Эмиссия креатива

Самый длинный день в их жизни наступил тогда, когда они поняли, что прождали целую вечность, но не дождались ничего, кроме еще одного прекрасного момента. День, когда время не делилось на часы и минуты, а текло единой, полной рекой: от утреннего кофе до полуденного созерцания облаков, от работы в саду до вечерних рассказов у камина. День, который длился целую жизнь и пролетел как одно мгновение, потому что был наполнен не делами, а бытием.

Они сидели на крыльце, втроем, и смотрели, как солнце красит ледники на пиках в розовый цвет. Они молчали. И в этой тишине был целый мир. Они нашли не приют, а семью. Не убежище, а дом.

И казалось, что если они будут сидеть здесь тихо-тихо, не думая о плохом, не вспоминая о грустном, то смогут остаться в этом дне навсегда. В этом самом длинном и самом спокойном дне их жизни.

Одержимый. (Отрывки из больничных записок)

В больницу для душевнобольных, на окраине губернского города N., в конце января доставили нового пациента. Молодой человек двадцати пяти лет, именуемый Алексеем Николаевичем, худой, с впалыми щеками и прозрачным, устремленным куда-то внутрь себя, не оказывал никакого сопротивления. Он лишь непрестанно что-то шептал, а пальцы его, тонкие и нервные, судорожно сжимали воображаемое перо, выводя на воздухе невидимые знаки.

Его поместили в отдельную светлую палату, и вскоре стены ее, а затем и пол, и даже подоконник покрылись сплошной вязью математических символов. Это не был систематический труд ума; то была какая-то лихорадочная, исступленная молитва, излитая на штукатурку языком цифр и интегралов. Санитары, люди простые, крестились, заглядывая в палату: «Бес его знает что чертит, аж жуть берет».

Надзирающий за лечебницей, профессор психиатрии Аркадий Петрович Вельский, мужчина солидный, с умным и усталым лицом, погрязший в рутине и втайне от всех пресыщенный мелкостью медицинских споров, заинтересовался этим случаем особо. Он приказал не мешать Алексею и предоставить ему неограниченное количество бумаги.

Первый их разговор был краток.

– Что вы делаете, Алексей Николаевич? – спросил Аркадий Петрович, входя в палату.

Молодой человек поднял на него свои огромные, горящие лихорадочным огнем глаза.

– Вычисляю, – тихо, но отчетливо ответил он.

– Что именно вы вычисляете?

– Не я вычисляю. Мне диктуют. Я лишь записываю. Решаю задачи для Него.

– Для кого? – переспросил профессор.

– Для Бога, – просто сказал Алексей и снова погрузился в свои вычисления, как будто произнес нечто само собой разумеющееся.

Эта безумная идея, высказанная с такой потрясающей, наивной уверенностью, задела в душе Аркадия Петровича что-то давно забытое. Не веру, нет – он был человеком науки, – но ту самую тоску по абсолютному, что гложет всякую глубокую мысль, уставшую от относительности и приблизительности человеческого знания.

И вот, вопреки всем правилам, вопреки голосу рассудка, в душе профессора созрело странное, мучительное и соблазнительное решение. Он приказал создать Алексею идеальные условия для работы. Он стал навещать его чаще, подолгу молча наблюдая, как растет  эта странная летопись души, беседующей с вышними силами. И однажды, чувствуя жгучую нелепость своего поступка, он, сгорбившись, опустился на стул рядом с одержимым.

– Алексей Николаевич, – начал он, и голос его, привыкший к властным интонациям, дрогнул. – Вы говорите, что слышите… Высший Разум.

Тот кивнул, не отрываясь от бумаги.

– Так передайте Ему… – Аркадий Петрович с трудом подбирал слова, чувствуя, как краснеет, – передайте Ему, что здесь, на земле, есть один старый врач. Он всю жизнь изучал извилины человеческого мозга и запутанные пути человеческой души. И у него есть мысли… гипотезы… о природе скорби, о химии радости, о метафизике безумия. Может, они… представят для Него некоторый интерес?