Сайберия. Воевода

Интерлюдия. Ёлпынг-Най

Колокольный звон звучал отчаянно, надсадно, словно каждым ударом тяжёлого стального языка звонарь силился расколоть своё орудие. С улицы уже давно не доносилось других звуков. Метель к утру утихла, большая часть жителей ушла ещё вчера – поверили атаману Ваньке Кречету и отправились осаждать Тегульдетский острог. Даже собаки не брехали – попрятались.

Туталы – пожалуй, самое большое село в округе – будто вымерли за один вечер. Остались здесь немногие. В основном одинокие старики да хворые, у которых не было сил идти к острогу и ждать там под стенами неизвестно чего, тем более в такой мороз. Впрочем, были и те, кто не верил в страшные байки Кречета. И те, кто боялся за нажитое – дом, скотину, припасы. До острога вёрст двадцать, всего на себе не утащишь. Ну, а многие надеялись переждать пару дней и отправиться в острог позже, когда он точно будет за Кречетом. Да мало ли. У каждого своя голова на плечах.

Отец Михаил остался, потому что попросту не мог бросить здесь всех этих людей – без надежды, без веры, без поддержки. Потому он собрал всех верующих в церкви на Всенощное бдение. В этот раз оно действительно длилось до самого утра. Люди молились – истово, искренне просили помощи у всевышнего. Исповедовались в грехах. Просто сидели группами, обнявшись и ища утешения друг в друге. Это было время настоящего единения.

И в то же время с каждым часом нарастали тревога и страх. Отец Михаил всё чаще видел это в глазах прихожан – пока лишь мимолётные вспышки, как отсветы от свечей. Люди жались всё ближе к алтарю, будто пытались уместиться в круге света. Всё чаще оглядывались, вслушиваясь в каждый доносящийся снаружи шорох.

Сам отец Михаил – пожилой уже, но ещё крепкий, с окладистой рыжеватой бородой и блестящей от пота лысиной – продолжал стоять у алтаря, прямой, как сосна, а слова его отзывались эхом под куполом главного зала. Он не мог показать себя дрогнувшим или даже уставшим. Зычный голос священника за ночь уже изрядно осип, но он всё равно старался говорить громко и твёрдо.

Даже когда двери церкви содрогнулись – кто-то дёрнул их снаружи, так что засов подпрыгнул в железных скобах. И кажется, ровно в тот же миг затих колокольный звон.

– И да сказано было в послании к Ефесянам…

Снаружи нетерпеливо ударили – тяжелые створки содрогнулись. Одна из пожилых женщин в толпе вскрикнула, тут же зажав ладонью рот. Люди сгрудились плотнее, по залу прокатились испуганные шепотки. В двери ударили снова – ещё сильнее, а потом замолотили так, что грохот разнёсся по залу. Орудовали, похоже, тяжёлыми топорами – сразу несколько человек.

– А паче всего возьмите щит веры… – повысив голос, продолжил отец Михаил, глядя куда-то поверх голов прихожан. – …коим возможете угасить все раскалённые стрелы лукавого.

Церковь в Туталах большая, каменная. Главные входные двери толстые, тяжёлые, высотой в два человеческих роста – по сути, целые ворота. В обычное время для прохода внутрь отрывалась лишь калитка в нижней их части. Но сейчас молотили по ним так неистово, с такой чудовищной, пугающей силой, что сразу стало понятно – долго они не продержатся. От очередного удара отщепился и влетел внутрь здоровенный кусок дверного полотна. Образовавшаяся дыра тут же начала быстро увеличиваться.

– … Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на него, – ещё громче, почти переходя в крик, продолжал отец Михаил. – Яко той избавит тя от сети ловчи и от словесе мятежна. Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящие во дни…

В какой-то момент в прорехе вдруг показалась бледная человеческая рука – здоровенная, раза в три больше обычной, с пальцами, увенчанными длинными черными когтями. Она начала отламывать края толстенных досок, будто куски хлебной корки.

Толпа не выдержала – заголосили бабы, кто-то бросился прятаться под лавки, кто-то неистово крестился, бормоча молитвы. Бойцов здесь, в церкви, не было, да и оружия тоже. Это было последнее прибежище для тех, кто мог надеяться лишь на защиту господа.

Двери тем временем едва держались. Ударов топоров уже не было слышно, но зато бледный великан орудовал со всё большей свирепостью, будто злясь на досадную преграду. Прихожане, сначала заметавшиеся по залу, быстро опомнились, что бежать отсюда некуда, и застыли в ужасе, глядя на это зрелище.

Лишь голос отца Михаила, порой заглушаемый звуками ломаемой двери, раскатывался под куполом.

– Яко исчезает дым, да исчезнут… Яко тает воск от лица огня, тако да погибнут бесы от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением. Аминь!

Бледная лапа, наконец, нащупала через прореху засов и сбросила его. Тяжелые створки распахнулись, и внутрь ворвалась волна морозного воздуха, быстро покатилась по полу белой дымкой.

Вдруг воцарилась полнейшая тишина.

Странный бледный громила не ворвался внутрь. Он стоял на крыльце, в полутьме был виден только его огромный силуэт. Чуть поодаль виднелись фигуры ещё нескольких лиходеев с топорами – каких-то угловатых, растрёпанных, как бродяги. Но они тоже стояли неподвижно, будто ждали чего-то.

В этой тишине отчётливо разнёсся звук приближающихся шагов – тяжёлых, грохочущих, явно от копыт. Они сопровождались странным бряцаньем, в котором сочетался металлический звон и перестук каких-то костей или деревяшек.

Дверной проём вдруг заслонило что-то огромное, едва протиснувшееся внутрь. От вида этого существа у всех перехватило дыхание – сдавленные крики так и замерли в глотках. Неторопливый топот копыт по каменному полу церкви казался оглушительным.

Огромный косматый зверь с разлапистыми оленьими рогами, в которых вросли вкрапления светящегося голубоватого эмберита. Такие же светящиеся, источающие эдру пятна причудливыми волнистыми линиями разбегались по его морде и передней части туловища. Морда тоже была похожа на оленью, но вот очертаниями зверь больше напоминал быка или матёрого лося – мощная косматая грудь, толстые, как молодые деревца, ноги, увенчанные твёрдыми чёрными копытами. Чёрные глаза светились изнутри, тоже источая эдру, вьющуюся в воздухе, как струйки пара.

Это существо нагрянуло прямиком из страшных таёжных баек. Могучий царь зверей, способный вызывать гром ударами копыт. Скрытный, избегающий людей. Но страшный в гневе, если нарушить его покой.

Индрик!

Но ещё страшнее и удивительнее было даже не явление мифического зверя, а то, что морду его пересекала кожаная сбруя, а на спине восседала наездница. Ей пришлось пригнуться, когда скакун проходил через дверную арку, но потом она снова выпрямилась, восседая прямо и гордо, как королева.

Впрочем, корона у неё как раз имелась – шаманская, из лосиных рогов, украшенная золотыми кольцами и длинными нитями, свисающими с головы, как волосы. На нитях этих были нанизаны резные костяные и деревянные бусины, перемежающиеся с золотыми фигурками. Они постукивали и позвякивали, когда она двигала головой. Длинный полог её рыжевато-серого мехового плаща по низу тоже был украшен похожими костяными и деревянными амулетами.

Несмотря на мороз, под плащом она была одета лишь в длинное льняное платье с вышивкой, перетянутое на талии широким, в две ладони, кожаным тиснёным поясом, больше похожим на корсет. Само платье довольно простое, похожее на языческий наряд невесты. Но поверх него, притягивая взор, искрилось богатое золотое ожерелье. Даже не ожерелье – а будто целая рубаха из чистого золота, сплетённая из затейливых плоских амулетов, соединённых цепочками. Нижняя её часть была неровной, свисала длинной золотой бахромой, тоже позвякивающей при ходьбе. Центральный золотой амулет – большой, как тарелка – был выполнен в виде солнца с извилистыми лучами. Но в центре его зияло неровно проделанное отверстие, в котором чернел кусок ледяного эмберита – как драгоценный камень в нелепо-огромной оправе.

Прихожане, замершие прямо в тех позах, в которых их застало вторжение, неотрывно следили за странной наездницей.

Громадный индрик, глухо грохоча копытами, прошагал к алтарю. Его силуэт был окутан белой морозной дымкой, и впущенный с улицы воздух тут был не при чём. Похоже, сам зверь и его наездница источали холод. На полу – там, где ступали копыта – оставались пятна белой, исходящей паром изморози.

Когда она вышла в круг света рядом с алтарём, стало, наконец, видно её лицо.

Кто-то в толпе ахнул, кто-то выругался. В другом конце зала испуганно запричитала старуха. В гулкой тишине церковного зала отчетливо зашелестели шепотки.

– Да она… мёртвая?

– И то верно… Не дышит.

– И морда вся в инее.

– Стылая!

Слово это прозвучало громче остальных, и все невольно оглянулись на говорившего. Даже сама шаманка повернула голову.

Лицо её – молодое и когда-то, похоже, очень красивое – сейчас действительно было синюшно-белым и местами покрытым не то инеем, не то просто налипшим снегом, который не таял. Черты лица заострились, бледные губы сжались в линию. Глаза застилали странные бельма, больше похожие на тонкий слой льда на лужах.

Жуткая дева остановила своего скакуна прямо у алтаря, в паре шагов отца Михаила. Священник не дрогнул. Он продолжал стоять, глядя ей прямо в глаза. Хоть для этого и приходилось запрокидывать голову.

Шаманка разомкнула губы и вдруг протяжно вдохнула. Звук получился странный – будто засохшие кузнечные меха раздувают. Голос на выдохе тоже звучал неестественно – какой-то сухой, хриплый, с натугой выдавливаемый изнутри. Словно она заново училась говорить после очень долгого молчания.

– Почему… вас… так мало?

– Изыди, ведьма! – гневно выкрикнул отец Михаил и взмахнул кропилом.

Брызги святой воды разлетелись широким веером, окатили Стылую. Часть их попала прямо на лицо, но на нём не дрогнул ни один мускул.

– Где… – прохрипела страшная гостья. – Остальные?

– Тебе до них не добраться! Изыди, именем господа!

Углы губ шаманки изогнулись в жутковатом подобии улыбки.

– У твоего бога… здесь нет силы, – безразлично проговорила она. – Тебе не остановить Ёлпынг-Най.

– Что тебе нужно? – дрожащим голосом выкрикнул кто-то из полутьмы справа от алтаря.

– Уходи! – взмолилась стоящая на коленях старуха. – Оставь нас! Пощади!

С той же кривой улыбкой Стылая взглянула на неё, чуть склонив голову набок, как птица. Снова с шипением и свистом втянула воздух в грудь и шагнула в сторону от алтаря, к прихожанам, которые пятились от неё, сбиваясь в плотную кучу. Туман, стелющийся за шаманкой, уже растекался по всему залу, от него по ногам несло нестерпимым холодом.

– Вы… боитесь меня? – тихо, почти ласково прошелестела она. – Почему?

– Х… Х-холодно! – невнятно пробормотал одноногий старик, кутающийся в рваную телогрейку. Стоящие позади него люди лишь кивали и едва слышно стонали, кое-как держась на ногах от страха.

Шаманка улыбнулась ещё шире, так что видны стали краешки зубов – чёрных, как кусочки ледяного эмберита.

– Так идите за мной! И больше вам никогда не будет холодно.

Глава 1

Стрельцова хоронили рано утром, едва рассвело. Кречет предложил свою помощь в подготовке могилы – с его Даром это заняло бы считанные минуты. Но Погребняк отказался наотрез, и упрямо долбил яму сам, с несколькими помощниками из казаков гарнизона. Мёрзлая земля была твёрдой, как камень, так что приходилось орудовать в основном ломом и киркой, а лопатами лишь отбрасывать комья.

С гробом и могильной плитой заминок не возникло – некоторое их количество было заготовлено в крепости впрок. И даже кладбище внутри имелось – у восточной стены, за старой деревянной часовней. Небольшое, правда, не для всех. Судя по надписям, выбитым на плитах, в основном здесь упокоились офицеры гарнизона. Самые ранние даты относились к 1840-м годам.

Само место не было приспособлено для пышных церемоний. Да и желающих проводить в последний путь бывшего коменданта Тегульдета оказалось не так уж много – едва ли с полсотни человек. Я и сам пришёл из чистой вежливости, составить компанию Путилину. А заодно разведать обстановку.

Грядущую осаду мы встречали с довольно причудливым раскладом сил. Погребняк и Тагиров, как единственные оставшиеся офицеры, конечно, приняли командование гарнизоном. Они формально оставались хозяевами крепости, но сейчас были в меньшинстве. У нас в Священной Дружине людей гораздо больше, и почти сплошь нефилимы. Так что сила на нашей стороне. Да и административный ресурс, можно сказать тоже – всё же создан наш экспедиционный корпус даже не томским губернатором, а самим императором Романовым.

Однако мы чужаки здесь. А у самозваного атамана Ивана Кречета бойцов больше, чем у нас и Погребняка, вместе взятых. Не говоря уже о том, что симпатии гражданских явно на его стороне. Вчера вечером Кречет согласился сотрудничать, но кто знает, что он выкинет сегодня?

Очень многое должно решиться на большом совете, который Путилин назначил на полдень.

На похороны коменданта, к моему удивлению, Кречет тоже явился, и стоял сейчас в заднем ряду, между мной и Кабановым. Это была хорошая возможность прощупать его под Аспектом Морока.

Метель к утру утихла, будто выдохлась, погода стояла на удивление тихая и ясная. Разве что мороз с ночи не ослабевал, делая всё вокруг каким-то по-особому звонким, скрипучим и хрустким. Изо рта при дыхании вырывались такие плотные облачка пара, будто я кальяном затягивался.

Я был тепло одет, но всё равно, пока стоял без движения, холод понемногу пробрался под меховую кухлянку, и меня уже начало потряхивать. В Аспекте Исцеления холод переносится гораздо проще, но это тоже имеет свою цену – довольно шустро тратятся запасы эдры из грудного узла. А сейчас мне и вовсе был нужен Морок, так что приходилось терпеть.

Да и вообще, надо ведь как-то привыкать. Там, в глубинных районах Сайберии, теплее точно не будет.

Получалось пока так себе. Зубы приходилось стискивать, чтобы не стучали. Лицо мёрзло нещадно, на ресницах оседала влага от дыхания, превращаясь в бахрому инея. Был соблазн включить защитный обогревающий пузырь, вмонтированный в капюшон для полётов. Но он заметен со стороны, и как-то не хотелось выставлять себя изнеженным пижоном, особенно перед местными.

Гарнизонный священник – сутулый старик с длиннющей бородой – медленно обходил уже засыпанную могилу, покачивая кадилом и монотонно бубня молитвы за упокой. Общее настроение было под стать этому речетативу – люди были подавлены, насторожены, некоторые – откровенно испуганы. Но по большей части просто ждали, когда всё это закончится.

Кречет был на удивление спокоен, как внешне, так и на уровне эмоционального фона. Единственные более-менее внятные сигналы, которые я смог считать – это некоторая тревога (ну, было бы странно, если бы её не было), а также настороженный интерес по отношению ко мне и к остальным членам Священной Дружины. Тоже вполне логично. Похоже, атаман и сюда-то припёрся именно по этой причине – присмотреться к нам лишний раз.

Вот и я к нему тоже присмотрелся. В первую очередь – получше разглядел его ауру. Дар его со стороны выглядел довольно блёкло – из-за того, что эдра под Аспектом Земли не светилась, а наоборот, создавала тёмные пятна внутри его силуэта. Что ещё бросилось в глаза – в грудном узле было совсем немного эдры. Исчерпал весь запас? Похоже, что эти его фокусы с разверзающейся под ногами землёй – довольно затратные…

– Свежо сегодня, да, князь? – спросил вдруг меня атаман – как всегда, чуть насмешливо, искоса мазнув по мне взглядом.

Глаза у него серо-голубые, необычно светлые, прозрачные, как кусочки льда, и до странности напоминают птичьи. Взгляд цепкий, внимательный, почти хищный.

– Да уж, не май месяц… – проворчал я вполголоса.

– Не привык ведь ты к такому, верно? – чуть прищурившись, спросил Кречет всё с той же усмешкой. – Первый раз в походе?

– Неужто так заметно?

– Такое всегда видно. А хочешь совет? – он придвинулся чуть ближе, склонился вбок и продолжил негромко. – Ты… расслабься чуток.

– В смысле?

– Да в прямом. Стоишь, скукожился весь, напрягся. А ты наоборот – успокойся. Не зажимайся, пусть кровь легче по жилам струится… Ага, вот так. Ну, и главное – ртом-то холодный воздух не хватай. Носом тяни, понемногу. И выдыхай так же. А то пыхтишь, как паровоз. Тепло и влагу с каждым выдохом теряешь.

Я скептично хмыкнул, но всё же попробовал делать так, как он говорит. И, на удивление, стало полегче.

– Я их уже учил этому. Но только словами тут не передашь – самому нужно привыкнуть. С опытом приходит, – прокомментировал стоящий неподалеку Кабанов.

«Боцман», как всегда, держался с прямой спиной, неподвижно, будто статуя. Повязку на отсутствующем глазу он в походе почти не носил, застарелый бугристый шрам на морозе покраснел и был похож на вылезший из-под земли корень.

– А ты сам-то, выходит, бывалый таёжник? – спросил я Кречета. – Что же тебя потянуло в эти гиблые места? Или, может, не по своей воле здесь оказался?

Я намекал на то, что его видели когда-то в компании беглых каторжан. И, откровенно говоря, не удивился бы, если бы он ответил, что сам сбежал из какого-нибудь острога. Но он лишь отмахнулся, беспечно пожав плечами.

– Да нет, по своей. Бабу искал.

– Бабу? – недоверчиво приподнял бровь Кабанов.

– Ага. Да непростую…

– … а золотую? – продолжил я с недоверчивой усмешкой.

Но Кречет ответил совершенно серьёзно.

– Ага.

– И как? Неужто нашёл? – нахмурился Кабанов. – Многие пытались, да только, говорят, враки это всё.

Атаман как-то странно скривился, и я с помощью Морока уловил резкую смену его настроения – будто воспоминания доставили ему боль, смешанную с тоской, досадой, чувством вины… У-у, да коктейль-то гремучий.

Увы, разговорить его дальше не удалось. Священник как раз закончил церемонию, десяток казаков дали прощальный залп в воздух, и все сразу же потянулись прочь с кладбища. Кречет и вовсе будто сквозь землю провалился – оглянувшись, я уже не увидел его рядом.

Ничего не поделаешь – мы тоже отправились восвояси.

У нас была ещё пара-тройка часов до начала большого совета, который Путилин созвал на полдень. Провести его решили в главном зале «Медвежьего угла». Бывший кабинет Стрельцова для этого был маловат – на совете Аркадий Францевич решил собрать не только верхушку Священной Дружины и офицеров гарнизона, но и представителей всех других собравшихся в крепости групп. Так что должны будут подтянуться старосты деревень, бригадиры шахтерских и охотничьих артелей, чулымские вожди, или как там они правильно называются…

– А о чём это вы, Борис Георгиевич? – спросил я на ходу у Кабанова. – Что за золотая баба?

– Не слыхал? – удивился тот. – Давняя же сказка. Много где в ходу, и по ту сторону Урала, и по эту. Про идолище, которому поклоняются многие сибирские племена. И будто бы оно – из чистого золота. Изображает не то старуху, не то молодуху с ребёнком. Вот только где она находится – никто толком не знает. Язычники, понятное дело, прячут её. Может, даже перевозят с место на место.

– И зачем её ищут? Ради золота?

– Кто ради золота. А кто-то и верит, что она может желания исполнить. Тут единого мнения не найдешь. Даже толком не знают, кого именно тот идол символизирует. Есть версия, что это древняя статуя Богородицы, притащенная ещё до крещения Руси откуда-то из Византии. Но большинство всё-таки за то, что идол языческий и посвящён богине солнца.

– Почему именно солнца?

– Ну, а кому, ты думаешь, здесь чаще всего поклоняются? Солнце тепло дарует, а значит, и жизнь.

Что ж, понятно. Выходит, Кречет – тот ещё авантюрист. Этакий местный Индиана Джонс. Что ж, добавлю штрих к портрету, как говорится. Ещё бы разузнать, почему он так психанул, упоминая об этих поисках…

С Кабановым мы разминулись – он повернул куда-то в сторону комендатуры. Я же, ускорившись, догнал Путилина – тот размашистым шагом направлялся в сторону ковчегов и казарм, в которых мы расквартировались.

– Что, какие дальнейшие планы, Аркадий Францевич? Вы подумали насчёт моей идеи?

Он с довольно злым видом зыркнул на меня из-за поднятого воротника.

– Опять ты за своё, Богдан? Сейчас высовываться из крепости опасно!

– А по-моему, наоборот, самое время провести разведку. Всю ночь метель бушевала, так что вряд ли Стылые двигались в такую погоду. До них ещё довольно далеко. Я полетаю по округе, может, что-то увижу…

– А вдруг нарвёшься на какой-нибудь их передовой отряд? И они тебя собьют?

– Чем? Еловыми шишками?

– Нельзя недооценивать этих тварей. Мы пока не знаем, на что конкретно они способны, особенно их вожаки. Даже мать твоя толком не знает. Либо не хочет говорить.

– С чего вы решили?

– С того, что она, по-моему, всегда что-то недоговаривает.

Я вздохнул – тут крыть было нечем. Дарина, несмотря на то, что влилась в нашу команду ещё несколько месяцев назад, после инцидента в Самуси, до сих пор остаётся тёмной лошадкой. Держится она замкнуто, отстранённо, и кажется, даже со мной не всегда до конца откровенна.

Она здорово помогала мне в каких-то вещах – например, в освоении рунного языка варманов или в экспериментах с Аспектом Ткача. Но вот знаниями по поводу глубинных районов Сайберии делилась неохотно, ссылаясь на то, что у нас ещё будет время, и что многое лучше увидеть своими глазами. К примеру, про Стылых она на вчерашнем совете рассказала куда больше, чем за всё время подготовки к экспедиции.

У меня даже постепенно сложилась версия, почему она приберегает информацию. Я ведь не стал раскрывать перед ней все карты и признаваться, что настоящего Богдана уже нет в этом теле. Точнее, что он остался лишь в виде обрывков воспоминаний, которые смешались с моими собственными так, что я уже смутно различал их. Но, похоже, она чувствовала что-то неладное, и в целом тяжело переживала то, что я стал относиться к ней довольно прохладно. Думаю, она даже опасалась, что я могу не взять её в экспедицию. И потому использовала свои знания, как способ увеличить свою значимость.

Кстати, опасения её были вполне объяснимы. За то время, что она с нами, она отнюдь не стала душой компании. Демьян до сих пор её на дух не переносит – не дают покоя старые обиды. Рада, Жак и Варвара – уважают, но откровенно побаиваются. Путилин ведёт себя с ней нарочито-вежливо, официально… Да, по сути, ни с кем из моих близких она не сошлась характерами.

Впрочем, сама виновата. Человек она непростой. Да и… человек ли?

– Ну хорошо. А если я хотя бы сделаю малый круг? – продолжил я. – Расставлю в окрестностях крепости кое-какие артефакты. Что-то вроде сигнальной системы. Чтобы заранее засечь или Стылых, или подмогу. Когда или если она явится.

Путилин скептически крякнул и прибавил шагу – до ковчегов осталось несколько десятков шагов, и не терпелось уже нырнуть в тепло.

Насчёт скорой подмоги, если честно, я и сам не очень верил. Когда метель утихла, на рассвете, ещё до похорон Стрельцова, мы отправили из крепости небольшой отряд со срочным донесением к губернатору. Путилин накатал обстоятельное письмо, в котором рассказал о том, что происходит в Тегульдете. К письму приложил отрубленные голову и кисть Стылого – чтобы Горчакова уж точно проняло. Прочие останки мы этим же утром свалили в яму, засыпали углем и сожгли дотла. На этом настояла Дарина, и мы решили, что это тот случай, когда не лишним будет и перестраховаться.

Но до Томска минимум три дня пути, и то если с погодой повезёт. Сколько понадобится времени Горчакову, чтобы собрать нам подкрепление? Явно не один день. А потом ещё пока они до нас доберутся… В общем, дней десять, а то и больше, нам нужно продержаться самим.

– Может, лучше всё-таки после совета? – проворчал Путилин, уже берясь за рукоятку дверей тамбура.

– Так до совета почти три часа, Аркадий Францевич! Я за это время десять раз туда-сюда слетаю. Ещё и чаю успею попить, и до, и после.

– Я бы тоже от горячего чайку не отказался!

Мы с Путилиным обернулись – одновременно и, кажется, даже с одинаковым выражением лица.

Кречет. И снова – как из-под земли вынырнул. Я даже невольно глянул ему под ноги – нет ли следов недавно разверзшейся почвы. Но нет, никаких признаков применённого Дара. Да и глупо бы было на его месте жечь эдру ради таких дешевых понтов.

– А заодно – разговор у меня к вам есть серьёзный, господа. Если не возражаете, – продолжил он со своей фирменной усмешкой.

– Не возражаю, – отозвался Путилин с заметной настороженностью в голосе. – Хотя, если дело важное, может, обсудить его сразу на общем совете?

– Не стоит. Это как раз не для лишних ушей.

– Что ж, тогда – прошу.

В теплом салоне «Чудотворца» я, наконец, с наслаждением выдохнул, растирая ладони одна об другую. Даже раздеваться пока не хотелось – я как был, в кухлянке, плюхнулся на свободное сидение, только расстегнулся и капюшон откинул.