Рождение «Сталкера». Попытка реконструкции

Отказ Юсова и приглашение Рерберга

В эти же дни произошло событие, которое изменило все дальнейшее творчество Тарковского. На этом его фильме отказался работать оператор-постановщик Вадим Юсов, с которым они сотрудничали, начиная с «Катка и скрипки». Юсов был одним из самых близких его друзей и соратников. Тарковский в последнее время не всегда был доволен Юсовым, но не предполагал возможности его самостоятельного ухода.

Вот что сказал Вадим Иванович о причинах отказа:

В «Зеркале» одним из задуманных приемов было снимать скрытой камерой Марию Ивановну, маму Андрея, в контексте фильма, – мне не нравилось, я был против. Возникли и другие мотивы; а может быть, устали друг от друга76.

Причина вполне логичная, но отказ Юсова стал сильнейшим ударом по самолюбию Тарковского. Он считал, что работа с ним для Вадима Ивановича всегда будет на первом месте, и даже представить себе не мог, что тот вдруг проявит независимый характер. Андрей Арсеньевич этого не мог простить.

На «Мосфильме» у Юсова была репутация очень талантливого, в высшей степени профессионального и требовательного оператора. И очень достойного человека. Рассказов о его капризах или зависти я не слышал.

Конечно, между Тарковским и Юсовым существовала разница в видении и осуществлении творческих решений. Каждый из участников содружества развивается самостоятельно, и векторы этого развития далеко не всегда совпадают. Это приводит к разногласиям, взаимному раздражению, и когда эти вещи достигают критической массы, конфликт и распад содружества становятся неизбежны. Юсов рассказывал, как на предыдущих фильмах Тарковского он старался предложить три варианта съемок каждого объекта. Первый, как правило, наиболее интересный, второй и третий – запасные. Тарковский соглашался с первым или вторым на «Ивановом детстве» и «Андрее Рублеве». На «Солярисе» первый вариант режиссер, как правило, отвергал, предпочитая второй, а лучше – третий, далеко не всегда лучший, по мнению оператора. Юсов избрал иную тактику – наиболее интересный вариант стал предлагать не первым, а третьим, но не рассказывал о своей уловке Тарковскому. Режиссер, отвергнув первый и после небольшой дискуссии второй, соглашался с третьим вариантом. Он считал, что именно это его решение было наиболее верным, и гордился своим выбором. Исключения были редки. Юсов так и сохранил свой подход в секрете, но их отношения стали осложняться. Если бы это происходило исподволь и постепенно, Андрей Арсеньевич, возможно, смог бы понять мотивации Юсова. Но сейчас он возмущен и рассержен отказом оператора. Тарковский считает его предательством и посвящает ему в дневнике целую страницу самых нелестных выражений.

Андрей Тарковский: Юсов меня предал, в последний момент отказавшись снимать этот фильм. Счастье, что свободен (пока) Гоша Рерберг. Что касается Юсова, то я убежден, что он специально выбирал момент, когда его отказ работать со мной будет наиболее болезненным для меня. Он меня всегда тихо не любил. Он злой. У него классовая ненависть к интеллигентам. <…> На «Солярисе»… он был всем недоволен, злобен, всех обижал – ядовито и исподтишка. Изводил он всех <…> У Вадима всегда было желание посчитаться доблестями и профессиональными достоинствами.

«Он самовлюблен», «он замастерился», «он работает наверняка на уже однажды достигнутом уровне, не ищет, а старается сохранить уровень, во что бы то ни стало77.

Тарковский считает это «дурным признаком» и предрекает Юсову «печальную» судьбу:

Теперь ему надо или смириться с тем, что он не гений, и, работая на фильмах, которые обречены на государственные и ленинские премии, пожинать лавры за потерю чувства собственного достоинства и индивидуальности, или самому стать режиссером (а он очень стремится к этому, хоть и стесняется. Он ведь страшный лицемер к тому же) и делать ничтожные фильмы. Таких много: и Бондарчук, и Волчек, и Шатров, и Губенко, и Храбровицкий, и Монахов и несть им числа78.

Я вспоминаю рассказы художника-фотографа Владимира Мурашко, работавшего на «Солярисе», «Зеркале», «Сталкере» (и снятого Андреем Арсеньевичем в роли одного из экспертов совета по «соляристике»). Он говорил, что на «Солярисе» отношения Тарковского с Юсовым не выходили за рамки рабочих, и приводил их в пример как образец успешного сотрудничества, в противоположность наэлектризованной атмосфере на съемках первого «Сталкера» в конце июля 1977 года.

Тарковский, предрекая Юсову фиаско, перечисляет людей, пришедших в режиссуру из смежных профессий, считая всех их несостоятельными, «делающими ничтожные фильмы», несмотря на международный успех (как, например, у Бондарчука), признание в родном отечестве или обласканность властью. В заключение он пишет:

А сейчас мы с Гошей Р[ербергом] готовимся к съемкам, и никогда мне не было так легко, приятно и интересно работать с оператором. Уважая друг друга, ища новые решения. Теперь-то я узнал вкус настоящей работы79.

Как будто работа с Юсовым на четырех великолепных картинах была не настоящей!

Вадим Иванович помимо и после работы с Тарковским снял немало картин, и качество его операторской работы неизменно соответствовало самым высоким критериям. И на режиссуру, насколько мне известно, он не претендовал, хотя ему неоднократно предлагали.

В конце февраля – начале марта Тарковский был с поездкой в ГДР. Информации о совместных постановках, о которых он думал перед поездкой, в его записях нет. Либо к ним не проявили должного интереса, либо в ГДР режиссеру не понравилось, и Тарковский не стал выдвигать свои предложения. В это время его международный авторитет и признание снова резко пошли вверх.

Восемнадцатого марта «Солярис» на фестивале в Лондоне получил приз как лучший фильм 1972 года.

В июне «Солярис» вышел в британский прокат.

В Югославии на фестивале фестивалей «Рублев», по оценке зрителей, занял второе место после «Крестного отца».

В Венгрии отдельной книгой выпустили сценарий «Андрея Рублева».

Американская прокатная компания «Коламбия Пикчерс» предложила купить «Рублева», предварительно сократив его на 15–20 минут.

«Сокращу обязательно. Пролет на шаре в первую очередь»80, – записал в «Мартирологе» Тарковский.

Режиссера волновал и тревожил «Белый, белый день». По словам Александра Мишарина, отношение к этому фильму Андрея Арсеньевича было весьма двойственным. С одной стороны, он страстно хотел его делать, а с другой – боялся снимать, опасаясь обидеть отца и особенно мать, и под разными предлогами откладывал запуск. Окончательно он принял решение взяться за эту картину, после того как Мишарин заставил его прочитать главу из запрещенной в СССР повести Василия Гроссмана «Все течет». Там был рассказ о судьбе молодой женщины, жены генерала, арестованной, брошенной в сталинский лагерь и прошедшей через чудовищные издевательства и унижения. Тарковский был потрясен до слез и сразу после прочтения сказал: «Все. Будем снимать „Белый день“»81.

Сценарий, который вызвал неприятие Романова, прочел и одобрил новый председатель Госкино Ермаш. Фильм запустили в производство. Тарковский и вся команда, работавшая с ним, отнеслись к новой работе чрезвычайно серьезно. Для съемок были предприняты беспрецедентные в истории «Мосфильма» шаги – например, засеяли поле гречихой в подмосковном колхозе почти за год до начала работ. Ее вырастили, чтобы Тарковский мог снять период ее цветения будущим летом.

Марианна Чугунова: Гречишное поле сами засевали. Административная группа всю осень выезжала на сельхозработы: гречиху сеяли, картофель сажали, огороды копали, чтобы все вокруг уже выросло к съемкам. У директора нашего Эрика Вайсберга82 целая бригада была; может быть, и с колхозом договаривались, но поле засеяли. А потом говорят, что под Москвой гречиха не растет: пожалуйста, прекрасно выросла! Два дома купили на слом и построили все из старых бревен. Все костюмы делали по семейным фотографиям, по ним же детей искали: мы все были вооружены этими фотографиями83.

Съемки продвигались успешно. В конце сентября Андрей Арсеньевич закончил работу на летней натуре и стал готовиться к зимней и павильонам. Казалось, все шло хорошо, но тут обнаружились проблемы в работе с Георгием Рербергом.

30 сентября. Андрей Тарковский: С Гошей работать очень трудно – он груб с людьми84.

Георгий Иванович был блистательным мастером, но очень жестким по отношению к безответственной или неряшливой работе. К тому же он был начисто лишен дипломатического такта. Свое недовольство Рерберг высказывал немедленно, в прямой и не всегда корректной форме. Он мог быть насмешливым и высокомерным, за словом в карман не лез и употреблял непечатные выражения. Это вызывало проблемы внутри операторской команды. В таком случае Рерберг без раздумий избавлялся от не устраивавшего его работника. Но точно так же поступал и Андрей Арсеньевич.

Поскольку эти проблемы не касались его лично, Тарковский не стал конфликтовать с оператором. Отснятым материалом он был очень доволен. В процессе съемок его видение фильма, да и сам замысел претерпевали значительные изменения. Это требовало постоянной переделки сценария, поиска новых сцен и выразительных средств. Мишарин вспоминал, как они с Тарковским до двух-трех часов ночи переписывали сцены, которые предстояло снимать следующим утром. Потом к работе подключался Рерберг.

Гоша был вернейшим соратником Тарковского. Он воспринимал фильм как очень личное, касающееся и его биографии произведение. Многие эпизоды, мизансцены, пластические решения, характер их освещения придумывались непосредственно на съемочной площадке. Рерберг постоянно искал новые и нестандартные пути их воплощения и, случалось, был гениален. Судя по необычайной выразительности материала, постоянное совместное изменение ранее приятых решений было только к лучшему.

Творческие поиски на съемках привели к превышению сметы, и необходимо было просить в Госкино дополнительные деньги на завершение фильма. Ермаш был в отъезде, его замещал Борис Павленок. Пришлось общаться с заместителем, который вспоминал:

При моих трех или четырех встречах Андрей Арсеньевич держался подчеркнуто отчужденно, был не то что застегнут на все пуговицы, а зашит наглухо, не вступая в контакт. Иным я его не видел. Только однажды, когда для съемок «Зеркала» понадобились дополнительные деньги, и мы разговаривали один на один, он на мгновение приоткрылся, зацепив каким-то краем Америку:

– А вот Коппола, поставив «Апокалипсис», получил гонорар, за который купил гостиницу…

– У нас, Андрей Арсеньевич, другая социальная система, и гостиницы не продаются. А ваши работы всегда оплачиваются по самой высшей ставке, существующей у нас.

Он впервые поднял на меня глаза и проговорил своим сухим и жестковатым голосом:

– Значит, у нас плохая система.

На том и расстались. Денег на постановку я добавил85.

Память снова подводит товарища Павленка. Их разговор с Тарковским состоялся во второй половине 1973 года. «Апокалипсис» был снят в 1977 году. Мировая премьера этого фильма состоялась в Каннах, где Коппола получил за него вторую в своей жизни «Золотую пальмовую ветвь». Скорее всего, речь шла о фильме «Разговор» или о «Крестном отце – I».

Но тон этот вполне в духе Тарковского. Он прекрасно понимал, что фильм близок к завершению и для его окончания нужны совсем небольшие средства. Павленок отказать ему не сможет. Тарковский был прекрасно осведомлен о росте своего международного авторитета, знал, что его новый фильм будет одной из лучших его работ, и не деликатничал в беседе с зампредом Госкино. Личное мнение Андрея Арсеньевича об этом начальнике не столь благостно, как это может показаться по воспоминаниям Павленка.

9-го, в понедельник был у Павленка. Неприятный, грубый и темный человек. Наорал на Эрика М[арковича Вайсберга] и Хамраева86. Пытался забить между нами клин87.

Но деньги на завершение фильма Госкино было вынуждено дать.

Надежды, иллюзии и реальность

Андрей Арсеньевич встретился с Марком Захаровым, за два года до того назначенным главным режиссером театра им. Ленинского комсомола. Они учились в одной школе, хорошо знали друг друга, вместе ходили в один драматический кружок. Захаров предложил Тарковскому поставить что-либо на сцене его театра. Предложение зафиксировалось в сознании, и Андрей Арсеньевич стал обдумывать возможные варианты. Он считал себя лучшим кинорежиссером страны, и шанс достичь успеха и на театральных подмостках показался ему соблазнительным. В качестве художника он хотел пригласить Александра Боима или Николая Двигубского. Композитором – Эдуарда Артемьева. Сам же Марк Захаров как режиссер особого пиетета у него не вызвал:

У [него] нет программы, нет идеи театра, нет перспектив. Он местечковый идеолог с фигами в карманах. Бог с ним совсем! Очень уж он мелкотравчатый88.

Через пару лет Андрей Арсеньевич примет предложение Марка Захарова и поставит в его театре свой первый на профессиональной сцене спектакль. Но от подозрительности и презрения по отношению к однокашнику он не избавится никогда. Андрей Арсеньевич очень многих коллег числил по разряду, мягко говоря, не очень талантливых по сравнению с ним. Хотя в те времена Тарковского еще иногда раздражали неумеренная лесть, кликушество, приписывание ему благочестия и святости.

7 ноября. Андрей Тарковский: Почему все хотят сделать из меня святого? Боже мой! Боже мой! Я хочу делать. Не превращайте меня в святого89.

Интересно, как бы отнесся Тарковский к своему интенсивному и навязчивому «оцерковливанию и оправославливанию», к той пафосной религиозной канонизации его творчества и биографии, которые настойчиво осуществляются сегодня?

В ноябре «Мосфильм» выдвинул «Солярис» на соискание Государственной премии. Тарковский очень заинтересован в премии, но не верит в поддержку Госкино и Союза кинематографистов: «Меня, скорее всего, прокатят – уж очень много у меня врагов»90. Но иногда он почему-то питал надежды, что коллеги, которых он презирал, захотят его наградить.

Тарковский начинает думать о фильме по роману «Доктор Фаустус» Томаса Манна. Роман увлекает его, однако Андрей Арсеньевич понимает, как трудно будет объяснить целесообразность весьма затратной экранизации немецкого романа в Госкино, и в качестве запасного варианта думает о повести Ивана Бунина «Освобождение Толстого». В его сознании прорастают и мысли о возможной театральной постановке в театре Марка Захарова. Тарковский думает о пьесе «Юлий Цезарь» Шекспира, но потом его выбор изменится.

Шестого декабря Тарковский выехал в Юрьевец на выбор зимней натуры для эпизодов военного времени в «Белом дне». Там в эвакуации он провел с матерью и сестрой два года, о которых хотел рассказать в фильме. Андрей Арсеньевич надеялся освежить детские впечатления. Поездка его разочаровала. Город, где он не был почти тридцать лет, утратил свой исторический облик и очарование. Снесены деревянные, украшенные древней резьбой исторические здания. На их месте воздвигли безобразные и безликие кирпичные коробки.

Не надо было ездить в Юрьевец! Пусть бы он остался в моей памяти прекрасной и счастливой страной, родиной моего детства… Я правильно написал в сценарии для фильма, который сейчас снимаю, что не следует возвращаться на развалины…

Как пусто в душе! Как грустно! Вот я потерял еще одну иллюзию91.

Его настроение напоминает стихотворение его друга, сценариста Геннадия Шпаликова, утратившего оптимизм и радостное восприятие жизни:

Декабрь с его самыми короткими днями, серой, сумеречной погодой – худшее время для выбора натуры. Но у Тарковского не было выхода. Он хотел посмотреть графичные, почерневшие от времени деревянные дома и заборы на фоне снега, приволжские пейзажи, ту русскую провинцию, которую он видел в тяжелые военные годы. Донести до зрителя зафиксированный в его сознании мир. Но этот мир оказался утрачен, и поездка в город, с которым связаны воспоминания детства, лишь усугубила депрессивное настроение.

Не улучшили его и две встречи со зрителями в областном центре Иваново. Местные чиновники от идеологии делали все, чтобы сорвать выступление чуждого им по духу кинорежиссера, и только героические усилия активистов ивановского киноклуба помогли этим встречам состояться.

По возвращении в Москву Тарковский прочитал список кинематографической секции по присуждению Государственных премий: Сергей Бондарчук, Сергей Герасимов, Лев Кулиджанов, Юлия Солнцева, Станислав Ростоцкий. Тарковский так характеризует коллег:

Завистливые бездарности. В общем, комментарии излишни. Я никогда в жизни не получу никакой премии, пока живы эти люди. Уж очень они меня не любят. Один Кулиджанов, быть может, не враг мне92.

Это были мэтры советского кино, удостоенные наград, пользующиеся признанием публики. Их фильмы не противоречили указаниям партии и правительства, они были более понятны и доходчивы, чем фильмы Тарковского. Они получали награды не только на советских кинофестивалях, но и за рубежом. Андрей Арсеньевич не считал их искусством, совершенно не скрывая этого. Надеяться на выдвижение на Госпремию со стороны Тарковского было более чем наивно. И все же это был удар по самолюбию, больно ранивший его мятежную душу.

Хотя особых проблем на съемках «Зеркала» не возникало, Тарковский работал над этой картиной с повышенной тревогой. Нужно было не обидеть мать и отца. Они почти сорок лет были в разводе, но прикосновение сына к их любви, совместной жизни и ее краху воспринимали по-разному. Если отец более или менее спокойно, то мать, после развода прожившая всю жизнь в одиночестве, – болезненно и нервно.

Жизнь осложнялась квартирным вопросом. В квартире Тарковского на последнем, пятом этаже дома в Орлово-Давыдовском переулке, где они жили, окончательно прохудилась крыша, и с потолка текло во всех трех комнатах. Известный итальянский продюсер Дино де Лаурентис, побывавший во время Московского кинофестиваля в его квартире, увидел стоящие повсюду сосуды для сбора капающей с потолка воды и решил, что Тарковский – хиппи, а бутылки и сосуды – нечто вроде специально сделанной инсталляции или психоделической декорации, для того чтобы произвести впечатление на гостей. Возможно, в этом была доля истины, и умысел Тарковского хорошо наложился на простой советский быт. «Мосфильм», где Андрею Арсеньевичу обещали решить его проблему, не отказал в улучшении жилищных условий, но на студии существовала многолетняя очередь, государственные квартиры предоставляли прежде всего рабочему классу, нарушение этого порядка вызывало жалобы со стороны студийных пролетариев и фабкома «Мосфильма».