Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных

21 мая. Кстати, день рождения моего

Начался он совсем невесело: матушка депешу прислала, что отец у моего Савки помер. На похороны он, естественно, не успевал, на девять дней тоже, но к сороковинам поспеть мог. И я ему все бумаги выправил, подорожную оплатил, денег с собой дал да и отправил в Псковскую губернию.

– Памяти отцовской поклонись за меня. И мамке нашей слезы оботри.

Знал я его отца Игната с детства, когда он мне и Савке свистульки из вербы делал. Хорошие свистульки, голосистые… Потом батюшка мой на оброк его во Псков отпустил – головастым был мужиком, грамоту сам осилил…

– Поцелуй мамку за меня.

Помахал Савке вослед и занялся своими делами.

Секундантом своим я майора Раевского попросил быть. Рассказал ему все обстоятельства, вызову предшествующие, ничего не утаив. Он выслушал молча, подумал, вздохнул.

– В словах ваших нисколько не сомневаюсь, но любопытно, по какой такой причине Дорохов столь долго ваши выходки терпел?

– Сам удивляюсь.

– Не похоже это на него, – продолжал размышлять майор. – Прощения прошу, одно на ум пока приходит.

– Что же именно?

– А то, прапорщик, что в вас он копию свою увидел. Себя – молодого, фанфаронистого и, пардон, не слишком умного.

– Нелестного же вы обо мне мнения, майор. Что ж, извините, что обеспокоил просьбой.

– Да перестаньте вы со мной-то фанфаронить, – вздохнул Раевский. – Коли б не сообразил я, что таким путем экстравагантным вы Пушкина прикрыть пытаетесь, а в результате за него же и под дороховский пистолет пойдете, так уж давно и разговору этого не было бы. Ну не нравитесь вы мне, Александр, что уж тут поделать. А Пушкину – нравитесь, стало быть, есть в вас что-то, мне пока недоступное. А потому – вот вам моя рука.

Пожали мы друг другу руки, крепко пожали, от души, хотя я, признаться, с трудом обиду проглотил. Да и то потому только, что Раевский был на редкость прямодушным человеком.

– Только Пушкину – ни слова.

– Ни полслова, майор, – сказал я.

И от полной раздвоенности чувств своих вдруг ляпнул:

– А у меня день рождения сегодня.

– Что ты говоришь? – засиял майор, неожиданно перейдя на «ты». – Вот уж об этом мы ему обязательно скажем!..

…С прямодушными трудно дружить, дети мои далекие. С теми, кто под тебя подлаживается, умалчивая о просчетах, ошибках, а то и грехах твоих, куда как просто. И просто, и лестно, и душе покойно. Только опасно спокойствие это. Покойника оно спокойствие, а не живого человека. А душа работать должна, а не в уюте на лаврах почивать. Не тягучий приторный мед подхалимства пить должно человеку – пусть лучше он всегда по усам течет, – а тяжким трудом заниматься во спасение свое. Как на святых небесах, так и на грешной земле в особенности. А потому цените прямодушных друзей своих, никогда не щадящую самолюбия вашего прямоту их всегда с благодарностью им же прощая без единой занозы про запас. Они – самородки в пустой породе человеческой, и уж коли повезло вам с ними встретиться, то берегите дружбу их, как компас души, как зеницу ока собственного…

Раевский и впрямь сказал Пушкину о моем дне рождения. Как раз в день тот я на фехтование наше обычное не явился, не желая встретить там секундантов Дорохова, а пошел к Белле в гостиницу – мы с ней добро сдружились, милая была дама и куда как меня постарше, а горничная болгарка Светла – чудо как хороша! Из-за нее-то и с Беллой познакомился… Впрочем, прощения прошу, упоминал об этом вполне своевременно…

Да, так пошел я к Белле и условился с нею, что вечером навещу ее с добрыми друзьями.

– Есть у меня уютная комната, Саша, – сказала она. – Велю там накрыть стол, и уж поверь, никто не помешает.

– Спасибо, – говорю и запинаюсь, этак со смущенной значительностью на нее глядя.

– Девочки? – невозмутимо спрашивает она. – Разумеется, и прехорошенькие. Сколько вас будет?

– Да трое всего-то.

– Трое и составят компанию вам, – улыбается Белла.

Выхожу от нее и нос к носу сталкиваюсь с Пушкиным.

– Дорохов тебя вызвал?

Хмуро спросил, не поздоровавшись даже. И кто ему разболтать успел?..

– Так уж случилось, Александр Сергеевич.

Идем по улице, неизвестно куда и зачем.

– Кого попросил в секунданты?

– Раевского. Он противников в фехтовальном зале ждет. Так условились. А вы-то откуда о сем пустячке узнали, Александр Сергеевич? Какая сорока на хвосте принесла?

– Да приятель его, мой вчерашний противник. Ох, Сашка, Сашка… – Пушкин вздохнул, помолчал. – Рассвирепел Дорохов, говорит, потому тебя и искал. Нельзя тебе промахиваться, хотя и дурно это. Дурно, дурно!..

Разозлился я, признаться, от опеки такой.

– Не беспокойтесь, – говорю, – Александр Сергеевич, понапрасну. Не промахнусь.

– Тогда – либо солдатская шинель, либо Петропавловская крепость!

Тут-то я слова гадалки и вспомнил.

– Стало быть, – говорю, – верно мне гадалка в таборе нагадала, пока вы с Кантараем подряд на всех языках беседу вели.

– Гадалка? – Пушкин вдруг оживился. – И что же она тебе наворожила? Тут за углом Думиреску погребец винный держит. Вино у него доброе, пойдем? Там и расскажешь.

В погребце у Думиреску было прохладно и тихо. Только два безусых вроде меня гусарских корнета друг с другом в углу чокались. Громко, мрачно и беспрестанно.

Там я все ему и рассказал. И про казенный дом, и про солдатскую шинель. Все грозные пророчества старой цыганки выложил, только об обещанной мне великой любви умолчал. Слишком уж не верилось мне тогда, в мои-то восемнадцать лет, в любовь до гроба. Думал в то время, признаться, что и всем не верится, а потому и решил не говорить об этом, чтобы недорослем не показаться. Особенно – накануне пальбы с Руфином Дороховым.

…Ах, дети мои любезные, не скрывайте же никогда добрых помыслов, надежд да мечтаний собственных от себя самих! Из молодечества, из глупой боязни юнцом прослыть, из ложного страха потерять уважение в глазах усатых, хрипатых, дуэльными шрамами покрытых кумиров молодости своей. Любовь – не тела вашего застоявшегося восторг, любовь – торжество души вашей. Высший взлет ее и парение над обыденностью, над мелочностью жизни, над скотством ее парение. Ничто более не способно сил человеческих в такой мере приумножить, как всепрощающая, терпеливая преданность и нежная вера в собственную половиночку вашу, коли выпало вам сказочное счастье обресть ее в юдоли мирской…

– …Странно, – сказал Александр Сергеевич, внимательно выслушав меня. – Мне ведь тоже судьбу мою предсказали. Правда, не по глазам, а по линиям на ладони, но это все равно. В Петербурге это было. Гадала старая немка Кирхгоф Александра Филипповна. Свидетелей на сей предмет предостаточно имею: вместе с братьями Всеволодскими, Павлом Мансуровым да актером одним, Сосницким, к ней ввалился. А вывалился ошарашенным.

– Что ж так?

– А так, что она уж очень многое мне предсказала. И изгнание на юг, и тяжкую здесь болезнь. – Он снял феску и показал мне свою обритую голову, только-только начинавшую отрастать кудрявыми каштановыми волосиками. – Видишь? Побрили после горячки. И, Сашка, главное она тогда мне предсказала. Что погибну я от руки высокого белокурого человека. И когда я тебя впервые увидел, все во мне как бы оборвалось. «Вот он, мне предсказанный», – подумал сразу.

– Да стоит ли им верить, гадалкам этим, Александр Сергеевич? Только себя растравливать.

– Представь, и я ей с улыбкой то же самое сказал. А она мне в ответ: «Сегодняшним вечером вы деньги получите, и коли случится сие, то и остальное непременно случится, мною предсказанное». А я только рассмеялся, потому что ну ни от кого, ни от кого решительно не ждал и копейки. А домой прихожу – письмо от лицейского товарища моего Корсакова: «Милый Александр, посылаю тебе должок свой лицейский. Прости, что запамятовал…»

– Просто совпадение, – говорю я, в надежде отвлечь Пушкина от сих дум роковых.

– Совпадение? А как объяснишь, что дня через два после этого встречаю знакомого одного, капитана лейб-гвардии Измайловского полка, и он мне со смехом рассказывает, что фрау Кирхгоф эта самая нагадала ему, будто он очень скоро умрет смертью насильственной? И что ты думаешь? На следующее утро после встречи нашей солдат его штыком проткнул в казармах. Тоже совпадение?

Вздохнул я. В некотором смущении, что ли.

– Давай лучше вино пить, Александр Сергеевич.

Пушкин нехотя отхлебнул вина, помолчал. Потом вдруг озабоченно покачал головой:

– Знаешь, чего она мне всю жизнь опасаться велела, Сашка? Белой лошади, белой головы и белого человека. Трижды повторила: «Weisser Ross, weisser Kopf, weisser Mensch». И с тех самых совпадений после гадания ее я прямо-таки с отвращением ногу в стремя ставлю, если лошадь – белая. Прав Шекспир: «В мире есть много вещей, которые и не снились нашим мудрецам».

Словом, невесело мы тогда вино пили. Пушкин как углубился в мрачность свою, так более из нее и не вылезал.

Я не решался молчания его нарушить, но безусые гусары спьяну готовы были на что угодно решиться. В юном возрасте настигает человека порою жужжащая потребность во что бы то ни стало обратить на себя внимание. Нечто вроде острого приступа почесухи, что ли. И, нестерпимый зуд вдруг в душе ощутив, поднялись корнеты, стукнувшись плечами, и нетвердо направились к нашему столу.

– Вы – сочинитель Пушкин? – спросил один из них, с трудом, как мне показалось, сдержав икоту.

– Вам потребовалось что-нибудь сочинить? – холодно полюбопытствовал Александр Сергеевич.

– Н-нет, – с трудом промолвил второй, все-таки не удержавшись и громко икнув при этом.

– Тогда в чем же дело?

– Вышвырнуть их, Александр Сергеевич? – на всякий случай поинтересовался я.

– Успеешь еще…

– Скажите-ка нам, сочинитель, – вновь перехватил разговор первый, – как правильнее выразиться: «Эй, человек, подай стакан воды» или «Эй, человек, принеси стакан воды»?

И оба заржали, как стоялые жеребцы.

– Ну, вам не следует этим свои головы занимать, – совершенно серьезно сказал Пушкин. – Вы можете выразить подобное желание свое значительно проще. Крикните только: «Эй, человек, веди нас на водопой!..» – и вас сразу же поймут.

– Что-о?.. Да как вы сме…

Я начал неторопливо подниматься, и оба гусара тут же с завидной поспешностью выкатились из погребка, так и не закончив фразы. Пушкин расхохотался:

– Нахально племя молодое!

Чтобы окончательно отвлечь его от грустных недавних размышлений, я про свой день рождения вовремя ввернул и добавил при этом, что отмечать решил у Беллы.

– Сколько же тебе исполнилось, Сашка?

– Осьмнадцать, Александр Сергеевич.

– Прекрасная пора, – наконец-то Пушкин улыбнулся. – Ну, тогда я домой пойду. К Инзову в клетку золоченую. Отдохну немного, а вечером у Беллы и встретимся…

…Что-то о прошлом я расписался. Надо бы и о настоящем вспомнить.

А в настоящем – не в Кишиневе, а в Опенках родовых – тоже о моем дне рождения не забыли. Вообще батюшка четыре дня в году меня особой ласковостью отмечал: день рождения и именины – 21 и 23 мая и дни тезоименитства моего – 30 августа и 23 ноября. А посему 21-го и приехал из Петербурга. Радостный, руки потирая. Обнял меня, расцеловал, поздравил и говорит:

– Слава богу, утряслось все. Теперь ты – армеец, но зато в этом роде государь наш прощение тебе пожаловал. Так-то, Псковского полка поручик. Так-то.

А тут и верный мой Савка из Пскова прибыл:

– Квартиру снял, вещи из Новгорода перевез, новую армейскую форму доброму портному заказал.

– Толковый ты парень. – Батюшка расщедрился, червонцем отблагодарил его, разрешил сегодня с дворней мое рождение отметить, но чтоб завтра же во Псков отправлялся.

Следом за Савкой из Антоновки Архип и мамка моя Серафима Кондратьевна примчались с поздравлениями. Архипа батюшка к дворне праздновать отправил, а кормилицу к семейному столу пригласил:

– Чай, не чужая ты нам, Кондратьевна.

К столу тому праздничному и меня в креслах усадили. Доктор разрешил.

А того ради пишу о сем, что тем же днем милая моя кормилица шепнула наедине, как бы совершенно между прочим:

– А соседи-то наши, графья, слыхала я, в Париж уехали. Говорят, дочка их, Аннушка, уж так рыдала, так убивалась…

Защемило сердце мое, в железных тисках защемило. Прощай, стало быть, Аничка, любовь моя единственная. На веки вечные прощай: родитель твой нашего с ним барьера никогда не переступит…

Невеселый, ох, совсем невеселый день рождения у меня в Опенках оказался…

А тогда, в Кишиневе, – особо веселый и особо памятный.

Вечером Александр Сергеевич пожаловал. Раньше Раевского и – в полном мажоре. Обнял меня, расцеловал в обе щеки.

– За стол, Сашка, за стол, не пристало нам опаздывающих майоров дожидаться. Ну, пробку – в потолок, именинник!

Открываю я шампанское, разливаю. А Александр Сергеевич из кармана бумагу достает и читает мадригал, мне посвященный.

– Осьмнадцать лет! Румяная пора…

(Приписка на полях: Увы, пропало то стихотворение, как, впрочем, и три других, мне посвященных. Не моя в том вина, потомки мои любезные. Тяжкая жизнь на долю вашего предка выпала, пророчица оказалась права. Так что не обессудьте…)

Вскоре и майор объявился. Выпил шампанского за здравие мое и к делу перешел:

– Секундантов ждал, потому и вынужден был задержаться. Ситуация по меньшей мере странная: Дорохов просил тебе свою личную просьбу передать.

– Просьбу?.. – крайне удивился я, признаться. – И в чем же сия просьба заключается?

– Он просит тебя в качестве оружия избрать шпагу.

– Шпагу?.. – я даже рот разинул.

– Шпагу, – подтвердил майор.

– Не пояснил почему? – спросил Александр Сергеевич.

– Пояснил, – с некоторой неохотой, что ли, сказал Раевский. – Буквально – и секундант клялся в этой буквальности – объяснение звучало так: «Жаль портить свинцом столь античное тело, сотворенное не без вмешательства небесных сил».

– Нет, он и впрямь bête noire («черный зверь»), – вздохнул Пушкин.

А меня в краску загнало. По самую шею.

– Этому не бывать! Только пистолеты!

– Не горячись, Александр, – негромко сказал майор и улыбнулся. – Во-первых, проткнуть Дорохова шпагой – разговоров на всю Россию: бретер сам на вертел попал. А во-вторых, у тебя – несомненные преимущества.

Пушкин расхохотался:

– Чудно! Чудно, Сашка! Бретера – на вертел!..

Словом, дал я согласие на шпагах драться: уговорили они меня. Хоть, прямо скажу, против моей воли.

– Ну, допустим. Какие еще условия у Дорохова?

Раевский объяснил. Дуэль наша должна была состояться 28 мая, ровно через неделю. И – на том же месте, где Пушкин со своим оскорбителем мимо лупили изо всех сил.

А покончив с этими, прямо скажем, не очень приятными для меня делами, мы вплотную приступили к ужину, и особо усиленно – к шампанскому. Пушкин читал стихи, Раевский говорил спичи, я тоже пытался бормотать что-то веселым языком. В разгар нашей пирушки – и очень вовремя! – пришли девицы. Молодые и все понимающие, как раз – под шампанское, хотя вдовушка Клико, вероятно, морщилась от наших острот и шуток. И в момент самого шумного восторга этого и столь дорогого для меня веселого и озорного застолья Белла неожиданно заглянула в дверную щель и таинственно поманила пальцем.

Я вышел. Белла выглядела весьма озабоченной, испуганной и растерянной одновременно.

– Помоги мне, Александр Ильич, – шепотом сказала она. – Если не поможешь, меня ждут большие неприятности, а одного человека – не только арест, но возможно, что и виселица. Вот. Откровенно все тебе выложила.

– Откровенность за откровенность, Белла, – говорю. – Кто этот человек?

Некоторое время она молчала, покусывая губы. Дважды поднимала глаза и наконец решилась:

– Урсул.

– Урсул?.. – Я был поражен. – Предводитель молдаванских гайдуков?

– Да, – убитым голосом призналась Белла. – Неделя уж, как я прячу его в гостинице, и до сей поры все как-то обходилось. Но сегодня мне успели передать, что вечером непременно придут с обыском.

– И как же я могу тебе помочь?

– Посади его за свой стол. Он в мундире капитана Охотского полка, тебе останется просто выдать его за своего гостя, если вообще возникнет такая надобность.

– Белла, – как можно спокойнее и убедительнее сказал я. – Если бы я был только с девочками, я бы тотчас же согласился. Но со мною двое друзей, и я обязан поставить их в известность.

Хозяйка долго молчала, по привычке кусая губы. Потом с мольбой глянула на меня:

– А по-иному никак невозможно?

– Невозможно.

Опять – молчание. Правда, на сей раз не такое уж продолжительное.

– Я вынуждена, вынуждена. Позови их в коридор, Александр Ильич. Девки там обождут.

Позвал. Вышли. Белла им все откровенно выложила и руки заломила чуть ли не со стоном:

– Спасите его, господа! Спасите, ради Христа!

Майор хмуро молчал, а Пушкин в восторге на месте устоять не мог. Меня обнял, Раевского подергал, Беллу почему-то расцеловал. И ей же строго напомнил:

– Про четвертую девицу не позабудь. Для капитана Охотского полка.

– Весьма рискованное предприятие, – сухо сказал Раевский. – Я понимаю, Белла, и вашу озабоченность, и ваши надежды, но…

– Никаких «но»! – воскликнул Александр Сергеевич. – Это же дело чести – с носом жандармов оставить! И об Урсуле наслышан: отменного благородства и отваги человек.

– Да поймите же, господа, я рискую поставить под удар всю… – Майор вдруг запнулся (испуганно запнулся, как мне показалось), махнул рукой. – Впрочем, это уже не имеет значения. Хотя бы сделайте так, Белла, чтобы этот гайдамак с дамой к нам вошел с дружеским поздравлением, а не свалился бы как снег на голову. И очень было бы кстати, если бы наши приятельницы с его дамой не оказались бы добрыми знакомыми при этом.

И тут же ушел в комнату. Весьма не в духе, по-моему.

– Parfait («прекрасно»)! – воскликнул Пушкин, он пребывал в восторженном настроении. – Давайте сюда вашего героя. Да не позабудьте о еще двух приборах: у жандармов – глаз прищуренный!

Белла все сделала как надо. И дополнительные приборы на столе появились, и два кресла лакей втащил, и мне дала время наших девиц подготовить («Ко мне внезапно друг пожаловать должен…»), и успела Раевскому шепнуть:

– Не беспокойтесь. Даму, с которой он придет, ваши девицы не знают.

И наконец вошел Урсул. Стройный, с черными бакенбардами, в ловко сидящем мундире капитана Охотского полка. И с ним – премиленькая брюнетка лет шестнадцати, с такими умненькими черными глазками, что Александр Сергеевич вмиг развернул во всю красу свой павлиний хвост:

– И юная звезда взошла на небосклоне…

– Здравствуй, Александр, – невозмутимо говорит тем временем мне Урсул. – От всей души поздравляю.

Целует в обе щеки, преподносит корзинку с полудюжиной шампанского и знакомит с девой: