшись, крестилась и говорила, что за нею гнался Хрюков. Мерещился мертвец и нам с Витей. А тут еще откуда-то поползли слухи, что Никиту унесла нечистая сила, с которой Хрюков был в дружбе, будто злой дух мстил Никите за то, что он бросил в мусорный ящик шубу мертвеца.
Однажды мы с Витей, взявшись за дужку, понесли во двор цибарку с угольной золой. Только хотели высыпать золу на кучу, как Витя крикнул:
– Ой, что это?!
В куче блестел желтый кружочек. Витя схватил его и стал рассматривать.
– Золотая, – сказал он. – Старинная.
Мы побежали к отцу. Узнав, где мы нашли монету, отец побледнел и перекрестился, а потом и монету стал крестить. Крестил и в страхе шептал:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Франзо́ль – маленькая белая булочка.
2
Скубти́– ощипывать птицу.
3
Бекме́с – выварная патока из арбузов, груш или яблок.
4
Vous été enchante et charmante,
Belle amоur, belle ami, belle amante.
Вы были очаровательны и прелестны,
Красивая любовь, красивый друг, красивый возлюбленный (фран.)