Ротмистр

Путешествовать барон фон Зейкис предпочитал ранним утром: так меньше любопытствующих глаз, нет зевак, лезущих под колеса, улицы пустынны, а значит можно дать отстоявшимся лошадям волю. У барона масса дел, в Амстердаме, в Голландии, в Европе, но фон Зейкис умеет ценить свое время, никто не сравнится с ним в скорости передвижения, ни литерный поезд, ни птица, ни зверь. Ибо паровозы простаивают на станциях, а зверью, даже сколь угодно выносливому, требуется отдых. Барона же со свитой через каждые двадцать пять миль ожидают сменные кони. Процессия миновала каменные, налепленные друг на друга дома, попетляла по извилистым проездам пригорода и помчалась меж усыпанных росою полей и крыльев исполинских мельниц, замерших в туманной дымке.

Двое возниц, сидящих на закорках, не сговариваясь, переглянулись. Дорога предстояла долгая, пассажир их остановок не любил, не то чтобы выйти поразмять ноги, а вообще, умудряясь в пути ни разу не сходить до ветру, смены им не положено, так и станут они править попеременно, давая друг другу возможность отдохнуть. Стало быть, нечего зря время терять. Один достал узелок, развернул деловито. Сейчас он позавтракает, подзакусит плотно и вздремнет, покуда напарник правит упряжкой. Второй покосился завистливо на снедь, зевнул и стал смотреть в сторону – ему отдыхать еще не скоро.

Когда лошади перебегали выгнутый мосток, снизу, с воды послышался странный всплеск, будто бы на поверхности взыграла большая рыбина. Возница обернулся и с удивлением обнаружил, что сидит на закорках один. Напарник его непостижимым образом исчез. Возница завертел головой, привстал, намереваясь подозвать верховых, и снова сел, беспомощно хлопая глазами. Рядом оказался некто совершенно незнакомый, возникший неслышно, будто соткавшись из воздуха. Покуда возница раздумывал над тем, звать ли ему на помощь, перекреститься или просто протереть глаза, незнакомец проворно перехватил вожжи и ногами выпихнул его вон. Все произошло настолько скоротечно, что возница не успел ни воспротивиться, ни поднять тревогу. Грянувшись на скаку оземь, откатился в сторону и затих, лишившись памяти.

Незнакомец повел себя в высшей степени странно: ухватился за основание одного из внешних керосиновых фонарей и с силой потянул к себе. В недрах кареты лязгнуло. Это сорвавшиеся с замков могучие пружины привели в действие хитрый механизм, намертво заблокировавший дверь и перекрывший окна непроницаемыми стальными шторами.

– Что там у вас, черт возьми, происходит?! – изнутри донеслось недовольное брюзжание. – Сию секунду отворите окна! – пассажир заколотил в стенку. – И извольте остановиться!

Ответом ему стали ружейные выстрелы. То из ниоткуда возникший гость извлек короткую, особой формы винтовку с выносным магазином и на полном ходу, демонстрируя необычайную меткость, одного за другим принялся вышибать с седел верховых сопровожения. Те даже не успели сообразить в чем дело. Не успели ни отвернуть коней, ни спешиться и залечь. Не знавший промаха стрелок, не знал и пощады. Все кончилось спустя полминуты. Истаяли в тумане отголоски пальбы, прочь уносились лошади, потерявшие седоков. Незнакомец остановил экипаж и поворотил вспять.

Толчки изнутри усилились, послышался треск разрываемой обивки. Что-то заскрежетало противно, будто нож по стеклу.

– Сварной короб… Ну, надо же! Это ты, Шеат?

– Я, – признался Ревин.

– Изобретатели… А ведь я тебя ждал! – признался пассажир. Голос его звучал глухо, но совершенно точно можно было утверждать, что старческие нотки из речи куда-то подевались. – Ждал прямо со дня на день, не поверишь… За инженером твоим липовым приглядывал. А такой трюк проморгал. Надо же!.. Все-таки чувствуется школа за плечами…

Ревин не ответил, разминая затекшие плечи. Более суток он провел, согнувшись в три погибели, в тесном закутке под сидением. Секретную полость обили изнутри войлоком, провертели несколько дыр для вентиляции. На этом ее приспособленность к жизни заканчивалась.

Над конструкцией кареты поработали лучшие умы Европы. Внутренние стенки отлили из крупповской стали, запорный механизм устанавливали швейцарцы, производящие славящиеся по всему миру часы и банковские сейфы. Еще с месяц длились натурные испытания. Ревин старался исключить любую мелочь, любую случайность, ставящую под сомнение исход мероприятия. Но самым сложным оказалось заманить в передвижную мышеловку объект охоты. Именно затем Йохан устроил в особняке пожар, уничтоживший ходовой арсенал барона. Параллельно с этим в окрестностях Амстердама все экипажи представительского класса были выкуплены или изъяты из продажи под различными предлогами. В наличие имелась лишь одна карета, отвечающая требованиям барона, с роскошной внутренней отделкой и на чрезвычайно мягком ходу, призванном сокрыть чрезмерный вес.

Приказчики сбились с ног, пытаясь за любые деньги приобрести хоть какой-нибудь экипаж, временно восполняющий утрату. Вместо оговоренных восьми тысяч гульденов владелец каретного двора Густав Грюнвальд умудрился сторговать карету за одиннадцать с половиной. Хотя в действительности, конечно, она стоила гораздо дороже. Ревину оставалось терпеливо дожидаться, пока барон или, может статься, баронесса, не пожалуют вовнутрь, и надеяться, что они не почувствуют подвоха.

– Ну, хорошо, – снова заговорил пассажир, – и что дальше?

Некоторое время назад изнутри доносились удары такой силы, что Ревина подбрасывало на сидении, а карета опасно раскачивалась из стороны в сторону. Оставалось только гадать, что там выделывает барон, который и не барон вовсе, а непонятно что.

– Ты же не хуже меня понимаешь, что рано или поздно я все равно отсюда выберусь. Как здесь говорят, не мытьем так катанием.

Ревин не отвечал.

– Мы в патовой ситуации, Шеат. Вместо того, чтобы строить друг другу бесконечные козни, я предлагаю сделку. Уверен, мы сможем договориться.

– А я что-то не очень, – Ревин покрутил над спинами лошадей хлыстом.

– Я готов обменять свою свободу на конструкцию источника энергии для врат. Как тебе? Да-да, пока ты занимаешься подобной ерундой, – барон со значением постучал в железную стенку, – я кое-чего добился. Не знаю, как ты, но я намереваюсь открыть принимающую сторону здешних лет через пять. Масимум – десять.

– Намеревался.

– Что?

– Вы изволите неправильно строить фразы, барон. В вашем положении употреблять в отношении себя глаголы настоящего времени есть чрезмерный оптимизм.

– Не зли меня! – изнутри загрохотало так, что снаружи посыпались деревянные панели внешней облицовки. – Если ты жив до сих пор, то только потому, что я не видел достаточных оснований тратить на тебя время.

– Упущение…

– Что? – опять не понял пассажир.

– Что не видел…

Экипаж повернул в сторону промышленных предместий, туда где возвышались трубы фабричных печей, курящие дымы. Протрясся по брусчатке и вкатил во внутренний двор одной из бесчисленных плавилен, сокрытый высоким кирпичным забором.

Карету тотчас окружили люди в серых робах. Выпрягли лошадей, сняли с осей колеса, деловито водрузили короб на катки, попутно освободив его от объемных деталей, и целиком закантовали в одну из доменных печей, пришедшуюся по размерам в самую пору. Сноровка и слаженность, с которой рабочие проделали означенные операции, выдавали долгие тренировки.

С Ревиным поравнялся Ливнев, плохо скрывающий тревогу, немного успокоился, получив на свой вопросительный взгляд утвердительный кивок.

Карету обложили сперва вязанками хвороста, потом, поверх каменным углем, нанесенным в плетеных корзинах.

– Скажите, – поинтересовался Ливнев, – останется от него… м-м… что-то вещественное… какое-то подтверждение?

– Нет, – Ревин помотал головой. – Клетки червя неимоверно быстро репродуцируют, но в основе своей, как и наши, содержат воду. Он испарится без остатка.

– Жаль, – посетовал Ливнев. – Хотелось бы что-то заполучить… в кунсткамеру, так сказать…

– Матвей Нилыч, тут не до изысканий, уверяю.

– Да понятно!.. – Ливнев досадливо махнул рукой.

Барон, до селе сидевший неслышно, вновь обнаружил себя. Почуяв присутствие большого количества людей, он принялся старательно симулировать вначале женский, а после и детский плач.

– Не смотрите на меня! – озлился Ливнев, не смотря на все подготовительные беседы, нет-нет, да и ощущающий на себе неуверенные взгляды рабочих. – Нет там ни бабы, ни младенца!

– Берегись! – Ревин увлек Ливнева в сторону, указал на щелочку в стальной шторе, закрывавшей окно, откуда высунулось револьверное дуло.

Но вместо выстрела грянул взрыв. Ствол револьвера развернуло словно распустившийся цветок, а в многослойных завитках шторы образовалась дыра размером с куриное яйцо. Из дыры этой тотчас полезло нечто такое, что при всех мыслимых допущениях не могло сойти за часть человеческого тела. Ревин схватил подвернувший под руку железный шкворень и отмахнул обрубок. Под ноги упал продолговатый кусок плоти, напоминающий отдаленно щупальце осьминога.

– Шомпол загнал в ствол, – пояснил Ревин, поддев отнятый кусок прутом. – Вот вам… На память…

В дыру спешно забили металлическую болванку.

– Поджигай! – велел Ревин, едва рабочие завершили приготовления.

Хворост запалили разом со всех сторон, поволокло дымом.

– Погоди-погоди, Шеат! Постой! – барон отчаянно затарабанил в стенку, почуяв, видно, что запахло жареным. Пока, так сказать, в смысле переносном, но в самой ближайшей перспективе и в прямом. – Давай не будем горячиться! Я обещаю помощь в самом широком спектре…

Ревин молчал.

– Я заявляю, что больше не предприму никаких действий враждебного характера… И готов на любых условиях… В конце концов, ты вправе потребовать даже моей смерти… Только, прошу… Не так… Не надо…

Пламя поднималось все выше. Занялись декоративные панели, мягкие сидения.

Ревин скривился. Что-то поднималось из глубины души, что-то недоброе, гнетущее. Клокотало, вскипало, захлестывало через край. Скауты не чувствуют ненависти, но он чувствовал. Ревин вспомнил всех. Ему казалось, что за спиной у него сейчас стоит Рон. Стоят Иилис и Айва.

– Сдохни, тварь!

Печь затворили жаростойкой заслонкой. Застонали меха, нагнетающие в топку воздух. И тотчас взревело пламя, встало стеной, закружилось вихрем, высунуло трепещущий язык сквозь крошечное наблюдательное окошко.

Домну кормили углем несколько часов. Все это время Ревин не отходил от печи ни на шаг. Лицо его оставалось бесстрастно, только глаза горели таким же огнем, что бушевал за стеной. Когда спали последние отблески и немного схлынул жар, взорам открылся растекшийся по поддону железный блин, покрывшийся потрескивающей окалиной. Иноземной жизни в печи более не предполагалось.

ЭПИЛОГ

– …Мне необходимо видеть мистера Юджина Йозефа Першинга старшего.

– Вам назначено?

– Возможно. Не имею ни малейшего представления.

Начальник караула – молодой человек с армейской выправкой – недоуменно повел бровью. Здесь не привыкли к таким ответам.

– Боюсь… – холодно начал он.

– Мне нет никакого дела до того, чего вы боитесь, – бархатным баритоном перебил гость. – Потрудитесь доложить о нашем визите.

– Мне даны четкие указания: мистер Першинг никого принимать не изволит. Здесь частная территория. Прошу вас…

Из коляски, видимо устав слушать бесплотные препирательства, вышел нескладный долговязый юноша, потянулся с долгой дороги, хрустнув суставами. И завертел недоуменно головой. Здесь правда было чему удивиться. Путь преграждал высоченный забор, сплетенный из завитков колючей проволоки столь плотно, что отбрасывал тень. Позади, на некотором отдалении виднелся второй такой же. Двойное ограждение уходило в обе стороны и терялось за холмами. Проникнуть внутрь представлялось возможным только через железные ворота рядом со сторожкой. Хотя на практике, может статься, было проще волшебным образом просочиться сквозь чертову путанку: гостей здесь не ждали. Вооруженная охрана в одинаковой военного покроя форме не сводила с визитеров глаз.

– Нет-нет. Никак невозможно, уверяю! – начальник караула излучал полную непреклонность.

Долговязый юноша усмехнулся уголком губ: бедняга, он еще не знает, с кем связался. Обладатель бархатного баритона – средних лет джентльмен приятной внешности – извлек из нагрудного кармана дорогой хронометр, церемонно откинул крышку, будто предложив оппонентам засечь время. Тот факт, что дело непременно решится в его пользу, у него, похоже, сомнений не вызывал. Джентльмен этот излучал уверенность, как лев на птичьем дворе. В безукоризненно сидящем костюме, в натертых до зеркального блеска туфлях, с идеальным пробором он безусловно контрастировал со своим нескладным и помятым спутником, с виду то ли банковским клерком, то ли студентом. Черный крокодиловой кожи портфель внушительных размеров завершал картину вальяжной важности. Голосом говорил джентльмен под стать фигуре: ровным и уверенным, приятным и не терпящим возражений одновременно.

Баритон менял тембр, вздымался и ниспадал волнами, обороты речи следовали один из другого, вбивая доводы, как гвозди. Начальник караула враз утратил былую неприступность, как-то съежился и сник. Заключительным аккордом джентльмен извлек из недр портфеля некую бумагу и жестом фокусника предъявил на обозрение.

– Хорошо-хорошо! – молодой человек с армейской выправкой безоговорочно капитулировал. – Я доложу. Как вас представить?

– Просто, – джентльмен снисходительно упрятал бумагу обратно. – Джон Лившиц, адвокат. С… неважно… Со спутником.

– Подожите здесь! – велел начальник караула, зайдя в сторожку. Сам завращал ручку телефонного аппарата. – Прошу меня простить, но ваш экипаж, багаж и личные вещи подлежат досмотру. Это непременное условие. Портфель потрудитесь предъявить тоже.

– Могу я узнать, на предмет чего производится досмотр? – адвокат не потрудился сдержать ухмылку.

– На предмет оружия и взрывчатых веществ.

– У меня только бумаги. Однако уверяю, сила в них почище иной бомбы…

За двойным забором оказался изрядной глубины ров. Такой, что карета с лошадьми ухнула бы туда безоглядно. Внизу скопилась вода, кое-где обрушались стенки. Траншея также опоясывала хозяйские владения по периметру. Чтобы перебраться через нее охрана перекинула специальные сходни, и едва коляска перекатилась на внутреннюю территорию, поспешила сходни убрать. Экипаж со всем тщанием осмотрели, на козлы запрыгнули двое сопровождающих, и только после этого гостям разрешили продолжить путь.

– Я знаю, – удивленно заметил юноша, – землевладельцы наоборот, засыпают овраги, чтобы не допустить эрозии почв. Но чтобы их рыть намеренно…

– О! Это далеко не все странности достопочтенного мистера Першинга. Мне доводилось бывать здесь прежде… Милый друг, – в голосе адвоката послышались ностальгические нотки, – какие роскошные сады тут цвели!.. Во всем старом свете никто, я подчеркиваю, никто не мог похвастаться такими чудесными парками, – Лившиц махнул рукой. – Все! Все вырублено подчистую! Вы сейчас увидите. Мне, право, жаль…

Коляска перевалила за холм, и взорам открылся величественный старинный замок, вросший в скалу. Древние стены и островерхие башни вырастали из прямо из пласта каменной породы, гордо возвышались над пустынными предместьями. Нет, даже не над пустынными, округа была голой, как степь, безо всякого намека на растительность. Нигде не виднелось ни деревца, ни кустика. Даже высокую траву извели какой-то жуткой дрянью, оставившей на луговинах уродливые пятна химических ожогов.

Зато взгляд различал наплывы замаскированных пулеметных гнезд, вкопанные в землю орудийные расчеты, связанные сетью переходов. Экипаж то и дело петлял меж противопехотных заграждений.

– Не понимаю, – юноша выглядел растерянным, – для чего все это? Мистер Першинг объявил войну королеве?

Адвокат Лившиц помедлил с ответом.

– Думаю, он просто чего-то боится. Во все свои, так сказать, немалые возможности. Паранойя, фобия, как хотите… Мне трудно сказать, я не психиатр…

Замок словно держал осаду. На стенах заняли позиции стрелки, бойницы укреплены броневыми листами, вход забран цельнометаллической плитой. Над цитаделью, привязанный за трос, висел наблюдательный дирижабль.

Двое посетителей в цивильных костюмах совершенно не вязались обликом с неприступной крепости. Здесь ожидалось что-то эпическое, масштабное. Осадная артиллерия, барабаны, знамена, пехотные полки, идущие на штурм. Из вооружения же гости имели в своем арсенале разве что перьевые ручки и щипцы для сигар. Было в этом, пожалуй, что-то оскорбительное.

– Признайтесь, вам приходилось брать такие твердыни? – юноша старался скрыть неуверенность.

Лившиц усмехнулся:

– По сравнению с лондонской биржей – сущий пустяк, уверяю. Идемте, мы не оставим от них камня на камне!..

На верхней балюстраде колыхнулась занавеска. Седовласый господин отошел от окна, сложил небольшую подзорную трубу и проговорил задумчиво:

– Что ж… Примерно так я себе все и представлял…

Собою был он сух и морщинист, но крепок, как узловатый дуб. Цепкий прищур серых глаз выдавал живой ум и хорошую память, а легкие пружинистые шаги прекрасную физическую форму. Пожалуй, оценивая возраст таких людей, принято говорить как-нибудь аккуратно и нейтрально, мол, немолод, и все. И только старческие пятна на коже указывали истинный срок пребывания владельца на этом свете.

– Мистер Першинг, вы полагаете?.. – насторожился референт.

– Да. Это его люди. Он никогда не играет по предложенным правилам.

Голос седовласый господин имел негромкий и даже тихий. Лужеными глотками ревут генералы, привыкшие командовать. А так говорят люди, привыкшие повелевать. Им нет нужды напрягать связки. Их услышат. Даже шепот.

– Допросная комната готова. Прикажете?..

– Нет, – Першинг потер переносицу. – Сперва узнаем, чего они хотят. Не спускайте с них глаз и распорядитесь удвоить патрули.

– Слушаюсь! – референт растворился, неслышно притворив дверь.

Это он. Чутье никогда не обманывало. Першинг заходил по кабинету, так легче думалось. А может, для того чтобы унять беспокойство. Встань под стенами замка целая армия, он волновался бы меньше. А так – не знаешь, чего ждать. Никогда не знаешь, чего ждать…

Для него все началось в тот самый день, когда пришла весть о гибели сына. Его гордость, его наследник, его единственный отпрыск остался в мерзлой и дикой России. Рассказывают, он встречался с ним… с этим… лично. И встреча та стала последней. Не уберегся… И он, отец, не уберег…

Тогда Першинг поклялся отомстить. Во что бы то ни стало. Любой ценой. Всеми своими возможностями. Жизнь, катящаяся к закату, приобрела новый смысл. Он потерял сон. Он забыл о временах, когда готовился отойти от дел, передав бразды сыну, и встретить в покое и умиротворении неизбежную и уже такую осязаемую кончину, которую не отсрочить никаким могуществом. Теперь было против кого это самое могущество употребить. Но дальнейший ход обстоятельств принял оборот малообъяснимый.

Общество властителей мира – круг чрезвычайно ограниченный, сложившийся с древности. Там нет случайных людей. Всяк помнит родословную всякого и знает, кто кого со временем сменит. Во внутреннем круге избегают резких движений и перемен, дабы не нарушить сложившиеся традиции и ненароком не нажить себе врагов. Никто из живущих ныне, ни один монарх, ни одна армия, ни одно государство не может составить группе сколь-нибудь значимую угрозу. У члена закрытого общества может быть лишь один враг – другой член этого же общества. Все это прекрасно понимают, поэтому стараются обходить всевозможные потрясения далеко стороной. Но в один прекрасный момент веками устанавливающееся равновесие разом утратилось благодаря чреде трагических случайностей.

Один очень влиятельный господин потерял голову на верховой прогулке. В прямом, так сказать, смысле. Видимо неосторожно зацепился за ветку. И словно по свистку набежали какие-то внебрачные дети с завещаниями на руках, заверенными, впрочем, у нотариусов по всем правилам. Начались бесконечные судебные тяжбы. Новые владельцы распилили позванивающее золотом денежное дерево на части и растащили по кускам. Кстати, оторванную голову так и не нашли.

Второй тяготел к новомодным благам, щедро сулимым техническим прогрессом. Сильнейший взрыв бытового газа превратил роскошную виллу в развалины и скоропостижно завершил его земной путь. С преемственностью поколений также вышла накладка. Буквально на следующий же день одному из наследников проломили голову в пьяной драке, другой по необъяснимым причинам отказался от имущества в пользу третьих лиц и очутился в итоге психиатрической лечебнице. Схема оказалась схожей. Удивительно скоро несметные сокровища осметились, несчетные богатства сосчитались. И поменяли владельцев.

В закрытом круге поднялась паника. Очень влиятельные господа утратили былое доверие, подозревая друг друга в попытке передела. Напрасно Першинг втолковывал, с кем общество имеет дело. Напрасно призывал отбросить эмоции и объединить усилия на угрозе, оказавшейся столь серьезной. Его не слушали. А многие попросту не верили в какого-то там сказочного пришельца со звезд, явившегося отобрать их власть. Трагических смертей стало больше, капиталы бесследно таяли, а очень влиятельные господа только раскачивали и без того накренившуюся лодку. Во всем этом хаосе чья-то сильная рука, уверенно ориентируясь, переставляла фигуры, расчетливо разыгрывая партию. Методично и безжалостно.

Глава дома Ямамото вспорол себе живот. Его примеру последовали пятеро сыновей. Кого-то нашли в петле, кто-то утонул вместе с яхтой, кто-то отравился несвежими устрицами. Клуб утрачивал былое влияние. Менялись правители и правительства, новые технологии обрушивали целые отрасли мирового рынка. Ситуация выходила из-под контроля.

Першинг решил держаться до последнего. Опасаясь покушения, он заперся в родовом замке, и, не скупясь в средствах, превратил поместье в укрепленный район, предприняв беспрецедентные меры предосторожности. Першинг содержал армию агентов и наемных убийц, рыскавших по всему свету в поисках пришельца. Не зная кого искать и где искать, он делал ставку на количество, надеясь, что столь щедро раскинутая сеть однажды да сработает.

Меж тем наступил срок, когда Першинг остался один. Как-то окинув взглядом былое сборище сильных мира сего, он понял, что внутреннего круга больше нет. Многие ушли, враждебно хлопнув дверью. Они теперь вели свою игру. Кто-то скоропостижно скончался или пропал без вести, кто-то отошел от дел, кто-то продолжал сидеть на месте, внушительно раздувая щеки, но безвозвратно утратив все свое влияние. Бетльгейзенская группа прекратила свое существование.

Ежедневно Першинг изучал отчеты агентуры и все явственнее ощущал каким-то животным чутьем, что враг явится к нему сам. И он был готов к этой встрече.

– …Боюсь вас расстроить, но мистер Першинг в отъезде, – в голосе референта сквозило участие. – Он вообще редко появляется здесь.

Лившиц покивал и едва заметно улыбнулся. Напротив стоял такой же, как и он. Такой же одетый с иголочки, собранный, подтянутый, взвешивающий каждое слово. Две равнозначные фигуры встретились. На мгновение Лившиц даже испытал приступ зависти коллеге, который, по всей видимости, мог похвастать куда более жирным содержанием, но тут же погасил эмоции, сосредоточившись на деле.

– Однако я уполномочен вести дела мистера Першинга в самом широком спектре, – референт выдержал паузу. – Прошу!

Лившиц снова кивнул и прошел в просторный зал, убранный красным деревом. Торжественно водрузил на отполированный до зеркального блеска стол свой портфель. Тем интереснее будет партия. И тем слаще влепить мат.

Долговязый молодой человек неуклюже придвинул массивный стул и присел на краешек, с любопытством оглядываясь по сторонам. Ему происходящее было в диковинку.

– Желаете чаю? – констатировал референт.

– Да, благодарю, – Лифшиц раскладывал бумаги.

Распахнулись дверь и вышколенные лакеи в ливреях внесли серебряные подносы. Замелькали белоснежные перчатки, запел тонкий фарфор и прислуга с перекинутыми через локоть полотенцами замерла позади в ожидании, готовая прийти господам на помощь по мановению левого мизинца. Краем глаза Лившиц отметил, что один из лакеев уже изрядно в возрасте, морщинистый, с седой шевелюрой. Может статься дворецкий или мажордом приглядывает самолично? С чего бы такая честь, ведь их не ждали?..

– Итак? – референт сложил пальцы пирамидкой.

– Я не отниму у вас много времени. Собственно, суть моего дела укладывается в двух словах. Мистер Юджин Йозеф Першинг старший имеет перед моим клиентом невзысканную дебиторскую задолженность в размере… Вот, извольте… – Лившиц протянул листок.

Брови референта поползли вверх, глаза округлились. Он судорожно сглотнул, машинально послабив галстук, но сумел взять себя в руки.

– Я надеюсь, у вас есть чем подтвердить эту цифру?