Захват Неаполя. Берёзы

Монсегюр. 16 февраля 1243г.

Мастер бросил взгляд на лагерь противника, потом на свое сооружение и отрицательно покачал головой…

Бертран де Марти нахмурился, но тут же поборол в себе тоску, сжавшую на мгновение его сердце своей ледяной рукой, провел по лицу руками, поправил черный капюшон своего одеяния и спросил:

– Удастся ли вам, мэтр, изготовить катапульту, способную разрушить или повредить эту докучливую машину? – Он указал пальцем на катапульту, край которой виднелся из-за полуразрушенной стены барбакана, захваченного французами.

Мастер немного оживился и ответил:

– Постараюсь, отче. – Он перехватил взгляд епископа, поежился и исправил сказанное. – Обязательно, отче…

– Бог вам в помощь, мэтр. – епископ стал спускаться вниз, желая обойти воинов гарнизона, чтобы побеседовать с ними и хоть как-то утешить их в столь трудные минуты. Он понимал, что отчаянию нельзя дать возможность закрепиться в их сердцах, умах и головах, надо дать надежду, вселить уверенность в собственных силах и божьем провидении, способного в одночасье переломить ход осады, столь неудачно складывающегося для катаров, запертых в Монсегюре, как в мышеловке.

Пьер-Рожэ стал спускаться следом за ним, но на полпути передумал и, отпросившись к епископу, побежал к небольшому приземистому строению, сложенному из грязно-серых камней у которого возле входа толпились раненые солдаты.

Он с большим трудом протиснулся внутрь и, пройдя по полутемному коридору, освещенному тусклым светом чадящих факелов, увидел своего сына Рожэ, склонившегося над одним из раненых защитников. Тот только что вымыл руки горячей водой и собирался вырвать из груди арбалетный болт, пробивший кольчугу и впившийся чуть ниже правого плеча несчастного воина.

Пьер-Рожэ молча прислонился к дверному косяку и стал наблюдать за своим сыном, наслаждаясь каждой секундой, ведь он прекрасно понимал, что скоро они расстанутся навсегда.

В голове рыцаря промелькнула вся его жизнь, показавшаяся пустой и однообразной. Незапоминающиеся страницы жизни, сливаясь одна с другой, сплошной серостью пронеслись перед ним. Лишь только рождение его первенца и наследника, чуть-чуть скрасило это серое однообразие, раскрасив его яркими и сочными красками радости, счастья и отцовской гордости.

Пьер-Рожэ вздохнул. Он ведь толком и не виделся со своим мальчиком. Только и делал, что носился, как угорелый по всей Окситании, сжигая замки, нападая на обозы крестоносцев, грабя монастыри, церкви и аббатства, пока его малыш рос, креп и мужал, постигая трудную науку жизни не от своего отца, а от посторонних людей, обучивших мальчика всем премудростям и наукам. Тем не менее, каждую свободную минуту он пытался проводить с ним. Отец улыбнулся, вспомнив, как его сын в первый раз порезался, неосторожно полоснув себе по руке ножом, когда пытался выстругать игрушечный меч из крепкой и суковатой орешины.

Он так и стоял, и молча смотрел на своего сына, только иногда на его лице, покрытом темным загаром и многодневной щетиной, среди шрамов и рубцов, нет-нет, да и подрагивал какой-нибудь мускул, выдавая большое внутренне переживание.

Жену он не любил. Да и как можно назвать любовью их случайную встречу, когда покойный ныне Жильбер де Кастр взял ее нежную бледную руку и вложил в крепкую ладонь воина. Ему, измученному кровавой войной с крестоносцами, надломленному и морально опустошенному было невдомек, что, пожалуй, эти короткие мгновения и были чем-то, напоминавшим счастье. Мелиссинда – так звали невесту – сразу же после рождения сына снова уехала в один из отдаленных горных катарских монастырей, где вскоре умерла, оставив после себя сынишку и короткие воспоминания о ярком мгновении любви.

Пьер-Рожэ после всего этого еще больше озлобился на мир, все сильнее и глубже погружаясь в кровавую круговерть религиозной войны, словно вытравливая из себя остатки нежности, нерастраченной теплоты, ненайденной любви и невостребованной заботы. Урывками, если позволяли мирные дни или священники-катары снисходили до его настойчивых просьб, он виделся с сынишкой, который, хотя и походил на свою мать, характером и повадками с каждым днем становился все больше и больше похож на своего отца. Такой же дерзкий, упорный, Рожэ умудрялся умело и гармонично сочетать силу и ум, интуицию и знания, которые, благодаря его цепкой и обширной памяти, множились, превращая его в поистине удивительного человека. Если бы не война, война долгая, изнурительная и, как иногда могло показаться, бессмысленная, которая из религиозной как-то незаметно переросла в кошмар, состоящий из немыслимой мешанины убийств, мальчик мог бы стать великим ученым, художником, лекарем или, в конце концов, прекрасным рыцарем. Но отец видел (и это мучило его больше всего на свете), что даровитость и многогранность таланта сына чахнет, прозябает и попросту пропадает в Монсегюре.

Рожэ в свою очередь, как юный волчонок к отцу-волку, тянулся к нему, он буквально засыпал у отца на руках и в эти минуты тот ощущал себя на вершине счастья и блаженства. Крохотное живое существо, свернувшееся калачиком и пригревшееся у него на груди, так мило посапывало во сне, что он не мог позволить себе пошевелиться, упиваясь чудом отцовства, вдыхая молочную свежесть его кожи, а сладкое дыхание было во сто крат лучше, чем самые изысканные благоухания Востока…

– Отец, я так рад, что вы пришли! – Рожэ подошел к нему и обнял. – Прости меня, что сразу не смог…

– Что ты, родной. Все хорошо… – рыцарь не решался начать разговор с сыном. – Я видел, что ты был занят. Врачевание для меня – одно из семи чудес света…

– Отец, это просто наука. Превосходное знание тела, да травы – вот, пожалуй, и все, что нужно лекарю… – смутился Рожэ.

– Знай, что я всегда гордился, горжусь и буду гордиться тобой… – опустив глаза, произнес отец. – Давай-ка выйдем на воздух…

Они вышли из здания, и присели на каменной грубо сделанной скамье. Пьер-Рожэ волновался и мял в руках своих кожаные перчатки с блинными раструбами, проклепанными металлическими пластинами.

– Я… – начал, было, сын, но отец прервал его:

– Я хочу тебе сказать, что у меня на свете было всего два человека, которых я любил больше жизни. – Он грустно улыбнулся и положил руку на ладонь сына. – Твоя мать (тут решил немного приукрасить правду, чтобы было легче подойти к главному) и ты, мой родной и единственный сын… – Рыцарь обнял сына, прижимая его голову к своей груди. Он потрепал его курчавые волосы. – Знаешь, я до сих пор не решался тебе сказать…

– Я тоже, отец. – Рожэ поднял голову и посмотрел в глаза отцу. – Я так счастлив, что у меня такой прекрасный отец!..

– О чем ты говоришь… – растерялся рыцарь. – Я толком и не видел тебя. Так, урывками…

– Нет-нет, поверь… – сын крепко обнял его. – Так, как ты заботился обо мне, еще никто и никогда в мире не проявлял заботу о родном существе!

Отец смутился еще больше, опустил голову, тяжело вздохнул и произнес:

– Спасибо тебе, Рожэ. Я пришел, чтобы сказать тебе…

Тот крепко сжал руку отца и сказал:

– Я уже все знаю. Жаль, что мне не удастся умереть рядом с тобой…

Пьер-Рожэ с трудом сдерживал слезы. Он удивился, ведь ему казалось, что его очерствевшая, огрубевшая и окаменевшая душа уже никогда не будет способна, вот так, искренне, взять, да и пролить капли, орошая его веки и лицо. Ему стало тепло и приятно от сознания этого – его душа, на которую он давно наплевал и забыл, еще была, она была мягкая и нежная, способная на слезы умиления и гордости, способная на смущение и стыд, радость и горе.

«Значит, выходит, что моя душа еще не погибла, раз могу плакать» – подумал он про себя и произнес:

– Для меня это было бы самым тяжким испытанием в жизни, сын. Одному мне во сто крат легче принять смерть, пусть и самую лютую и жестокую, лишь бы я знал, что ты жив и здоров, что сможешь продолжить наш славный род Мирпуа… – он увидел, как сын открыл рот, чтобы что-то возразить, приложил свой палец к его губам и продолжил. – Там, в захваченном барбакане находится мой самый любимый враг, дед которого растоптал мою и твою жизни, чей предок лишил нас всего и загнал, словно заразных крыс в этот Богом забытый угол в заснеженных горах!

– Отец, бросьте все! Ваша жизнь слишком дорога для меня…

Он улыбнулся на слова сына, погладил Рожэ по голове и сказал:

– Рад бы, да грехи и долги слишком крепко приковали меня к Монсегюру. А лишить себя удовольствия убить, если Господь позволит, хотя бы потомка того ублюдка-крестоносца я не могу себе позволить. Слишком уж непозволительная для моих лет и теперешнего состояния роскошь…

Рожэ молча уставился вперед себя немигающим взглядом, помолчал так несколько минут, после чего повернулся к отцу и сказал:

– Для меня всегда будет огромной честью и гордостью помнить и знать, что вы мой отец, а я ваш сын.

Отец молча обнял сына. Они просидели так, не говоря ни единого слова, около получаса.

– Можно задать тебе один вопрос? – Пьер-Рожэ посмотрел в глаза сыну. – Последний вопрос… – Тот молча кивнул и пожал плечами. Рыцарь вдохнул свежий горный воздух, посмотрел на небо, развернувшее над их головами свое бездонное голубое покрывало с редкими белоснежными тучками, посмотрел на сына и сказал. – Там Грааль?..

Рожэ побледнел, скулы на его лице напряглись, а глаза разом сделались серыми от напряжения. Он натянуто улыбнулся и ответил:

– Пусть это станет еще одной легендой, батюшка. Тебе нет нужды сеять зерна сомнений в своем чистом сердце воина. Сосредоточься на главном. Что есть в твоей жизни.

Он поцеловал руку отца, встал и пошел к главной башне замка. Пьер-Рожэ поднял голову и с грустью в глазах посмотрел ему вслед. Его сын уходил от него, уходил навсегда, унося с собой его фамилию, кровь и великую тайну катаров. Рыцарь поднял глаза, присмотрелся и увидел в башенном окне сутулую фигуру Бертрана де Марти, спокойно наблюдавшего за ними.

– Вот, теперь я и сына лишился… – грустно прошептал рыцарь. Он опустил голову и закрыл глаза, наслаждаясь тишиной, возникшей в перерыве между осадами замка, просидел так до вечера, после чего встал и пошел к казармам.

– Братья мои! – Он распахнул двери казарменного помещения, где лежали, отдыхая, воины гарнизона, свободные от службы или после ранений. – Не пора ли нам, в конце концов, выйти из замка и надрать задницы этим бахвалам франкам! Нечего им, паскудникам, штаны протирать в нашем барбакане!..

Воины, уже порядком стосковавшиеся по нормальной рубке и измученные нудными и вялыми осадами, перемежающимися с арбалетными дуэлями и обстрелом из катапульты, вскочили со своих постелей и восторженно закричали, поддерживая призыв своего командира.

– Молодцы, дети мои! Как стемнеет – выходим и к чертовой матери выгоняем их из барбакана! Мне донельзя надоела эта хреновина, что бросает камни и всякую падаль к нам в замок!..

Десять лье южнее замка Монсегюр. 1 апреля 1267г.

Перестроив на ходу спешенных воинов, Ги вывел отряд из-за поворота горной дороги и увидел перед собой, в трехстах туазах от него, крутой подъем, тянущийся к едва приметному входу в одну из знаменитых пещер Сабарте.

– А вот и наша пещерка! – Весело присвистнул он и, повернув голову к воинам, крикнул. – Щиты вперед! Арбалеты приготовить! Последним четырем рядам смотреть наверх и стрелять без команды, если ублюдки высунут головы!..

Его отряд, перестроенный в некое подобие каре, где в каждом ряду было по пять воинов, медленно, словно крадучись, стал приближаться к подъему. Дорога извивалась, словно змея, каждый шаг воинов, казалось, отдавался мощным эхом.

– Мессир, сверху тропинки стоят стрелки! – Пьер подбежал к де Леви и показал рукой на едва заметные фигурки воинов, спрятавшихся между камнями и кустарниками, росшими по обеим сторонам тропинки, ведущей к пещере. – Дорога вот-вот закончится, а по тропе в ряд едва двое пройдут…

Рыцарь приложил ладонь к глазам и присмотрелся – действительно, на самом верху, там, где тропинка заканчивала свой крутой подъем к площадке перед пещерами Сабарте, он увидел шевеление каких-то людей, прятавшихся за густыми зарослями кустарников.

– Вот и чудненько! Пьер, – он посмотрел на своего рыцаря, – мне кажется, что тебе пора обзаводиться семьей… – Воин осклабился, обнажая свою щербатую улыбку. – Выстраивай отряд и выбей их оттуда. Полагаю, что тебя не надо учить, как это делается?..

– Не извольте беспокоиться, хозяин! Я мигом!.. – тот поклонился и, на бегу поправляя свой щит, поспешил к воинам.

Ги обернулся к своим оруженосцам и сказал:

– Так, ребята, приготовьте-ка мне секиру со средней рукоятью, шестопер и, – он увидел, как один из его оруженосцев потянулся к большому горшковидному шлему, скривился и добавил, – нет! Это ведро мне сегодня не понадобится! Думаю, что в пещерах будет темновато, а с его прорезями и днем-то толком ничего не видно. Обойдусь простым сервильером…

– Но, мессир Ги! – Испугался один из них. – Ваша супруга нам строго-настрого приказала, чтобы мы следили за вашей безопасностью и что вам просто необходимо сражаться в большом шлеме…

– Хм… – прокашлялся Ги, его лицо посуровело, брови поползли к переносице. – Я что-то не понял?! С каких это пор женщины стали разбираться в оружии лучше рыцарей?!

Оруженосцы поняли, что один из них сморозил что-то лишнее, и убрали шлем подальше, боясь большой взбучки за самовольство.

Пьер, тем временем, быстро перестроил отряд и стал подниматься по тропе, намереваясь атаковать неприятеля, засевшего на ее вершине. Рыцари и воины отряда Ги де Леви умело перестроились по двое и, прикрываясь щитами, стали подниматься вверх по склону, выставляя вперед свои длинные копья. Остальные оруженосцы, конюшие и остатки арбалетчиков, присланных графом де Фуа, вооружившись арбалетами, пошли за ними следом, намереваясь, по команде Пьера, прикрыть их стрелами.

Катары, просто не было никакого сомнения в том, что это были именно они, растерялись, увидев такую слаженность и организованность действий противника и, не дожидаясь команды своего предводителя, произвели нестройный залп из арбалетов, который, не считая троих раненых, толком не произвел никакого действия на французов.

– Ребята! Да они олухи! – Радостно крикнул Пьер, сбрасывая со своей головы тяжелый горшковидный шлем, привезенный ему Ги де Леви из Италии в качестве подарка. Он остался в легком шлеме-сервильере и кольчужном оплечье. – Вперед! Рвем эту падаль на части!

Отряд, повинуясь приказу командира, побежал наверх, но старался не сильно ломать свой строй, ведь только в слаженных, грамотных и организованных действиях был успех. Передние ряды быстро пробежали около десятка туазов по крутому склону и вломились в толпу защитников, сгрудившихся на площадке перед пещерами. Эта четверка рыцарей из отряда де Леви, умело и шустро работала копьями, расчищая небольшой плацдарм для остальных воинов, поднимавшихся следом за ними и, вскоре, весь отряд закрепился наверху, оттесняя противника к пещерам.

Ги высоко задрал голову и, прикрываемый с двух сторон щитами, которые держали оруженосцы, наблюдал за ходом стычки. Он увидел, как Пьер подбежал к обрыву и стал вращать мечом над головой, подавая сигнал о том, что первая часть атаки увенчалась успехом. Ги быстро поднялся вверх по тропе и присоединился к своему отряду, выстроившемуся треугольником прямо напротив кучки защитников, сгрудившихся возле входа в крайнюю левую пещеру. Он быстро окинул взглядом поле боя: лишь трое раненых, в то время как противник потерял около десятка убитыми.

– Клянусь Пасхой, Пьер, ты просто молодец! – Ги подошел сзади и похлопал рыцаря по плечу. – По возвращении домой выделю тебе лен возле замка Ла Гард и подыщу прехорошенькую женушку!..

– Рад служить вашей милости! – Весело ответил ему рыцарь. – Мессир! Судя по началу боя, перед нами крестьяне или какие-то оборванцы, мало сведущие в военном деле…

– Я тоже так подумал… – кивнул в ответ Ги. – самые толковые или сидят в глубине пещеры, или были на том выступе…

– Скорее, сеньор де Леви, и то, и другое… – Пьер насторожился. – Уж, случаем, не готовят ли они нам какое-нибудь паскудство?.. – он воткнул меч в каменистую почву и перекрестился. – Малость побаиваюсь их, иродов…

– Это хорошо. Не боится только дурак… – Ги и сам поежился при мысли о том, что бой придется проводить в темноте пещер, где враги знают каждый камень, поворот и выступ, а он и его воины будут драться наугад, повинуясь инстинкту и интуиции. – Прикажи перезарядить арбалеты и проредить эту толпу, они меня раздражают… – скривился он напоследок.

– Уже заканчиваем, мессир! – радостно ответил ему Пьер.

– Молодец. – Спокойно ответил Ги. – Тогда, как будешь готов, атакуй и загони этот сброд в их поганую нору, но сначала покоси, как следует, этот сорняк. У тебя ведь нет желания тратить на них наше время в пещерах?.. – Пьер усмехнулся и отрицательно покачал головой. Де Леви хлопнул его по спине. – Действуй!..

В это время противник начал снова обстреливать французов из арбалетов и ручных пращей, которые все еще применялись горцами Пиренеев. Ги не успел увернуться, и тяжелый арбалетный болт слегка контузил его, ударившись по касательной, отскочил от шлема-сервильера, умудрившись ранить в плечо оруженосца, стоявшего слева от рыцаря.

– Вот твари! – Вскрикнул оруженосец, падая на спину. Ги резко повернулся на крик своего воина, склонился над ним и, убедившись, что рана не опасна – было слегка задето плечо, но болт, потеряв скорость, не смог глубоко засесть в ней, похлопал того по груди и сказал. – Не беспокойся, Жак, твоя рана не глубокая. Лежи здесь…

Он махнул своим мечом, отдавая приказ Пьеру начать атаку. Рыцарь, который, казалось, только и ждал этого, крикнул передним рядам, они быстро присели, прикрываясь щитами, а арбалетчики, стоявшие за их спинами, разом разрядили свои арбалеты в толпу противника, создав сильные бреши в его и без того нестройных рядах.

– Монжуа Сен-Дени! Франция и де Леви! – Крикнул Пьер, увлекая воинов в атаку на опешивших врагов.

Рыцари и воины, ощетинившиеся копьями, напали на противника и стали теснить его, загоняя вглубь пещеры и рассекая на две части. Обороняющиеся попятились назад и, словно масло под ножом, стали расступаться, обрекая себя на уничтожение.

Воины, большинство из которых имело богатый военный опыт, тут же воспользовались суматохой и неопытностью противника, немного расширили строй и стали прижимать противника к бокам площадки, отрезая им вход в пещеры и лишая путей к спасению.

Арбалетчики, вместе со слугами воинов, заняли позицию прямо перед входом в непроглядную темноту пещеры и соорудили некоторое подобие фаланги, ощетинившись копьями и прикрывшись щитами, а для уверенности, что их не обстреляют, передние ряды присели на одно колено, создавая непреодолимый барьер на случай контратаки…

ГЛАВА VII.

Сокровища Монсегюра.

(Окончание).

Монсегюр. 17-28 февраля 1243г.

Ночная вылазка провалилась. Ни о какой внезапности и речи быть не могло – крестоносцы, ведомые де Леви, так грамотно обороняли барбакан и катапульту, понимая, что именно здесь решается судьба осады Монсегюра, заметили катаров еще на дальних подступах и, подпустив ближе, произвели убийственный залп из арбалетов, выкосив две передние шеренги нападавших почти полностью. Пьер-Рожэ, словно обезумев, совершенно озлобился и, не желая признать свой полнейший провал, с упорством барана повел остатки отряда на стены барбакана, видневшиеся перед ним в тридцати туазах.

Но, на счастье или нет, катары бросились бежать, побросав штурмовые марши и фашины. За рыцарем шли только около полусотни самых проверенных воинов, намереваясь захватить и разрушить проклятую катапульту или сложить головы, причислив себя к сонму мучеников за свою веру, отдавших уже несколько тысяч своих жизней и заливших Окситанию своей кровью. Страшное и напрасное жертвоприношение такого огромного количества бессмертных человеческих душ, умерших за веру, но так и не добившихся победы над свирепым и беспощадным врагом, имя которому святая католическая церковь, не могло продолжаться до бесконечности, и вот сегодня, похоже, в их противостоянии должна была быть поставлена жирная точка.