- -
- 100%
- +
С нами они играют
в односторонние прятки
и каждодневно карают
укором и кротким и кратким,
шамкают ртом беззвучным,
входят-уходят без трений;
с нами они неразлучны -
наши подземные тени.
Японские пророчества
Если небо померкнет -
луна осветит Фудзияму.
Если туча ночное светило закроет,
ты внутренним оком
увидишь дорогу к священной горе.
Горе тем,
кто внимая пророкам,
манны ждут
и мосты над ущельем не строят;
им мучительно нравится
в яме
быть до смерти,
а мне надо кверху -
скорей.
Ноттингем
Забвение воюет с черепицей,
и стены держатся в осаде лет.
Собор над городом
как каменная птица,
как связь времен хранящий амулет.
Как гулко здесь под сводами столетий
шагать по плитам мраморных могил.
Здесь крестоносцы выросли как дети,
и здесь их бог навек угомонил.
Под ногами – Париж
Под ногами – Париж
мокрым зеркалом вычурных крыш,
серой Сеной,
которая -
как ни пытай -
не откроет
на дне замурованных тайн,
Александровский мост
с золоченной когортой коней,
и солдатский погост -
пантеон знаменитых теней.
Я на верхней ступени
ажурного чуда стою.
подо мною -
по Сене
в белооблачной пене
времена молчаливо снуют.
Суровые скульптуры Вигеланда
Суровые скульптуры Вигеланда
мне истину открыли до конца,
что красота не в том,
насколько ладно фигура скроена
и светел цвет лица,
не в том, насколько поза нарочита,
не в целомудрии под фиговым листом.
О, человек,
ты в камне мной прочитан -
склоняюсь пред обычным естеством.
(г. Осло)
Гранитные люди сурового взгляда
Гранитные люди сурового взгляда -
они охраняют свой жизненный ствол.
Их главным достоинством,
высшей наградой
и было и будет -
хранить естество.
Фаллос
Переплетенье обнаженных тел,
образовавших вздыбившийся фаллос -
безмолвные начало и предел,
что мифом и трудом воссоздавалось.
А ныне только северный гранит,
рукою человеческою выклан,
в себе все лики бытия хранит,
какими их запечатлел Vigeland.
Вот разъяренный мальчик копит гнев -
ему судьбою тяжкий рок положен,
а рядом пара безмятежных дев
душой резвятся, тел своих моложе.
И юноши – в преддверье трудовом,
играючи, наращивают силу.
В природном облаченьи рядовом
они равны Гераклу и Ахиллу,
но их удел – не подвиги, а труд;
не им поют воинственные трубы,
из памяти истории сотрут
их имена – безвестных лесорубов.
Но больше, чем героям, им дано
суровой правдой жизни насладиться,
и женщины – уж так заведено -
готовы с ними воедино слиться.
Блаженные Мария и Юдифь,
Надежда, Магдалина и Гертруда,
объятьями любви объединив
весь мир, вы – равно и порок и чудо.
Налиты груди радостью греха,
из каменных сосцов сочится млеко,
как полноводна женская река,
вспоившая потомкам человека.
И та река свивается в спираль,
то наверх нас возносит, то – обратно.
А на дворе – морозистый февраль,
и фаллосу под снегом – безотрадно.
Как безотрадна и сурова жизнь,
где мыслям недосуг, чего хотим мы.
Но друг на друга крепко опершись,
мы – в наготе духовной – побратимы.
И в этом – смысл любви и бытия,
где вдохновенно и чело и тело.
Нас – не разъять, гранитные братья -
соединяет нас и жизнь и стелла.
(г. Осло)
Ралли «Париж-Дакар»
Жжет солнце.
В ослепительном загаре
экватор сам себя пересекал.
Авто и мото мечутся в Сахаре,
стремясь достичь неблизкий Сенегал.
Искромсаны машины бездорожьем;
водительские лица – цвет песка -
от напряжения иконы строже,
в них одухотворенная тоска.
Неведомые здешние маршруты
и миражи сбивают всех с пути.
О, ралли,
ты берешь, пожалуй, круто.
Но цель одна:
дойти,
дойти,
дойти.
Олимп
Над облаками высится Олимп,
пустующий как лысина планеты.
Утратив двухтысячелетний нимб,
он сладок вкусом съеденной конфеты.
Отсель уже не разразится глас,
вершащий судьбы стран и человека.
Но смотрит в космос двухстороний глаз
из прошлого в канун иного века.
Дельфы
Три часа
и три тысячелетья
меж Москвой и греческими Дельфами.
Co-владельцы древнего наследия
мы живем над северными шельфами.
Здесь и нефть и газ – продукт истории,
мировые нынешние ценности,
а на южных склонах – фесмофории -
праздник разрешения от бренности.
Образ красноглазого Возничего -
древность смотрит в «ныне» с уважением,
исчезает накопленье личного,
вечно только общее движение.
Полет над Колорадо
Кругом – заснеженные горы,
под нами – нежные поля,
летим воздушным коридором,
потокам воздуха внемля.
Игривый ветер нас швыряет
как легкий шарик вверх и вниз,
и чудится – проковыряет
сейчас нас каменный карниз;
но неожиданно взмываем,
сплетаясь с облаком в кольцо,
холодным потом умывая
разгоряченное лицо.
Пилот и тот – в изнеможеньи:
от здешних гор все можно ждать,
как от апачей,
в напряженьи
ковбойскую державших рать.
И солнце светит, и морозно,
и ветер воет как шакал.
Прошли века – но так же грозно
встречают горы чужака.
Над Альпами
Леса – в сиреневом мохере,
а выше – горы в черном фраке,
и в голубой небесной сфере -
вершин белеющие флаги.
Внизу – земельные наделы
озимой зеленью искрятся,
и речки жилками по телу
неведомо куда струятся.
Дома стреножены дорогой,
ползут машинные букашки,
все нарочито, чинно, строго
как иероглиф на бумажке.
Глаз каллиграфии внимает,
душа – увы – не принимает.
Тупоголосые венецианские колокола
Тупоголосые венецианские колокола,
в отличье от муранского стекла,
соединясь с закатом рыжим,
бьют по ушам, по душам и по крышам,
всех призывая окунуться в ночь.
А мне невмочь.
Прошедший день
на душу бросил тягостную тень:
ведь пули, предназначенные мне,
еще летят в вечерней тишине.
(Венеция 04.10.93 г.)
Горы – попутчики
В одиноком небе – неуютно,
мгла смежит понурые глаза.
Позади остался гомон людный,
чужеземный аэровокзал.
Не успел сказать я «до свиданья»,
горы закивали мне в ответ.
Бренность самолетного скитанья -
спутница моих последних лет.
Альпы – ненадежные попутчики,
мне – на север, а они – на юг,
и мелкокалиберные тучки
нас разъединили как-то вдруг.
Ноздреватость базельского сыра
переходит в серую квашню,
я лечу туда, где мгло и сыро,
встреч ночи и завтрашнему дню.
Будет утром нудное похмелье,
окунусь я с головой в бедлам,
вновь родное «эх, мели, Емеля»
свет и тень разделит пополам.
Но роптать я на судьбу не стал бы,
на прощанье хлопну по плечу
ставшие попутчиками Альпы:
кто – куда,
а я домой лечу.
Аз и Я
Аз и Я-
Азия,
вместилище букв и лиц,
великое многообразие
забытых духовных столиц.
Меж Индом и Гангом,
в Тибете,
на Яве,
в Алтайских горах,
и в пагоде и в минарете
соседствуют разум и прах.
Не тело рождает идею,
не духом творим этот мир -
взаимным единством владея,
взмывает над степью Памир.
Экватор влечет по контрасту
сибирское скопище вьюг,
и Космос вручает по трасту
нам Азию – дочерь свою.
Мы были, мы есть и мы будем -
сквозь холод космических зим,
и все континенты разбудим
гортанным дыханьем своим.
Качели
История – качели.
То с севера на юг
сгоняют нас метели
в объятья рек и рук,
то – курс сменив на четверть,
восточный третий глаз
в песчаной круговерти
на запад гонит нас.
Мы – скифы – киммерийцы
под именем алан
пытались умириться
с пространством пра-славян.
В союзе леса с полем
нас русью нарекли.
В свободе и неволе
в душе мы сберегли
п-Ра-родины дыханье
и росный запах трав.
Когда же иго ханье
и дань с себя содрав,
вернулись мы на Волгу,
то, глядя за Урал,
дивились мы: что толку -
сибирский ареал.
Но вслед за Ермаком мы
и шли, и шли, и шли,
как будто по знакомым
путям своей земли.
Иртыш и Обь осилив
и обойдя Байкал,
гортанно пробасили:
Вернулись.
Все. Привал.
Замкнулся евразийский
тысячелетний круг,
мы вымпел свой российский
не выпустим из рук.
И повернув к Арктиде
уставшее лицо,
в инопланетном виде
ждем встречи с пра-отцом.
История – качели:
то – запад, то – восток.
Добрались мы до цели -
грядет другой виток.
Второй век
А ты
оторвал от Земли,
от родной,
от зеленой
историю Человека,
осветил ее пламенем тайны
космической мглы,
наделенной
крупицами манны.
И это стало Началом
Второго Великого Века.
Прошло тринадцать тысяч лет
Прошло тринадцать тысяч лет
со дня Всемирного Потопа.
Мы где-то потеряли след
далекого Архи-антропа.
А он был цельным существом,
единым с духом и природой;
космическое естество
его наполнило при родах,
насытив праной кровь его
и одарив самосознаньем.
Кого же в зеркале кривом
науки славим мы в осанне?
Мы принимаем часто тень
и внешний лик за человека;
нам недосуг, а может лень
познать, что кроется в сусеках,
познать все ауры-тела,
какими явлен он по сути,
какие ждут его дела,
каким законам он подсуден;
не все дано нам лицезреть,
не все и Разуму доступно.
Но тайна продолжает зреть
во человечестве всекупно.
Стремясь к Познанью, я учусь
в оккультной школе подмастерий;
в моих стихах все меньше чувств,
все больше логики мистерий,
откуда мы и что сей миг
в спирали мира означает.
Пусть то, что мыслью я постиг,
действительность – не развенчает.
О, Рось!
О, Рось!
Ты – оторви и брось.
И брошена
«жена поэта».
А мне-то
как с тобою врозь?
Я врос
в российские просторы,
тороидальность бытия
и яйцевидные раздоры,
дурман и сладость пития.
Я – твой насквозь,
о, Рось.
Когда рубили головы стрельцам
Когда рубили головы стрельцам,
стонал народ,
по всей Москве колокола звучали
и содрогался воздух от печали
тогда.
Когда рубили головы отцам,
наоборот,
«отцу народов» мы ура кричали,
мы двигались вперед,
и души наши как броня крепчали,
а нас ждала беда.
Когда рубили головы бойцам
в Афганистане,
мы, воды набравши в рот,
молчали,
молчать других послушных приучали,
не ведая стыда.
Когда рубили головы…
В моей крови есть что-то от тоски
В моей крови есть что-то от тоски
по звонкому степей многоголосью.
И я, зажатый городом в тиски,
нередко извожусь пустою злостью,
что совместить сегодня и вчера,
и шум машин, и тихий шелест травный
нам не дано.
И лишь по вечерам
уйду в себя
я – с эхом
равноправный.
Люди – не будьте чайками
Люди – не будьте чайками,
не по делам крикливыми,
глупыми попрошайками,
кормящимися отливами.
Я люблю Россию
Я люблю Россию
не за голос крови,
не за то, что в ней я был рожден,
а за то, что дружбой тех,
с кем был я вровень,
здесь с лихвою был вознагражден.
Прости, Отечество
Прости, Отечество,
но мы сошли с ума,
пытаясь над историей глумиться.
Мы в гордости сумели надломиться
и знаменем для нас теперь – сума.
Сел я. Грезы гор
Сел я.
Грезы гор разучиваю.
Нераздумчивая
оторопь селя
у скал вызывает неверие.
Слышу сквозь двери я:
поток ярится.
Стариться
Отечеству
не хочется.
Не так уж много надо для России
Не так уж много надо для России:
чтоб ей не помыкали господа,
и чтоб ее потомкам не грозили
ни свет горюч, ни стылая звезда.
Она сама найдет к себе дорогу
сквозь визг витий и «револьверный лай».
Но ты судьбы такой (взываю к богу)
уж больше никому не посылай.
Не каждому дано с такой обузой
справляться столько лет коренником,
тянуть наверх, с горы спускаться юзом,
в разливах бубенцового союза
«уж не жалея больше ни о ком».
С лекцией
А дождь многословен
как нудный оратор,
и капли бегут по стеклу, повторяясь.
Дремотно сопит и парит радиатор,
колеса утюжат кисельную грязь.
Мы едем в забытую богом деревню,
не знаю куда и не знаю зачем,
чтоб людям поведать о странностях древних,
о тонкостях старославянских поэм.
Не знаю, поймут ли,
вообще, соберутся ль.
Но… полная горница.
Стар здесь и мал.
И каждый не мне – своим предкам внимал.
Так капли дождя об историю трутся.
Тучи, словно черные грифы
Тучи, словно черные грифы,
рвут сырое мясо земли.
Белых молний сломанных грифель
целит в сердце – смотри, не дремли.
Стань щитом, покрывалом, рогожей,
защити материнскую грудь,
чтоб к земли неизраненной коже
мог потом ты достойно прильнуть.
Морщины рек и ямочки озер
Морщины рек и ямочки озер,
лесов щетина и веснушки пашен -
безвременной рукою фантазер
нарисовал лицо планеты нашей.
Слегка припудрил пылью облаков
и раскидал как родинки селенья.
То я в портрет уверовать готов,
то погружаюсь в новые сомненья,
и хочется мне что-то поменять,
как будто в нем чего-то не хватает.
Тень самолета в воздухе витает,
и не хватает на земле… меня.
Мечется очередь
Мечется очередь.
Дефицит – в расхвате.
«Что дают?
Всем ли хватит?
Подойдет для меня
или дочери?
Почем?»
Стою последний.
«Вы здесь не стояли…»
– «Здрасьте…»
Жарко как в полдень летний.
Продают… страсти.
И мне бы урвать
хоть в три-дорога
одну дефицитную страсть -
ненависть к очередям
и тем, кто их создает.
Я бы послал к далеким чертям,
повториться при том не боясь,
тех, кому дорога
эта власть,
которая сама в очередь за мною встает.
Борясь со злом, начни с себя
Борясь со злом, начни с себя,
всему, что в мире есть дурного
и чем загажена земля,
всему ведь ты – первооснова.
Единый био-технопром
у всех у нас сейчас в почете.
Пускай творил ты и добро,
что толку в равнодушном счете.
Кичись не тем, что ты привнес,
а тем гордись, что не разрушил.
И потому звучит как «SOS»:
не оскверняйтесь равнодушьем.
Я пытаюсь на землю взглянуть
Я пытаюсь на землю взглянуть
с воспаленных высот ноосферы -
не видна каждодневная нудь,
что сквозь щели, фиорды и шхеры
проникает как пенная муть
в нутряные душевные сферы;
не видны и наросты обид,
те, что вздыбили белое тело.
Тихо все, будто жизнь еще спит,
будто утро еще не пропело,
будто тяжесть кладбищенских плит
упокоила жертву расстрела.
Но сквозь липкий и хлипкий туман
продираются всполохи розни,
матереет всеобщий дурман,
строя всем и рогатки и козни,
защищая мошну и карман.
Жаль, что это – не светообман.
Златые главы
Златые главы -
в глубь небесной сини,
история – за зубчатой стеной.
Не всем из смертных
здесь побыть дано,
я ж еду в Кремль
на черном лимузине -
– Наследник всем вождям
и всем царям,
чей прах хранится и в стене
и в склепах,
их прошлый путь не повторяя слепо,
не стану их охаивать зазря.
Я и они.
Сравненье хоть и лестно,
но неуместно.
Время все мельчит
и дальше мчит.
Время, разверзнись
Время, разверзнись
всемирным потопом,
раздень донага эти сытые толпы,
чтоб весь этот быт материальный -
скопом
и за борт,
дабы на дно поскорей он ушел бы.
Я верить хочу,
но не в тряпки и золото
не в сытый желудок
и модный бордель,
а в то, что сегодня
частично расколото –
в общность людей,
в человечью артель.
Я стою у московских ворот
Пусть входящий сюда не соврет,
что не ищет он чести и славы.
Я стою у московских ворот
пользы для, а не ради забавы.
И намерен не бога молить
о дарованном мне благолетье,
я пришел с москвичами делить
то, что спрятано ими в подклетье.
Там, в амбарах, в ломбардах, в скитах
между импортным видео-, авто-
мир, что прежде стоял на китах,
затерялся в обертках неправды.
Я обязан его развернуть
и отмыть от окалины ржавой,
остальное ж – тротилом рвануть,
чтобы свежесть взошла над державой.
Да, я мал, я ничтожен и слаб
перед сонмищем власти и смрада,
но сознанье, что я – уж не раб,
а скорей гладиатор – награда.
Я сразиться пришел за тебя,
белоглавая пленница блуда.
У ворот твоих петли скрипят,
и не ждет меня с чаркою блюдо.
Дай мне бог ворота отворить,
и тебя и себя сотворить.
Дороги
Дороги, как свежие шрамы,
запекшейся крови полны.
Следы разыгравшейся драмы
и равнодушья луны.
Не сабель удары лихие
порезали землю вокруг,
не след вероломной стихии -
плоды человеческих рук.
Простите, дороги, я тоже
зовусь человеком не зря.
И я не всегда осторожен,
земные дороги торя.
Мы все и вся хотим сегодня
Мы все и вся хотим сегодня,
мы все и вся хотим сейчас:
и очутиться в преисподней
и враз забраться на Парнас,
увидеть дали голубые,
душой блаженствуя, дремать
Но так нам тягостны любые
усилья вылезть из дерьма.
Кому судьба дает высокий рост
Кому судьба дает высокий рост,
кому – высокий сан.
И часто забирается прохвост
аж к небесам.
Я не завидую ему: придет пора,
гнилые яблоки, как должно, опадут.
Но не наелась б гнили детвора,
в чужих садах нашедшая приют.
Отражение
Луна, как круглая печать,
так выразительна, учтива.
Ей – ни за что не отвечать,
она – посредник словно чтиво,
она способна отразить
лишь солнца бури и знаменья,
но не дано ей возразить
против ответственного мненья.
Так говорливые стихи
при всей их пенистости строчек
лишь след тех яростных стихий,
что в сердце автора клокочут.
Из всех поэтов
Из всех поэтов
только Маяковский
поднялся
как воитель
и поэт.
Но хочется,
чтоб кто-то стал с ним рядом,
а может быть и лучше -
впереди.
Отчего поэт тогда, в «Астории»
Отчего поэт тогда, в «Астории»
оборвал, не кончив, гамму лет,
видно, златокудрый амулет
потерял на виражах истории.
Потерял рязанский свой зачин,
убоявшись слова или дела.
Ты, молва, судьбою не владела,
так останься в нетях у личин.
Потерялся у России сын,
и березы ждут осиротело.
Среди скал
Среди скал
Я искал ответа:
как на старость
наложить мне вето.
Каким тебе вчерашний день
Каким тебе вчерашний день
казался,
пока ты скальпелем к нему не прикасался
Каким тебе он кажется сегодня,
когда над ним покров забвенья
поднят?
Россия не может без веры
Россия не может без веры
в родящую силу дождя,
в разумные высшие сферы,
всесильность царя и вождя.
Но вера никчемна без дела -
угасла, распалась, истлела.
Все это уже было
Все это уже было.
Блевать былым больно.
Мало молока и мыла
очиститься и отмыться.
Лижет луженые лица
временем вытертый ветер,
беспамятно и безвольно
смиряются с смертью в Совете.
20.12.91 г.
Россия цвета лета бабьего
Россия цвета лета бабьего,
красивая, но преходящая.
В ней от великого до рабьего
перемешалось настоящее.
Я из той допутчевой эпохи
Я из той допутчевой эпохи,
мне с ее не сняться якорей.
Это только выпрыгнули блохи
на одежды нынешних царей.
Я не уподоблюсь насекомым,
что любую кровь готовы пить.
Руку жму «варяжскому» старпому,
что решил свой крейсер затопить.
Легко судьбу критиковать
Легко судьбу критиковать
и грудью о кулак свой биться,
задравши ноги на кровать,
над недостатками глумиться.
И в миллион раз тяжелей
убрать бревно с своей дороги.
О, критиканы-недотроги,
послать бы вас куда, ей-ей.
Всяк своею рукою
Всяк своею рукою
оставляет автограф земле:
Кто – правдивой строкою,
зерном на осеннем стебле,
городами своими,
или садом, шумящим листвой,
а кто жизни во имя
простой безымянной звездой.
Земля, скованная кованным каблуком
Земля,
скованная кованным каблуком
в ком
тверже железа,
я возьму тебя в теплые руки,
и сквозь пальцы
ты вытечешь россыпью слез
по лицу моему.
Край ты мой березовый
Край ты мой березовый,
осень золотая.
Час заката розовый
красит неба синь.
Яркие цвета еще,
сила молодая -
даже в увядающем
шепоте осин.
Но не только красками
край мой чист и светел,
здесь не ждут с опаскою
худа от людей.
Может быть, красивее
есть места на свете,
но трудней, счастливее
нет земли моей.
Гроза
Прекратив свои смешки,
ветки напряженно дремлют.
Вдруг как с сажею мешки
небо рухнуло на землю.
Все смешалось,
все прижалось,
а гроза разбушевалась,
и не в шалость.
Струей из помпы
с грохотом бомбы
пошло хлестать,
блистать
вкривь и вкось
как аллюр два креста.
Город мокр насквозь.
Мокрота черна.
Мокра чернота.
Все равно – не та,
пред которой живое сдается.
Остается
(и в этом вся мудрость),
остается надежда на утро.
Глаза щекочет утреннее солнце