Новый закон существования

Лиза засмеялась. Какая она была маленькая, какая глупая. Да и сейчас не лучше. Иначе попала бы она в такую ситуацию? Оказалась бы в Ферре и в этой комнатушке?

Стены давили на Лизу. Словно все истории и судьбы, что они хранили, обрушились разом ей на голову, и под завалом этих гнетущих мыслей в Лизе зародилось огромное желание выбраться на волю.

«Чем быстрее это пройдёт, тем быстрее я отсюда выйду», – подумала Лиза. Она сидела, опираясь на стену, одной рукой поддерживая грудь, второй – теребя подол ненавистного серого платья. В какой-то момент Лиза заметила небольшую дырку на нём и с силой дернула подол. Платье с треском разорвалось, оставив в руке тонкую полоску ткани. Лиза скрутила из неё жгут и затолкала в промежность. Это решение немного успокоило её, и ей даже удалось немного поспать. Но к вечеру ткань сильно намокла, и Лизе пришлось заменить её новым лоскутком.

Постепенно крови становилось меньше, а платье всё короче. К моменту, когда в дверях карцера появился охранник, оно едва прикрывало ягодицы. Недовольный головастик отвёл Лизу в душ. Под струей холодной воды и его бурчания она отмыла засохшие следы крови на теле, затем переоделась в новое, ничем не отличавшееся от предыдущего серое платье и, еле плетя ногами, отправилась на завтрак.

Чем ближе Лиза приближалась к столовой, тем больше в нос проникал дразнящий запах еды. Воздух застревал у неё в груди, не давая возможности вдохнуть. Голова загудела, ноги предательски подгибались. Ухватившись пальцами за обшарпанную стену, истощённая Лиза едва удержалась, чтобы не упасть. Желудок, свернувшись в животе тугим змеиным узлом, издал устрашающий вой.

– Иди давай! – рявкнул охранник, ткнув ей в бок не включённым электрокнутом.

Собравшись с силами, Лиза побрела в столовую, где её ждал спасительный завтрак. Игнорируя удивлённые взгляды сокамерниц, она прошла к их столу, приземлилась рядом с Марго и с аппетитом принялась за тарелку склизкой несладкой каши. Девушки переглянулись. Марго наклонилась к Лизиному уху и поинтересовалась:

– Ты как, малышка?

Лиза, оторвавшись от еды, злобно взглянула в ответ и процедила сквозь зубы:

– А как ты думаешь? Я четыре дня ничего не ела. – Молчание накрыло стол. Лиза, расправившись с кашей и перейдя на подсушенный хлеб, возмущённо добавила. – Почему вы мне не рассказали, что эти уроды делают с нами в месячные?

– Мы и представить не могли, что такое произойдёт, – ворвалась в разговор Саша. – Обычно они выдают специальные таблетки: выпиваешь, и за час вся кровь выходит. Приятного, конечно, мало, и боль адская. Но пережить можно. А тут… Мы волновались за тебя…

– К обеду мы поняли, что что-то не так. Стали спрашивать про тебя у головастиков. Но все без толку, – продолжила Марго. – Они молчали, словно хранили государственную тайну.

Девушки, не скрывая волнения, смотрели на Лизу. Та с силой сжимала в руках хлебный мякиш, не решаясь отправить в рот. Крошки падали вместе со слезами друг за другом на поверхность стола.

– Что они сделали с тобой? – спросила Маша.

– Ничего. Просто держали в какой-то комнате без еды, воды и света.

– К тебе… – голос Маши сорвался. – К тебе не приставали?

– Нет. Ко мне никто не приходил.

Маша вопросительно посмотрела на Лизу:

– У тебя хоть кто-то был?

Лиза непонимающе посмотрела на Машу:

– Что ты имеешь в виду?

Маша нервно прыснула и посмотрела на Марго. Лиза тоже перевела взгляд на Марго, которая показывала Маше кулак.

– Ты девственница? – шёпотом поинтересовалась Марго.

Откровенность вопроса смутила Лизу. Лицо её мгновенно залилось румянцем, который ответил красноречивее слов.

– Ясно, – резюмировала Марго. – Это даже хорошо. Значит, головастики тебя и пальцем не тронут.

Марго положила тяжёлую руку на хрупкое плечо Лизы и крепко сжала костлявыми пальцами. Лиза подняла голову и с сомнением посмотрела в ответ. В голове мелькнула пугающая мысль:

– А кто тогда тронет?

Марго приоткрыла рот и округлила глаза: Лиза ударила точно в цель.

– Не думай сейчас об этом, – улыбаясь, сказала Саша. – Главное, что с тобой всё хорошо!

Лиза только открыла рот, чтобы задать следующий вопрос, но прозвучал сигнал, возвестивший об окончании завтрака.

Саша, Маша и Марго облегчённо выдохнули и поспешили покинуть столовую. Лиза последовала за ними, но у дверей её остановил один из головастиков:

– Ты идёшь со мной, – пробурчал он.

Лиза испытала дежавю: руки моментально покрыли мурашки, по телу пробежала мелкая дрожь. Отделившись от толпы заключённых, она безропотно последовала за охранником. К её удивлению, они пошли в противоположную от карцера сторону – в направлении северной башни Ферра. Лиза и головастик поднялись по узкой каменной лестнице и свернули в небольшой коридор на три двери. Пройдя к первой из них и покопавшись в замке, охранник отворил дверь. В нос Лизе ударил стойкий запах старой бумаги и натуральной кожи. Комната оказалась небольшой, но светлой и, на первый взгляд, достаточно прибранной. Справа от входа возле окна стояла кровать, аккуратно заправленная на армейский манер. Рядом с ней размещался большой деревянный стол. На нём одиноко покоились карандаш и чистый лист бумаги. Под столом – тумба с четырьмя ящиками. Стул задвинут по самую спинку. У дальней стены – закрытые на замок комод и высокий платяной шкаф. Возле них полки, забитые под завязку книгами, источающими узнаваемый запах старых страниц. В углу стояла изящная деревянная вешалка для униформы. Над ней на стене – не менее изящный держатель для электрокнута и массивные безвкусные часы. Рядом кривоногое зелёное кожаное кресло с невысокой спинкой и подлокотниками.

Сопровождавший Лизу головастик выдал ей ведро, тряпку и щётку, походившую на зубную:

– Ототри пол до блеска, вымой окна изнутри, подоконники, стены. Сотри пыль с книг и поверхностей. Времени у тебя до обеда.

После этих слов он вышел и закрыл за собой дверь на ключ. Лиза, не откладывая в долгий ящик, приступила к делу.

Такая работа совсем её не раздражала: погрузившись в собственные мысли, она усердно тёрла щёткой перекошенный временем деревянный пол; затем уставшие обшарпанные окна, сквозь стёкла которых продирался серый солнечный свет; затем жёлтые холодные стены. Незаметно для себя Лиза переместилась на приборку книжных полок и с интересом изучила литературные предпочтения владельца небольшой библиотеки. Среди значительного числа книг по военному делу нашлись экземпляры нескольких детективов, пара книг по психологии, два издания Нового закона существования и библия.

Безвкусные часы на стене как раз пробили два, когда в дверном замке заскоблил ключ. В комнату по-хозяйски вошёл охранник и оглядел результаты работы. Он провёл пальцем, одетым в белоснежные перчатки, по подоконнику, шкафу и часам, после чего равнодушно резюмировал:

– Свободна.

Лиза нагнулась к ведру, чтобы забрать с собой.

– Можешь оставить всё в коридоре. После обеда продолжишь, – объявил головастик.

Действительно, после обеда он вновь утащил её в северную башню. Поднявшись по узкой лестнице, Лиза обнаружила одну из трёх дверей открытой. Оттуда доносилось тихое мурлыкающее пение. Охранник подошёл ближе к открытой двери и жестом указал Лизе пройти внутрь. В огромной комнате царил мрак, несмотря на мерцающий под потолком десяток точечных светильников. Приглядевшись, Лиза заметила вдоль стен комнаты странные незнакомые механизмы. Похожие она видела только в музеях или на страницах книг о Средневековье. Посередине стояла широкая скамья. На её поверхности поблёскивала густая тёмная лужа, капли которой лениво стекали прямо на пол. Возле скамьи на полу спиной ко входу сидела женщина. Она тихо напевала себе под нос, едва покачиваясь в ритм. Глухие шаги охранника позади заставили её прервать песню и обернуться. Даже при плохом освещении Лиза признала в дряхлом морщинистом лице Старуху, оказавшуюся с ней в колонне по приезде в Ферр.

– Что? Помощницу мне привёл? – будто продолжая напевать, протянула Старуха.

– Одной тебе и до конца жизни не справиться. А мне надо, чтобы к завтрашнему дню комната была готова для приёма гостей.

– Неужели поймали? – хитро прищурив один глаз, спросила женщина.

– Не твоего ума дело, старая! – возмутился головастик.

– Значит, поймали. Жаль, хорошая девушка была, добрая.

– Почему была? Она ещё есть, – сболтнул лишнего в ответ охранник.

– Сегодня есть, а завтра не будет. Ты ведь и сам знаешь, – грустно ответила Старуха.

Охранник, будто вспомнив, что в комнате они не одни, расправил плечи и повелительно рявкнул:

– Много ты болтаешь! Работай лучше! А то прежде неё сама ляжешь на скамью.

Нервно раздувая ноздри, он протянул Лизе щётку и, размахивая руками, вышел из комнаты. Лиза непонимающе перевела взгляд с него на Старуху. Та, словно приглашая новенькую к работе, мотнула головой в сторону лужи. Лиза подошла ближе к скамье и присела. Только сейчас она поняла, что до рассвета им предстоит оттереть чью-то кровь.

Первые часы работы проходили в молчании, нарушаемом лишь звуком шаркающей по полу щётки. Лиза то и дело бросала любопытные взгляды на напарницу. Она запомнила её: в ту ночь, что они прибыли в Ферр, та шла перед ней в конвое. Сейчас у Лизы появился шанс разглядеть её повнимательнее. Старуха была невысокого роста, немного сутулая и вполне стройная для своего возраста. Редкие седые волосы аккуратно убраны в короткий хвост. Лицо, изрезанное глубокими бороздами морщин, словно шрамами, ещё хранило остатки былой красоты и изящества. Двигалась она весьма быстро для женщины в годах, но при этом во всех её движениях читалась мало подходящая обстановке грация.

Старуха монотонно тёрла успевшую изрядно присохнуть кровь, изредка прерываясь, чтобы прополоскать щётку или переместиться на новое место. Спустя некоторое время Лиза решилась завести беседу со Старухой:

– Меня Лиза зовут.

Старуха даже не подняла головы в ответ.

– А вас как? – не унималась Лиза.

Старуха продолжала молчать. Лиза расстроилась. Если бы ранее она не стала бы свидетелем разговора Старухи с охранником, решила бы, что та по меньшей мере глуха. Слегка повысив голос, Лиза спросила:

– Что это за комната?

В ответ Старуха тихонько замурчала заунывную мелодию. Лиза непонимающе посмотрела на женщину, затем склонилась над щёткой и продолжила теперь пол. Теперь их работа проходила под монотонные звуки, исходящие из не раскрытого рта Старухи. Постепенно этот дьявольский звук стал выводить Лизу из себя и нервировать каждую клеточку её тела. Не сдержав раздражения, она выпалила:

– Прошу прощения, не могли бы вы не петь? – сказала она и, «прижав хвост», добавила, – меня это раздражает.

Старуха лукаво улыбнулась, будто только что свершился её хитроумный план:

– А ты не из робких. Теперь даже спрашивать не буду, как ты сюда попала. И так всё ясно.

Лиза вопросительно посмотрела на неё.

– А как вы сюда попали?

– Тебя который раз интересует? – не поднимая головы, ответила Старуха.

Лиза растерянно захлопала глазами. В её голове этот вопрос звучал не так бестактно, как вышло в итоге.

– Я хотела сказать… спросить, – залепетала Лиза. Старуха оторвалась от пола и ехидно взглянула в ответ. От этого в горле Лизы пересохло и защипало от застрявших в нём слов. – Почему вы снова и снова оказываетесь здесь?

Старуха загадочно промурлыкала:

– Вопросов много, толку мало. Три давай.

Лиза разочарованно уткнулась глазами в пол. Не отрываясь от работы, она продолжила расспрашивать напарницу:

– Это ведь пыточная, да?

– Да.

– И если мы оттираем чью-то кровь, то значит… – голос Лизы сорвался. Старуха ждала. – Значит, кто-то здесь был…

– И?

– …и кого-то сюда скоро приведут вновь, – закончила Лиза.

Старуха благосклонно кивнула и в унисон шаркающим по камню щёткам начала свой рассказ:

«Я была совсем молодая, когда впервые попала сюда. Ничего не знала, всего боялась. Прямо как ты…

Моя мама держала небольшую пекарню в спальном районе города. Днём туда заходили мамы с детьми, чтобы угостить своих чад сладкой булкой, а по вечерам трудяги, после тяжёлого рабочего дня мечтавшие восполнить силы буханкой пышного хрустящего хлеба. Никто не пёк хлеб так вкусно, как моя мама. Я часто спрашивала её: ‟Мама, почему твой хлеб такой вкусный?” А она всегда отвечала: ‟Потому что в каждую булку я добавляю щепотку своего секретного ингредиента – любовь”. Она любила своё дело. Даже на двери пекарни красовался аккуратный рисунок из булок, сложенных в сердце. Банально? Возможно. Но такая она была: добрая, любящая и наивная.

Я часто ошивалась в пекарне: маме требовался помощник, а у меня были свободные руки. Мне было не больше двенадцати, когда я впервые увидела его в пекарне. Хоть я и была ребёнком, но выглядела старше. Груди мои уже тогда начали наливаться, бёдра – округляться, а лицо украшал невинный детский румянец. Он пришёл как обычный покупатель, услыхал где-то истории про мамин хлеб. Молва тогда не скупилась на похвалу. А может, его привлёк сладкий аромат свежевыпеченного калача, разносившийся за несколько кварталов вокруг.

Он был взрослым мужчиной: статным, высоким, видным. Красивым и ужасным одновременно. Что-то неясное в нём пугало меня, и я мечтала поскорее выпроводить его из пекарни. Я продала ему булку хлеба, отдала сдачу. Он ненавязчиво коснулся меня грубой рукой. Его палец скользнул по моему запястью. Я поняла всё сразу, как подняла глаза. Взгляд его тёмных глаз вцепился в меня, как голодный зверь. Меня пробрало до мурашек. Всё тепло, вся жизнь словно вылетели из меня. Тогда, в первую нашу встречу, этим всё и ограничилось. Но позже маме пришло письмо, в котором ей требовалось привести меня к нему сразу после первых месячных.

Мама моя слабости не показала, но я знала, как сильно она переживает: весь хлеб, что она пекла следующие три дня, пришлось выбросить. Слишком солёный он выходил из печи. А на четвёртый день мы решили с ней сбежать. Денег у нас было немного. Но их бы хватило, чтобы перекантоваться пару недель. А там, глядишь, и работу подыскали бы на новом месте. Но в день, когда мы решили бежать, мать моя бесследно исчезла. А через пять дней меня привели в спальню к нему.

Он овладел мною быстро и без прелюдий. А затем снова. И снова. Кровь сочилась из моей промежности, глаза распухли от слёз, но он не выпускал меня из спальни десять дней. Десять ночей подряд он насиловал меня, а я лишь лежала под ним и молила Бога, чтобы всё это поскорее закончилось. Столько лет прошло, а я как будто всё так же не могу дышать полной грудью. Словно тело его до сих на мне и сдавливает мою грудь.

В одиннадцатую ночь я взбунтовалась, не позволила даже прикоснуться ко мне: огрела его то ли кочергой, то ли палкой какой по голове. Он так взбесился, крушил всё на своём пути. Кровь струилась у него по голове, заливала лицо, окрашивая пол в красный. А он, как обезумевший бык, преследовал меня. Когда гнев его угас, а разум взял верх над желанием, он приказал увести меня. Так я попала в Ферр. Как он полагал, это будет служить мне достойным наказанием.

Здесь я узнала, что беременна. Но новость накрыла меня, как огромный булыжник, и раздавила. Я не могла понять, чем заслужила такое наказание: сначала моим телом завладел он, а теперь – его отпрыск. С этим я не смогла смириться. Я не могла доставить ему такую радость. На обеде я проткнула живот ложкой, только чтобы выскрести его вонючее семя из своего чрева. Как мне потом сказали, меня еле откачали. А то, что было во мне, хвала небу, нет.

Через год я вышла, и меня вновь привели к нему. И я вновь отказала. Он-то думал, что я на всё пойду, лишь бы не возвращаться за решётку. Но, по правде сказать, я полвека пребываю в этих стенах. И нет для меня большей печали, чем дни, когда я вижу воочию его лицо.

Меня отводили к нему десять раз. Десять встреч прошло, а он все так же ждёт, когда я снова буду ему принадлежать. В следующий раз я выйду отсюда старухой. Уж не знаю, возбудится этот чёрт на мое дряхлое тело или нет. Но я лучше лягу заживо в гроб, чем с ним в одну кровать».

Старуха победно заулыбалась во все сохранившиеся зубы. Лиза горько улыбнулась в ответ:

– Этот мужчина, что поступил с вами так, он имеет большую власть?

– О-о-о, – протянула старуха, – ты даже не представляешь какую. Это был Джали.

Лиза нахмурила брови в попытках вспомнить прозвучавшее имя. Когда-то мама ей рассказывала, что страной управляли двенадцать мудрейших и влиятельных старейшин: поровну женщин и мужчин. Однажды одного из них не стало, на его место пришёл молодой и суровый. Он предложил убрать всех женщин из совета. Старейшины ему отказали и за это поплатились. Тех, кто не разделял его интересы, находили мёртвыми. Остальные из страха или внутренней гнили присоединились к нему. С того момента страной стали управлять двенадцать жестоких мужчин, а во главе их – Джали.