Григорио Барбаро. Берендей, нимфа и мавка

- Что «вот»? Что «вот»? Все довольны, все получили, что хотели, а мне за это вот это? – и на зад свой оглядывается. – И три декады страдать? Барбар, почему одна я должна страдать?

Головой покачал: признать стоит, обида её понятна мне.

Если по уму всё делать, так надо было и блудникам, что к бесовке бегали, прописать лозины, так что б седмицу сесть не могли. В родном краю я б так и сделал, но то в родном краю, а как оно у фрягов принято – то Истинному одному известно, да и платили мне чтоб я от бесовки их избавил, а не за то чтобы я мужичков их уму-разуму учил.

Вот и получатся, что все, даже я, получил, что хотел – одной бесовке через это страданье.

- Что, барбар, замолчал, головой качаешь?

- Да думаю: то ли, Господи, прости меня грешного, признать твою правоту, то ли высечь, чтоб не смущала ты меня своими бесовскими речами. Ты что выбрала б?

- Не надо меня сечь…

Вздохнул.

Оно я и не собирался бесовку сечь, так ради шутки сказал.

Видно же: совсем дурная она, ничего в ремесле своём бесовском не смыслит.

Ни хитрости, ни ума, бесам приличествующих.

Срам один.

- Пострадала ты, бесовка, из-за своей природы бесовской. – признал я её правоту.

Бесовка видно хотела что-то сказать в ответ, передумала, потом ещё что-то передумала говорить, пока наконец не сказала:

- Барбар, ну не зови меня бесовкой. Нимфа я, Салмакида.

Салмакида – сразу видно бесовское имя, язык его с трудом выговорить может.

Потребно что-то наше, чтоб звучало.

- Сальмой будешь. – покрутив на языке имя, принял я решение.

- Не буду.

- Дело твоё.

- Ну, барбар, что тебе так трудно Салмакидой меня звать?

Почесал я бороду, да признался:

- Дурное у тебя имя, бесовское. Сальма – куда лучше звучит. Вот сама послушай.

И пропел «Сальма», легко, позволив имени раствориться в ночи, а следом протарахтел «Салмакида».

- Слышишь разницу? Твоя «Салмакида» - не имя вовсе, а будто повозка по булыжникам скажет. А «Сальма» - будто из песни слово взяли.

Помолчала бесовка, соглашаться со мной не стала:

- Я подумаю.

- Ну думай, а я спать буду. – хоть и понимал, что нужды особой нет, но добавил. – Если глупость какая в голову придёт – о лозинках вспомни.

Проснулся я от всхлипов.

- Барбар, миленький, ну за что ты меня так? Я думала: мы помирились, зачем ты со мной так? Всю красоту забрал.

Бесовка плакала, смотря на своё отражение в реке, а как повернулась ко мне, так стала ясна причина её печали: нос, разбитый, опух, под глазами синяки налились, волосы спутались, трава, листья, ветки мелкие в них какие-то, глаза, лицо, краснющие, опухшие от слёз.

Без сочувствия и не взглянуть.

- Барбар, я ж на всё, на всё, готова, только верни, как было, верни… не хочу такой быть… - и ко мне на четвереньках ползёт.

Что за напасть?

Схватил её подмышки, над землёй поднял, встряхнул легонько.

- Пройдёт всё. Я ж сказал.

А она мне в ответ ревёт:

- За что ты со мной так?..

Совсем дурная.

Не били её что ль ни разу, раз ушибы обычные такой отклик вызывают?

«И такое может быть, - рассудил я, - край чужой, фряжий, нечисть тут другая, бесы, по всему видно, тоже не те, что у нас, помельче, пожиже».

- Пройдёт всё. – говорю. – Пойдём, умоем тебя, причешем.

Она опять в слёзы. Гребень потерялся где-то.

Больно мне тот гребень нужен…

Руками причесал, веточки, листья выбрал, косу славные, толстую, сплёл.

Водой речной, холодной, умыл.

- Не слезы твои вытираю – умываю тебя, чтоб ты снова видела мир ясным.

- Опять колдуешь?

Что ты с ней делать будешь?

Чтоб вольный и колдовал, где ж это видано?

- Опять. – кивнул я.

Всех бед, конечно, не исправил, но выглядеть бесовка стала не так жалко.

Вчерашнюю рыбу есть отказалась.

Без слов.

Головой помотала, а как собрался я уходить, так она за мной.

Говорит, мол, не станет такой своим показываться, издеваться будут.

Это я понял, такое и про меж нас, людей, водится, а уж среди бесов, так точно сто крат сильнее быть должно.

Но я ей всё равно отказал:

- Не можно, чтоб рядом да такое непотребство со мной было. – и на наряд ей показываю.

Кивнула, и платье её плотнее стало, утратив прозрачность былую.

- Пойдём тогда. – оценив бесовскую штучку её, кивнул я. – Только смотри мне чтоб людям зла никакого не творила – о лозинках помни.

- Кто на меня на такую хоть взглянет… - не договорила, опять заплакала.

Да что ж ты с ней дела-то будешь?

Не бесовка, а наказание…

Или всё ж благословение?

Хоть и бесовка, блудливая, а всё ж есть с кем теперь поговорить-поспорить, о былом не вспоминать, о грядущем не думать, тоске-кручине не позволить душу тисками сковать, сил последних лишив, надежды, едва живой.

Наказание, как есть наказание.

За грехи мои тяжкие.

Прошли мы всего-ничего, солнышко только-только припекать начало, как бесовке дурно стало, в пыль дорожную упала, лицо своё многострадальное ещё сильнее расшибла.

Пришлось на руки её брать, в тень нести, водой отпаивать.

Поглядел я на бесовку, и так, и эдак покрутил: рубцы на заду вспухли, жаром пышут, ступни поранены, да поболе чем у позорников давешних, аколитов этих, лицо после падения пуще прежнего опухать стало.

Плачет.

Почесал бороду.

Беда…

Слабая совсем оказалась бесовка, не хватило силы трав, чтобы болезнь отвести.

Шёпотком придётся воспользоваться.

Не молитвой, какая молитва о помощи бесовке?.. шёпоток нужен, из тех, что мать меня учила…

Господи, что я за глупости творю, ужель дуростью от бесовки это непутёвой заразился?

Вдохнул: хоть и бесовка, а всё ж не бросишь.

Сделал всё, как положено.

Каждой травинке, прежде, чем сорвать, - свой шёпоток.

Примочки, отвары, - все со своими словами тихими, да верными.

Когда повисала тишина, чтоб не было соблазна у бесовки вновь разрыдаться, так о крае родном говорил, о садах наших, о земле щедрой, о нас, о людях вольных.

К вечеру отпустило бесовку, вздохнул я с облегчением.

Хоть не так далека была река, можно было и рыбы наловить, но не стал далеко отходить: сел варить кулеш с остатком колбасы.

Кулеш сделал чуть жиже, чем обычно, - не знаю, чем там бесовки силы свои подкрепляют, но от кулеша доброго точно вреда не будет, тем боле слышал я как у неё живот урчал.

Попробовал я кулеш.

Славный вышел, наваристый.

Зачерпнул вторую ложку, бесовке сунул.

- О лозине-то помни. – упредил я её возражения.

Бесовка сперва с неохотой жевать стала, а потом ничего – на пару мы котелок весь и срубали.

Поели, а там и пора спать настала.

Уснул бы я, да бесовка всё ворочалась, никак ей сон не шёл.

Вздохнул я, сел и песню тихую затянул.

Распрягайте хлопцы коней,

Да ложитесь почивать.

Я пойду в садок зелёный,

Криниченку покопать.

Допел, а она мне и говорит:

- Барбар, и что это было?

- Песня, чтоб засыпалось тебе быстрее, легче…

- Засыпалось легче? Кто под это может засыпать?

- Я в детстве засыпал, - огорчили меня слова, - но погоди гневиться, есть у меня и другие песни, колыбельные.

Сказал и запел колыбельную, что только в доме родном и слышал.

Когти, нрав свои умерь.

Песни пой и смейся звонко.

Жить в станице привыкай,

Назови её ты домом.

Сам себя ты скуй молитвой.

Волей, словом себя скуй.

- Барбар, кто ж такие ужасы ребёнку петь будет? Это ж не песня, а заклятие, колдовство это. – дослушав бесовка произнесла.

- Не права ты. Песни это, просто песни края моего родного. – покачал я головой несогласно. – Иное детям своим поют в этом краю?

- Иное. – сказала и запела.

Спите, мои малютки, сладким и утренним сном,

Спите, душа моя, два брата, счастливые дети.

Счастливо вам почивать и счастливо увидеть рассвет.

Печально так спела, будто вода в ручье журчала.

- Славная песня. Споёшь ещё?

Кивнула бесовка и запела.

Так она и пела, песню за песней, пока не стал голос её тише, а там уснула бесовка.

Уснул и я следом.

Поутру осмотрел бесовку.

Без слёз не взглянешь: опухоль спала, зато и лицо, и зад стали сине-фиолетовыми, лицо-то ещё ничего, а зад, полосатый вышел, одна полоска такая, другая чуть иная, как раз как лозинки ложились, на коленях ссадины от падения, на ладонях, мелкие, но досадные, ступни нежные ходьбой по шляху изранены.

- Не молчи, барбар, ты говори, говори, как есть…

- Седмицу-другую парни точно могут спать спокойно.

Бесовка тут же в слёзы.

Насилу успокоил, объяснил, мол, хорошо всё, может, и не придётся четыре седмицы ждать, за две всё сойдёт.

Принюхался, определяя, в каком направлении ближайшее селение.

Не далеко оказалось оно, да и не так чтоб и близко: не дойдёт до него бесовка, потому самому надо идти.

Обувь раздобыть для бесовки, чтоб дорога ноги не ранила, шляпу, голову её глупую-бедовую от солнца прикрыть. Потребно также запасы пополнить: истощились они со всеми делами этими странным. Попа расспросить тоже не мешало б, может, нечисть какая фрягов тревожит и готовы они мне за избавление деньгу дать.

Обещал воротиться до заката, да пошёл.

Из нечисти и душегубов в округе местный поп только и смог что криво рассказать о селении, которое я от бесовки избавил.

Улыбнулся я – ноги мои быстрее слухов оказались, не знал поп, что бесовка та сейчас если и способна какое чувство к себе вызвать, так только жалость.

На торгу, что перед церковью раскинулся, нашёл я на прилавке башмаки – из кожи, на ремешках, без каблука. Как чувяки. Но не чувяки. Тяжелее. Грубее. Я взял один в руки, помял – и понял: из той же кожи, да не теми руками сделаны, но ногу держат должны. Ладно, сойдёт.

Тут же нашёл и шляпу – из соломы, широкую, как брыль. Покрутил её в руках. Легкая, от солнца спасение.

Поторговался – язык в том деле лишь помеха.

Купил и то, и другое.

Припасов взял.

Кубышка моя с тех трат полегче стала, да о том я себе думать заказал: не оставит меня грешного Господь, Истинный, работа какая для рук моих отыщется ещё.

Бесовка ждала меня там же, где мы с ней расстались.

Рукой приветливо помахала, меня завидев.

Помахал и я в ответ, уже чуя запах чужой, под знакомый спрятавшийся.

Кого иного, на глаза полагающегося, верящего им без остатка, провести можно было, не меня.

Подошёл я, покупки-обновку на землю опустил.

- Заждалась я тебя. – подошла ко мне она.

Я ещё раз принюхался.

Ошибки быть не может.

Без взмаха оплеуху отвесил.

Отлетела она, в воздухе перекувыркнулась несколько раз, да по земле проволоклась, пока о ствол дерева не ударилась.

Подняться, кровью, отплеваться не успела, а я рядом уж.

Наклонился, пальцами горло охватил, да подняв, сдавил.

Захрипела, забилась она.

И пусть силы моей осталась мало, вся, почитай, водой в землю ушла от плену, от жизни голодной, да и тех капель всё ж довольно было, чтобы не разжались пальцы мои.

- Меня ли характерника, дедом Свиридом ученного, перевертень ты глупый обманом обмануть мыслил? Спрос с тебя будет только один раз. Получу ответ потребный – жить дозволю. Нет – удавлю тут же, по следу твоё логовище поганое найду и огнём, молитвой пожгу всех и всё дотла. – чуть ослабил хватку, позволил вздох сделать и поднёс лицо разбитое к своему лицу, вопрос задал. – Куда бесовку, чей облик ты украла дела?

Поплыл облик, стёрлись черты, лица знакомые, прохрипела перевертень:

- Салмакис… сестра…

Господи, что я грешный творю?

Успокаиваю хнычущую нечисть, водицой отпаиваю, раны обрабатываю, что сам же только что и нанёс.

Перевертень эта, Ментором назвавшаяся, сестрой моей бесовке приходилась, - её их старшая, Майя, отправила узнать, где там Сальма запропастилась.

Сестру кулёма эта домой спровадила, да меня осталась ждать, чтоб поквитаться с обидчиком сестры, со мной, значит.

Поквиталась.

Вон результат на лице: половина опухла, глаз заплыл, губы-оладьи, в ссадинах вся, хотя кости целы вроде, но то просто воля случая, её удача.

Думал, что мне одна такая бесовка бестолковая попалась, а тут вторая такая же.

Ну кто ж к медведю в берлогу да без гостинцев?

Может, глупость – это у них семейное, эта ж моей вроде, если не врёт (а с бесовки станется), сестрой приходится?

Видел же, боролся с нечистью достойной того, чтобы потом, на земле родной, о том сказы сказывать.

Бирюка одолел, что людей ел и страхом страшным округу покрыл.

С упырями и упырицами бился.

Бесенят гонял мелких, злых и неразумных.

С душегубами местными тоже знакомство свести доводилось.

А тут и не знаешь: то ли смеяться, то ли рядом садиться и плакать.

Подлечил я бесовку эту, через глупость и природу свою бесовскую пострадавшую, рядом сел.

Ночь уж во владение вступила к тому часу.

- Надобно со старшой вашей поговорить, объясниться. Вины Сальмы в отсутствии не было – то дело рук моих. – подумав маленько, сказал я.

Перевертень оживилась-обрадовалась, дорогу тут же согласилась указать, да тут же выложила, что вот там-то я заодно узнаю, как нимф боем бить, красоты дивичей лишать.

Вздохнул.

Совсем дурная: кто ж о таком заранее предупреждает?

Да и не надобно меня о таком предупреждать, свой ум имею: в бесовском гнездо вольного не хлебом-солью встречать будут.

На ногах перевертень с трудом держалась, поэтому пришлось мне рогатину с покупками оставить, Истинный даст в ночи и в дали от шляха, никто их и не заметит (только кубышку прихватил, невелика она, а то как всё ж кто будет, так на прочее может и не позарится, а вот монеты точно возьмёт), на руки бесовку взял и пошли мы, куда она указывала.

Вышли мы споро к поляне, что в тумане утопала, а там к развалинам камня белого, как кости, что в степи давно лежали.

Принюхался.

Серы, огня пекельного не почуял, дымом, смолами, травами всякими, что сгорали, пахло.

В селению вышли. Чудному.

Столбы каменные кругом.

На одним статуи стоят, на других огонь горит, а третьи в ряд выстроивших крыши держат.

Золото, перламутр, бирюза.

Люди кругом, бесы разные. Встретил даже почти родных, на чертей наших похожих: только у этих почему-то верхняя половина человеческая.

Вино пьют, непотребством разным занимаются, Господи прости.

Взглядом с распутницей одной встретился, так она рукой манить стала, на своём что-то говорить.

Ух… гнездо бесовское…

Знак защитный сотворил.

Молитву прочитал.

- Долго ещё идти-то?

- Пришли. – ответила мне перевертень и рукой указала на ступени, что вверх уходили.

И правда – пришли.

Капище поганое, средь роскоши, нечистой, распутной.

Старшую их, Майю, я сразу признал, не нужны были в том помощники: лежит на подушках, а кругом парубки лоснящиеся, будто салом обмазанные, один ножки ей глади, другом ручку, третий виноградинки в рот вкладывает, с чашей, с кувшином, ещё с чем-то, стоят рядом, сидят, лежат.

- Ну я пойду? – пробовала выскользнуть из рук моих перевертень.

- Погодь, может ещё на что сгодишься. – прихватил я её, удрать не дал.

Бесовское племя подлое, мало ли какую каверзу удумала, тем боле ещё Сальму не видать.

Встал я там, где посвободней было, да к старшой обратился:

- Пани бесовка, дозвольте человеку вольному, под Господом ходящему, слово молвить.

Не обратила она на меня внимания.

Пальчиком своим с ногтем длинным жест сделала, поднесли к губам её кубок.

Во второй раз обратился к ней, топнув в конце.

Несильно тряхнуло капище, никто и не заметил, значение не придал.

Пред тем, как в третий раз к старшой обратиться, прочитал «Живый в помощи», да в конце топнул вновь.