Попроси меня. Т. III

Одновременно с неудачами посольства распалось и боярское правительство в Москве. «Оно было заменено, – говорит С.Ф. Платонов, – совершенно новым правительственным кружком»26, действовавшим в угоду Сигизмунда (но «которому не под стать было созывать земские соборы и действовать именем "всея земли"»27).

Еще когда Жолкевский был в Москве, сюда из королевского стана под Смоленском стали прибывать тушинские бояре, «те враги богаотметники Михайло Салтыков да князь Василий Масальской с товарищами»28. Вслед за ними в Москву приехал верный слуга короля – торговый мужик, кожевник Фёдор Андронов. Сигизмунд, разумеется, всячески покровительствовал им, приказывая боярской думе устроить все их частные дела.

Со своей стороны и бояре были в высшей степени угодливы по отношению к королю. Как уже отмечалось, Мстиславский был пожалован им в конюшие «за дружбу и радение», а Ф.И. Шереметев писал унизительные письма Л. Сапеге, чтобы он «бил челом» королю и королевичу о его вотчинных деревнях. «Били челом» королю о пожаловании различными милостями и множество других людей: бывший дьяк Василий Щелканов, Афанасий Власов, старица-инокиня Марфа Нагая и др. Таким образом, бо́льшая часть московских правящих людей постепенно стала признавать короля властителем государства в ожидании, пока прибудет королевич, что вполне совпадало с намерениями Сигизмунда, не замедлившего щедро раздавать прямо от своего имени жалованные грамоты всем обратившимся к нему. Более же всего был награжден ревностный слуга короля М.Г. Салтыков с сыном Иваном: им пожалованы богатейшие волости: Чаронда, Тотьма, Красное, Решма и Вага, прежде бывшие в обладании семей Годуновых и Шуйских, в период их властвования.

Своего слугу Ф. Андронова Сигизмунд решил приставить к царской казне. «Федор Андронов, – писал он боярам в конце октября, – нам и сыну нашему верою и правдою служил и до сих пор служит, и мы за такую службу хотим его жаловать, приказываем вам, чтоб вы ему велели быть в товарищах с казначеем нашим Василием Петровичем Головиным»29. Скоро Андронов с «боярином» Гонсевским стали распоряжаться царской казной, как своей собственной.

Используя угодливость бояр, Сигизмунд, по совету Андронова, подвел под Москву польский отряд, а затем посадил во все приказы «надежных людей» из бывших тушинцев. «Москвою, – говорит С.Ф. Платонов, – должны были управлять именем короля тушинские "воровские" бояре и дьяки»30. Так по распоряжению короля от 10 января 1611г. все тушинские «верные слуги» Сигизмунда были распределены по московским приказам: Михайло Молчанов – на Панский; кн. Ю. Хворостин – на Пушкарский; дьяк И. Грамотин – на Посольский; получивший звание великого печатника Иван Салтыков – в казанском дворце и т. д.

Еще в середине октября 1610 г. какой-то поп, не то Харитон, не то Илларион, не то Никон, вероятно засланный самозванцем «прощупать» настроения в Москве, показал на пытке Гонсевскому, что бояре сообщаются с Вором и хотят вместе с ним изгнать поляков из столицы. Маловероятно, чтобы такой заговор действительно существовал, ввиду боязни московских бояр влияния Вора на чернь и угодливости их по отношению к Сигизмунду, но Гонсевский поспешил воспользоваться этим оговором и совершенно перестал общаться с боярами. Он ввел в Кремль некоторое число немецких наемников, расставил пушки по стенам и окончательно взял управление городом в свои руки. «Он даже, – говорит С.Ф. Платонов, – арестовал князей А.В. Голицына, И.М. Воротынского и А.Ф. Засекина. Остальные же бояре, хотя и не были даны «за приставов», однако чувствовали себя «все равно, что в плену», и делали то, что им приказывал Гонсевский и его приятели. От имени бояр составлялись грамоты; боярам "приказывали руки прикладывать – и они прикладывали"»31. «Гонсевский с людьми, присягнувшими королю, – пишет С. Соловьев в «Истории», – управлял всем: когда он ехал в Думу, то ему подавали множество челобитных: он приносил их к боярам, но бояре их не видали, потому что подле Гонсевскаго садились Михаила Салтыков, князь Василий Мосальский, Федор Андронов, Иван Грамотин; бояре и не слыхали, что он говорил с этими своими советниками, что приговаривал, а подписывали челобитныя Грамотин, Витовт, Чечерин, Соловецкий, потому что все старые дьяки отогнаны были прочь»32.

Таким образом, к началу 1611 г., после распада великого посольства под Смоленском, боярское правительство в Москве заменилось властью польского воеводы Гонсевского и кружком изменников, преследовавших исключительно личные цели. По мнению Г.Ф. Платонова, королю оставалось сделать всего один шаг, чтобы объявить себя вместо сына Московским царем: следовало образовать в Москве покорный себе «Совет всея Земли», который бы его и избрал на царство.

Однако до этого дело не дошло. Жителям Москвы становилось все более ненавистно поведение поляков, держащие себя вызывающе и нагло, причем, для предупреждения возможности восстания Гонсевский вывел из Москвы отряд стрельцов, под предлогом направления их против шведов. Во многих городах тоже не хотели целовать крест Владиславу, т. к. польские и литовские люди всюду грабили, жгли и бесчинствовали. Новгородцы отказались принять Ивана Салтыкова, прибывшего к ним с войском для защиты от шведов, у которых он вскоре отнял Ладогу, и, только после полученного указания из Москвы от бояр, они впустили его к себе с одними русскими людьми. Вятка и Казань присягнули Вору, причем в Казани был убит находившийся там воеводой Богдан Бельский. Наконец, другие города тоже стали сноситься между собой о присяге Вору.

А между тем, 11 декабря 1610 г., случилось происшествие, имевшее большое значение на дальнейший ход событий в Московском государстве. Калужский царик неожиданно окончил свою жизнь. Незадолго до этого Вор приказал умертвить бывшего у него Касимовского хана Урмамета, за что крещеный татарин Петр Улусов решил ему отомстить. Урусов 11 декабря пригласил царика поохотиться за зайцами и там со своими товарищами убил его, после чего бежал в Крым. Известие о смерти самозванца доставил в Калугу неизменный друг царика, шут Кошелев. Марина в отчаянии стала призывать всех к мести, но убийцы были уже далеко.

Через несколько дней после этих событий Марина родила сына, которого назвали Иваном, и в народе получивший печальное прозвище «Воренок»: «а Сердомирсково дочь, – говорит летопись, – Маринка, которая была у Вора, родила сына Ивашка. Калужские же люди все тому обрадовашесь и называху ево царевичем и крестиша ево честно»33. Однако радость калужан была непродолжительна. Скоро к ним прибыл из Москвы князь Юрий Трубецкой с отрядом и заставил их целовать крест Владиславу, чему они нехотя подчинились. Марина же с сыном была заключена в тюрьму.

После смерти Вора «лучшие люди, которые согласились признать царем Владислава из страха покориться казацкому царю, – говорит С. Соловьев, – теперь освобождались от этого страха и могли действовать свободнее против Поляков…»34

В то же время патриарх Гермоген ни шел ни на какие уступки в пользу короля и его московских агентов, его уговаривали благословить православных на присягу королю, но он отказывался. Понимая роль Гермогена, поляки искали любой       повод скомпрометировать его и изгнать из Кремля. «Гонсевский готов был обвинить Гермогена во всех смертных грехах. Святитель якобы обещал Филарету склонить всех москвичей к тому, чтобы "сына его Михаила на царство посадить", и одновременно сносился с Лжедмитрием II, а когда того убили, написал "в тот час по городам смутные грамоты", отчего и произошло восстание»35.

Гонсевский пытался было устроить суд над Гермогеном, предъявив в Боярской думе «смутные грамоты» патриарха. Однако в глазах народа авторитет самой семибоярщины к этому времени сильно упал, и там было достаточно членов, которые осознавали как подложность грамот, так и то, что суд над популярным церковным деятелем скомпрометирует их в глазах народа еще больше.

Тем временем, до глубинки России стали доходить известия о недовольности московского люда, все больше приходившие в отчаяние от поляков, засевших в столице, уже стремившихся заполучить полную власть в стране, что народ сильно возмущенный, желает избавления от иноземных пришельцев.

Из земских людей первым на Москву выступил Прокофий Ляпунов, раннее служивший Владиславу до смерти Вора. Уже в самом начале января 1611 г. он поднял своих рязанцев. На его призыв идти на Москву поднялись жители Нижнего Новгорода и Ярославля. Нижегородские ходоки «бесстрашные люди» – боярский сын Роман (Ратман) Пахомов и посадский человек Родион Мосеев поддерживали сношения своего городского мира с Гермогеном и успешно проникали к нему несмотря на то, что московские переменники во главе с М. Салтыковым и Ф. Андроновым предприняли меры по изоляции патриарха. Переменники послали донос Сигизмунду, что необходимо лишить Гермогена возможности сноситься с городами, после чего они разграбили патриарший двор, отобрали всех дьяков, подьячих и дворовых людей, сам же патриарх стал теперь пребывать под неослабевающим надзором в Кремле.

Раскрытие правды о намерениях поляков и слух о чинимых насилиях патриарху, быстро разнесшийся по Земле, послужили к большему воодушевлению русских людей «встать против врагов Веры и Отечества». Города опять начали деятельно переписываться между собой и чтение их отписок напоминает послания друг к другу христианских общин первых веков (правда, с той лишь особенностью, что в данном случае реальный враг воплощал духовного врага, находившегося в самой церкви православной). Вот строчки от смолян, писавшие к остальным жителям Московского государства: «Мы братья и сродники, потому что от Св. купели Св. крещением породились»36. Смоляне признаются, что они смирились с поляками для спасения православия и собственной жизни, но, несмотря на это, все равно испытывают притеснения до «конечной гибели». «Где наши головы? – пишут смоляне – Где жены и дети, братья, родственники и друзья? Кто из нас ходил в Литву и Польшу выкупать своих матерей, жен и детей, – и те свои головы потеряли; собран был Христовым именем окуп, и то все разграблено! Если кто хочет из нас помереть христианами, да начнут великое дело душам и головам, чтобы быть всем христианам в соединении. Неужели вы думаете жить в мире и покое? Мы не противились, животы свои все принесли – и все погибли, в вечную работу Латинскую пошли. Если не будете теперь в соединении, обще со всею Землею, то горько будете плакать и рыдать неутешимым вечным плачем: переменена будет христианская вера в Латинство, и разорятся божественные церкви со всею лепотою, и убиен будет лютою смертию род ваш христианский, поработят и осквернят и разведут в полон матерей, жен и детей ваших»37. Смоляне пишут, что нечего надеется на поляка Владислава, поскольку на их сейм постановил: «Вывести лучших людей, опустошить все земли, владеть всею Землею Московскою»38.

На призыв смолян москвичи переслали их грамоту в другие города, а сами писали, прося прийти на выручку столицы от поляков: «Пишем мы к вам, православным крестьянам, всем народам Московскаго государства, господам братьям своим, православным христианам. Пишут к нам братья наши, как нам всем православным христианам остальным не погибнуть от врагов православнаго христианства, Литовских людей. Для Бога, Судьи живым и мертвым, не презрите беднаго и слезнаго нашего рыдания, будьте с нами заодно против врагов наших и ваших общих; вспомните одно: только в корню основание крепко будет, то и дерево неподвижно: если же корня не будет, то к чему прилепиться?»39 Под корнем москвичи имеют в виду значение Москвы, как корня государственного, которого они, следуя запросу времени, выставляют с позиции религиозного восприятия: «Здесь образ Божией Матери, вечной Заступницы христианской, который Евангелист Лука писал; здесь великие светильники и хранители – Пётр, Алексий, Иона чудотворцы; или вам, православным христианам, все это ни почем? Писали нам истину братья наши, и теперь мы сами видим вере христианской перемену в Латинство и церквам Божиим разорение; о своих же головах что и писать нам много? А у нас святейший Гермоген патриарх прям, как сам пастырь, душу свою за веру христианскую полагает неизменно, и ему все христиане православные последуют, – только неявственно стоять»40.

Весной 1611 г. многочисленные Земские ополчения, названные историками Первым ополчением, под начальством дворян, воевод и иных служилых людей уже двигались на выручку Москве: Ляпунов вел ратников из Рязанской и Северской Земли; князь В.Ф. Мосальский из Мурома; князь А.А. Репнин из Нижнего Новгорода; князь Ф.И. Волконский из Костромы; П.И. Мансуров из Галича; А. Измаилов из Суздаля и Владимира и т. д.

Кроме земских ратей к Москве на выручку шли и другие сильные отряды. П. Ляпунов, подняв своих рязанцев в январе 1611 г. вошел в сношение о совместных действиях против поляков с главным предводителем войск убитого в Калуге Вора, князем Д.Т. Трубецким, а также и с предводителями отдельных казачьих отрядов, в том числе с атаманом Андреем Посовецким, занимавшим Суздаль, и с И.М. Заруцким, сблизившийся одно время с поляками, но затем отставшим от них и находившийся в это время в Туле. Ляпунов обещал последнему, после очищения государства от поляков провозгласить царем сына Марины, которая в это время успела перейти к Заруцкому. Главный же воровской воевода Д.Т. Трубецкой, примкнул к Ляпунову, потому что по смерти Вора это стало для него самым выгодным; своего двоюродного брата, князя Юрия Трубецкого, пожалованного в бояре Сигизмундом и прибывшего в Калугу приводить калужан к присяге королевичу, он заставил убежать «к Москве убегом». Таким образом, Ляпунову, по словам С.Ф. Платонова, «удалось столковаться с Калугою и Тулою… Прежние враги превращались в друзей. Тушинцы становились под одно знамя с своими противниками на "земской службе"»41.

Тем временем, под Смоленском в королевском стане «переговоры» с представителями польской и московской стороны продолжались. Сигизмунд, паны и русские переменники настаивали под любым предлогом на сдачу Смоленска и «во всем покладыватца на ево королевскую волю; как ему угодно, тако и делати; и все на то приводя, чтоб крест целовати королю самому; а к Прокофью послати, чтоб он к Москве не збирался»42. Но послы по-прежнему не соглашались ни на какие предложения, противоречащие первоначальным условиям договора 17 августа 1610 г.

26 марта поляки потребовали послов для очередных переговоров. Стояла оттепель и лед на Днепре был слаб, поэтому, чтобы добраться до польского стана, расположенном на другом берегу Днепра, им пришлось идти пешком через реку. На этот раз поляки, видя, что дела в России начинают принимать иной оборот, объявили послам, что они будут немедленно отправлены в Вильно и запретили им вернуться в свои шатры, чтобы забрать необходимые для дороги вещи. Затем их взяли под стражу и отвели по избам: Филарета Никитича посадили отдельно, а князей Голицына, Мезецкого и дьяка Т. Лугового вместе. Так они встретили наступивший Светлый праздник Христово Воскресенья.

Находившись под Москвой, Ляпунов старался привлечь «воровскую» казачью силу в борьбу за национальную независимость «против разорителей веры христианской». Он считал лучшей наградой для зависимых «боярских людей», которыми тогда пополнялась «воровская» казачья сила, «воля и жалованье». В послании в Понизовье он писал: «И вам бы, господа, всем быти с нами в совете… да и в Астрахань и по все Понизовые городы, к воеводам и ко всяким людям, и на Волгу и по Запольским речкам к атаманом и казакам от себя писати чтоб ми всем стать за крестьянскую веру общим советом, и шли б изо всех городов к Москве. А которые казаки с Волги и из иных мест придут к нам к Москве в помощь, и им будет всем жалованье и порох и свинец. А которые боярские люди, и крепостные и старинные, и те б шли безо всякого сумненья и боязни: всем им воля и жалованье будет, как и иным казаком, и грамоты, им от бояр и воевод и ото всей земли приговору своего дадут»43. На призыв постоять за русскую землю и обещание беглым людям свободы и жалованья, под Москву стекалось море народной силы, и боярские люди и вольные казаки ждали и воли, и жалованья, а вместе с тем привыкшие к «воровству» они представляли собой запал беззакония.

Под Москвой под руководством Ляпунова сосредотачивалось опасная для поляков сила. Видя это, поляки велели черкасам (запорожским казакам) разорить Рязанские земли. С черкасами соединился «московский изменник Исак Сунбулов», после чего они приступили к осаде Пронска, где находился Ляпунов. Узнав про то, на выручку Ляпунову поспешил Зарайский воевода Д.М. Пожарский. Тогда черкасы оставили осаду Пронска. Ляпунов отправился в Рязань, Пожарский же вернулся в Зарайск.

Ночью к Зарайску подошли черкасы, осадили город и заняли острог. Но, говорит летописец, «воевода князь Дмитрей Михаилович Пожарской выиде из города не с великими людьми и Черкас из острога выбиша вон и их побиша»44. После этого черкасы отошли к Украине, а Сунбулов пошел к Москве.

Вскоре в Москве последовало событие, отмеченное в летописи выражением «О датии за пристава Патриарха». Получая известия о приближении к столице со всех сторон ополчений, находившиеся в ней поляки потребовали от бояр, чтобы патриарх приказал вернуться этим ополчениям назад, как ранее призывал идти на Москву. Послушные бояре отправились к Гермогену с требованием написать такую грамоту. На это патриарх отвечал им категорично: «яз де к ним не писывал, а ныне к ним стану писати, будет ты изменник Михайло Салтыков с Литовскими людьми из Москвы выдешь вон, и я им не велю ходити к Москве; а будет вам сидеть в Москве, и я их всех благословляю помереть за православную веру, что уж вижу поругание православной вере и разорение святым Божиим церквам и слышати Латынсково пения не могу»45. Получив от патриарха отрицательный ответ, поляки «приставиша к нему приставов и не велеша к нему никаво пущати»46.

После отъезда Жолкевского из Москвы отношения между москвичами и поляками сильно обострились. Перестав стесняться в своем поведении, поляки начали, как и при первом Лжедмитрии, причинять обиды обывателям. Молчание патриарха, свидетельствующее о негласном его благословении противодействие полякам, призывы Ляпунова к объединению против литовских людей, а также вести о сборе и приближении ополчений из городов, разумеется, возбуждали еще больше москвичей против своих притеснителей. Со своей стороны, поляки принимали все меры предосторожности, чтобы не быть застигнутыми врасплох. Офицер отряда Гонсевского Маскевич в своих «Записках» сообщает: «Несколько недель мы провели с Москвитянами во взаимной недоверчивости, с дружбою на словах, с камней за пазухой…Мы наблюдали величайшую осторожность; стража день и ночь стояла у ворот и на перекрестках… Москвитяне уже скучали нами; не знали только, как сбыть нас и умышляя нам ковы, часто производили тревогу, так что по 2, по 3 и 4 раза в день мы садились на коней и почти не расседлывали их1… Чтобы еще более удостовериться в замыслах Москвитян, послан был 25 декабря Вашинский с 700 всадников добыть языка в окрестностях: он перехватил гонца с подлинными Патриаршими грамотами. Узнав о грозившей опасности, мы пришли в великое беспокойство, усилили караулы, увеличили бдительность, день и ночь стояли на страже и осматривали в городских воротах все телеги, нет ли в них оружия: в столице отдан был приказ, чтобы никто из жителей под смертною казнию не скрывал в доме своем оружия и чтобы каждый отдавал оное в Царскую казну. Таким образом случалось находить целые телеги с длинными ружьями, засыпанными сверху каким либо хлебом: все это представляли Гонсевскому вместе с извозчиками, коих он приказывал немедленно сажать под лед2… Москвитяне замышляли против нас измену; наши остерегались и уже не отрядами, а целым войском держали стражу готовясь к отпору, как бы в военное время; от Рождества до самаго Крещения, доколе не разъехались Москвитяне, мы не разседлывали коней ни днем, ни ночью. Русские, заметив сие, отложили свое намерение до удобнейшего времени… Все мы утомлялись частыми тревогами, которыя были по 4 и 5 раз в день, и непрестанною обязанностью стоять по очереди в зимнеее время на страже: караулы надлежало увеличить, войско же было малочисленно3… Мы были осторожны; везде имели лазутчиков. Москвитяне, доброжелательные нам, часто советовали не дремать; а лазутчики извещали нас, что с трех сторон идут многочисленныя войска к столице. Это было в великий пост, в самую распутицу4»47.

17 марта, в Вербное Воскресенье, Гонсевский позволил Гермогену совершить обычное шествие на осляти, что привлекало всегда великое множество народу. Однако на этот раз люди в большинстве своем оставались по домам, «не пойде нихто за вербою», опасаясь, что польские войска, стоявшие весь день на площадях в полной готовности, собраны для того, чтобы ударить по ним.

Москвичи были правы, ибо вся ситуация двигалась к неминуемой развязке сил, их столкновению. В этот день М. Салтыков уговаривал поляков, не ожидая прибытия Ляпунова, перебить жителей столицы, в сердцах он говорил: «Нынче был случай, и вы Москву не били, – ну так они вас во вторник будут бить; я этого ждать не буду, возьму жену и пойду к королю»48. В своих «Записках» Жолкевский передает: «Ляпунов, желая привести в действие замыслы свои касательно изгнания наших из Столицы, собрав ожидаемых им людей, согласясь с Заруцким и с расположенными к предприятию его Москвитянами, разсылал тайно во время ночи Стрельцов, которых скрывали соумышленники в домах своих… Тогда определили наши между собою: выжечь Деревянный и Белый город и, заперевшись в Кремле и Китай-городе, перебить как помянутых Стрельцов, так и всех кого ни попало»49.

Ко вторнику, 19 марта, в Москве тайно собралось уже довольно много ратных людей от Ляпунова и несколько военачальников: князь Дмитрий Михайлович Пожарский, Иван Матвеевич Бутурлин, Иван Колтовский.

Днем поляки начали выставлять пушки на кремлевские стены и башни и стали требовать от извозчиков, чтобы те им помогали. Извозчики отказались. Последовали брань, крики, первые стычки между москвичами и поляками. Заслышав шум, восьмитысячный отряд немецких наемников, перешедший на службу полякам под Клушино, вышел из Кремля и неожиданно для всех стал бить безоружный народ. За немцами бросились на русских и поляки, и скоро в Китай-городе было убито до 7000 человек.

В Белом городе жители успели ударить в набат и вооружиться. Они перегородили улицы бревнами, столами, скамейками и стали стрелять из этих укреплений и из окон по полякам и немцам. Ратные люди, присланные Ляпуновым в столицу, доблестно делали свое дело: князь Д.М. Пожарский бился с поляками на Сретенке и загнал их в Китай-город, после чего оставил за собой острожок на Лубянке; И.М. Бутурлин утвердился в Яузских воротах, а И. Колтовский в Замоскворечье.

Отступая с позиций, поляки зажгли город. «Видя же они, Литовские люди, мужество и крепкостоятельство Московских людей, начаша зажигати в Белом городе дворы. Той же зачинатель злу Михайло Салтыков, – по словам летописца, – первой нача двор жечь свой. В той же вторник посекоша много множество людей, кои быша в те поры тут; и сказываху, что по всем рядам и улицам выше человека труп человече лежаше, а Москва в тот день пожгоша немного: от Кулижских ворот по Покровку, а от Чертожских ворот по Тверскую улицу»50.

На другой день, в среду, чтобы не очутиться запертыми, полякам удалось поджечь Замоскворечье и тем получить возможность не быть отрезанными от внешнего мира. «Жечь город, – сообщает Маскевич, – поручено было 2000 Немцев, при отряде пеших гусар наших, с двумя хоругвями конницы… Мы зажгли в разных местах деревянную стену, построенную весьма красиво из смолистаго дерева и теса: она занялась скоро и обрушилась… Пламя охватило домы и, раздуваемое жестоким ветром, гнало Русских; а мы потихоньку подвигались за ними, беспрестанно усиливая огонь, и только вечером возвратились в крепость. Уже вся столица пылала; пожар был так лют, что ночью в Кремле было светло, как в самый ясный день; а горевшие домы имели такой страшный вид и такое испускали зловоние, что Москву можно было уподобить только аду, как его описывают. Мы были тогда безопасны: огонь охранял нас»51.

В среду поляки бились целый день с отрядом князя Д.М. Пожарского на Лубянке, который дрался до тех пор, пока не получил несколько тяжелых ран, после чего его отвезли в Троице-Сергиеву лавру.

«В четверток, – рассказывает Маскевич, – мы снова принялись жечь город, коего третья часть осталась еще неприкосновенною: огонь не успел так скоро всего истребить. Мы действовали в сем случае по совету доброжелательных нам Бояр, которые признавали необходимым сжечь Москву до основания, чтобы отнять у неприятеля все средства укрепиться. И так мы снова запалили ее… Смело могу сказать, что в Москве не осталось ни кола, ни двора»52.

На дворе стояла холодная погода и москвичи, не погибшие от пламени и меча литовских и польских людей, вынуждены были расположиться в поле.

В пятницу, 22 марта, к Москве подошел атаман Андрей Посовецкий, ведя с собой, по свидетельству Маскевича, 15.000 человек. Против него Гонсевский выслал пана Струся с 500 всадниками (здесь, конечно, сомнительны цифры); Струсь встретил Посовецкого, идущего «гуляй-городом, то есть подвижною оградою из огромных саней, на коих стояли ворота с несколькими отверстиями для стреляния из самопалов. При каждых санях находилось по 10 Стрельцов: они и сани двигали и останавливаясь стреляли из за них, как из за каменной стены. Окружая войско со всех сторон, спереди, с тыла, с боков, эта ограда препятствовала нашим копейщикам добраться до Русских»53. После незначительной стычки Струсь вернулся в Москву, а Посовецкий стал дожидаться подхода Ляпунова и остальных отрядов.