Тихий океан… лишь называется тихим

ТАНЦУЙ, ФЕДЯ!

Люди желают, чтобы добро – побеждало. Всегда. Но жизнь – штука сложная. Иногда одержанная победа – лишь иллюзия, грёза. И тогда, открыв глаза, человек вновь оказывается по шею в дерьме…

Коренастый широкоплечий бородач в НАТО-вском камуфляже поднялся с покрытой травкой земли, ещё раз воздел руки к безоблачному ярко-синему небу и, поклонившись напоследок в сторону своей родины, открыл глаза. Загорелый, наголо бритый череп, украшенный шрамом, блестел на солнце капельками пота.

Второй год воюет он, очищая от неверных эту дикую страну. Поначалу всё здесь казалось чужим: и высокие скалы, покрытые лесом, и обилие чистых речушек, и нравы необузданного народа, которому пришёл помогать. А на родине, там, где-то далеко южнее, кроме красивых городов – песок и песок, лишь редкие оазисы в пустыне до самого горизонта. Тут – наоборот: природа прекрасна, селения же разорены войной. Трудно с этими людьми. Нрав их подобен горной реке: сейчас вода течёт спокойно, а в следующий миг – обрушивается в ущелье неудержимым потоком, разбиваясь о камни. Даже их гортанная речь под стать характеру. Трудно, но так нужно для дела, и он, Мустафа, ко всему привык. В конце концов, это его братья по вере, пусть диковатые и многому их ещё надо учить. Например, как правильно зарезать русского солдата. Ведь многие воины забывают прочесть перед этим даже простую молитву! И это в самом конце двадцатого века!

Грязные русские свиньи! До чего же противны они его чистому сердцу! Не люди, дерьмо! Мустафа ни разу не видел настоящую свинью, знал лишь по рассказам, что это животное – самая омерзительная тварь. Но отвратительней свиней – русские выродки: как мерзко визжат они, когда их режут!

Мустафа, поигрывая ножом, взглянул на кучку пленных солдат. Их израненные грязные тела, прикрытые вонючими окровавленными лохмотьями, смердели на солнцепёке. Четверо пленных, вытащенных на свет из глубокой ямы – зиндана, сидели на земле, ожидая очередной экзекуции. Приближался полдень – и, несмотря на осеннее время, становилось жарко. Сейчас этих ублюдков вновь начнут бить, запугивать, передёргивая затворы и приставляя дуло к виску, тыкать их, связанных, кинжалами, раня не очень глубоко – так, чтобы помучились, но живы остались. Может быть, палец кому отрежут или ребро сломают.

Всё это действо, служившее ежедневным развлечением для воинов группировки Амира, разыгрывалось ради двух зрителей. Вот они, чуть поодаль: мужчина и женщина. Такие же грязные и потные; связанные, но без следов крови и побоев. Журналисты из цивилизованной Европы, взятые в заложники; за них светит хороший выкуп. Перед их взорами будут сейчас вновь пытать русских, с которых нечего взять. Час, другой, третий – а потом европейцам дадут телефон. И они, впечатлившись, растрогавшись до слёз и соплей, станут срывающимися голосами умолять людей, сидящих в уютных кабинетах с кондиционерами за полторы тысячи километров от этих гор, ускорить сбор денег.

Те четверо русских. Свиньи! Когда придёт час, Мустафа с радостью перережет каждому горло! Но более остальных презирал Мустафа того придурка-доходягу, что выплясывал вчера на потеху бойцам Амира. Воины после ужина врубили CD-проигрыватель, и этот белобрысый веснушчатый тощий урод c дурацким именем Федя пустился в странную пляску. За кусок лепёшки! Как можно так унижаться?! Размышляя об этом, бородатый воин поймал на себе взгляд этого мерзкого Феди; тот сразу – наверное, испугавшись – отвёл глаза в сторону. Этот взгляд взбесил Мустафу. Изрыгая проклятия, он плюнул в сторону пленников. Всё бы ничего, но что-то в этом безмозглом псе Мустафу сильно настораживало. Наверное, то, что этот ненормальный так не похож на настоящего мужчину, воина! Федя не был ему понятен.

Тут бойцы решили поразвлечься, как вчера: врубили музыку. Послышались возгласы:

– Федя, эй! Давай, танцуй!

Рука Мустафы крепче сжала рукоятку ножа. Солнечный луч ярко вспыхнул, отразившись в идеально отполированной стали остро заточенного лезвия…

Московская Олимпиада закончилась убедительной победой советских спортсменов. Народ, ведомый коммунистической партией в светлое будущее, вновь доказал всему миру превосходство в спорте. По выпуклому экрану чёрно-белого «Изумруда», стоящего в комнате отдыха отделения патологии бежала рябь. Из-за помех зрительницы догадывались о том, что показывают, лишь в общих чертах. Домыслить происходящее на экране помогал бодрый голос Николая Озерова. В Кирове транслировались две программы Центрального Телевидения, но старый телевизор, «оборудованный» гвоздём вместо антенны, с трудом ловил лишь одну. Четыре беременных женщины, досмотрев – то есть, дослушав – церемонию закрытия игр, собирались расходиться по палатам. Взлетевший на шариках в ночное небо над стадионом «Лужники» олимпийский Мишка не успел ещё окончательно скрыться в небесах, когда покой родильного отделения Северной больницы города Кирова нарушили душераздирающие крики нового человечка…

Когда в Кирове было уже далеко за полночь, на другой стороне земного шара рабочий день только лишь подходил к концу. Душный влажный воздух внутри небольшого ангара, казалось, прилипал к телам мужчин, копошащихся вокруг стального монстра. Зенитная ракета – серо-синяя, с короткими белыми крыльями – покоилась на специальной подставке с колёсиками, как на операционном столе.

– Здесь не хуже, чем в Филейской бане, – кисло пошутил один из присутствующих. – Только веника не хватает, берёзового.

– Какие проблемы? Сходи на улицу, пальмовый наломай, – вяло отвечали ему.

На лбах густела испарина. Белые халаты (их облачение) давно покрылись влажными пятнами пота. Положение усугублялось лёгким абстинентным синдромом (накануне вечером обмывали спортивные успехи СССР). Употреблять технический спирт летом в тропиках – тоже своего рода искусство.

За возящимися с ракетой людьми в белых халатах внимательно наблюдали стоящие чуть в стороне смуглые черноволосые мужчины, затянутые в комбинезоны цвета «Verde Oliva». Лишь изредка перебрасывались они дежурными фразами о погоде.

– ¿Los rusos no se aguanta el calor?

– ¡Entonces, en Angola, les sería muy malo![13]

Местных военных жара и духота, кажется, совсем не трогали. Увлечённые происходящим, они боялись помешать священнодействию. Происходящее с ракетой напоминало офицерам Революционных вооружённых сил хирургическую операцию: многие из них в своё время прошли через полевые госпитали. Кому-то и жизнь спасли такие же вот светлокожие люди в белых халатах.

Простонала тяжёлая дверь, и в ангаре появился ещё один русский (за полчаса до того его вызвали в штаб к телефону). Все взгляды устремились на вошедшего. Тот, стоя под потрёпанным плакатом с изображением легендарного Че и призывом: «¡Patria o muerte!»[14], слегка пожал крепкими плечами, затем волевое лицо Игоря Михайловича (так звали вошедшего) на миг приобрело по-детски наивные черты. Взъерошив аккуратно зачёсанные назад русые волосы, он расстегнул верхнюю пуговку и громко объявил:

– Мальчик! Три с половиной кило, пятьдесят два сантиметра. Я – папа!

Все – и коллеги, и местные вояки – оставив ненадолго ракету, принялись дружески хлопать по плечам и трясти его руку. Один другому, тяжело вздохнув, тихонько шепнул:

– Значит, вечером опять спиртягу бананами закусывать придётся.

Игорь по жизни шёл напролом. Рождение сына стало для него ещё одним достижением в череде больших и малых побед. В активе уже имелись: школа, оконченная с золотой медалью, красный диплом института, перспективная должность на крупнейшем в городе оборонном предприятии – КМПО имени ХХ партсъезда, женитьба на голубоглазой светловолосой красавице Ольге – студентке филологического факультета…

«Наконец-то!» – ликовал Игорь Михайлович, выкидывая из головы мрачные воспоминания о том, как жена долго не могла забеременеть. В ту пору он даже засомневался в правильности своего выбора. Всё чаще возникали ссоры по пустякам в их новенькой квартире, получением которой от завода вне очереди он так гордился. Вот и талон на автомобиль подоспел; мечта любого советского человека – новенький ВАЗ-2106 стоял теперь, радуя сердце, в гараже. Ему нужен был ребёнок.

И вот сбылось – у него сын! Новая веха в жизни, новые обязательства. Для того чтобы его ребёнок вырос достойным человеком, Игорь собирался использовать все возможности: и те, что есть в распоряжении сейчас, и те, что обязательно появятся в обозримом будущем. Он хотел назвать сына Михаилом в честь своего отца, партийного функционера районного масштаба, скончавшегося от запущенной пневмонии через год после их с Ольгой свадьбы.

Игорь рассчитывал вернуться из этой важной командировки в такую дружественную, но очень далёкую страну до того, как жена разрешится от бремени, но человек только предполагает… Недельки через три, из дальних странствий возвратясь, Игорь Михайлович узнал: оказывается, у его сына уже есть имя. Жена, ни с кем не посоветовавшись, съездила в его отсутствие в ЗАГС, и…

– Ты же мне никогда не говорил, как хочешь ребёнка назвать, – оправдывалась она после.

– Да ну! Я всегда твердил, что Миша – хорошее имя!

– Хороших имён много; откуда я знала, что тебе именно так приспичило?

О, эта женская логика! Конечно, в чём-то Ольга права; он действительно ни разу не сказал супруге конкретно, что сына назвать надо обязательно так-то. Но и она хороша: не дождавшись мужа, дала сыну (его сыну!) имечко. И надо же было такое придумать!

– Ну, с каких щей ты его так назвала?! Как в голову взбрело? Мой сын – Федя!

– Хорошее имя. Был такой русский писатель Фёдор Михайлович Достоевский, если помнишь, – Ольга словно издевалась над мужем.

– Конечно, я знаю, что ты большая любительница литературы, – возмутился не на шутку Игорь, – но всему есть предел. Подумать только, назвать ребёнка в честь Достоевского! Горе от ума какое-то!

– «Горе от ума» у Грибоедова в сочинениях, а у Достоевского, между прочим, – жена бросила выразительный взгляд, – «Идиот»!

Вот зараза! Достала с Достоевским! А может, он и в самом деле идиот, раз женился на такой заумной бабе?

Время шло. Постепенно привык Игорь Михайлович к имени своего сына. Некогда было заморачиваться. По работе его вновь повысили, а крохи остававшегося свободного времени съедало строительство дачи. Иметь дачу требовалось, чтобы наличествовал весь «джентльменский набор» успешного советского человека. Воспитанием Феди, взяв в институте академический отпуск, занималась жена. Игорь Михайлович осуществлял лишь общее руководство и контролировал процесс – по крайней мере, ему тогда так казалось. Конечно, молодым родителям было невдомёк, что радужным планам сбыться не суждено. Супруги и представить не могли, что Ольга уже не вернётся на любимый филологический, а Игорь в скором будущем и вовсе пожалеет о рождении этого мальчика.

В раннем детстве Федя был самым обычным ребёнком: голубоглазым, светловолосым – в мать. Но у каждого малыша есть особенности. У Феди имелось, пожалуй, лишь одно небольшое отличие от других детей. Он очень любил танцевать. Очень! Ещё ползая на четвереньках, едва заслышав по радио песню, сразу начинал колыхать в такт головкой да раскачиваться из стороны в сторону. А как только научился стоять на ножках – при звуках музыки тут же принимался хлопать в ладоши и смешно подёргиваться.

По праздникам, когда собравшиеся в их доме – как правило, очень нужные и важные – гости бывали уже слегка «подшофе», для Феди наступал его «звёздный час». Крутились, шурша магнитной плёнкой, бобины крутого аппарата «Олимп-001», и крохотный карапуз, ещё и связать двух слов толком не умеющий, смешно вываливался, семеня короткими ножками, на середину гостиной. Пританцовывал кроха неуклюже, но очень старательно! И ножкой топнет, и в ладошки хлопнет, и покружится, и коленце выгнет. Не танец – ветерок! Мальчишка радовался и плясал. А пьяненькие гости неизменно приходили в восторг и долго ещё требовали: «Танцуй, Федя!».

Да, с танцами всё было прекрасно, но вскоре родители заметили, что сынок слегка отстаёт от сверстников в умственном развитии. И с годами это проявлялось всё отчётливее.

Иногда случались у их мальчика какие-то непонятные видения, галлюцинации, что ли: родителей это очень тревожило, долго искали хорошего специалиста. Впрочем, видения со временем прекратились, впоследствии о них старались не вспоминать. Пришла пора идти в школу. Им предложили обучение в специализированном учреждении для отстающих детей. Но Игорь Михайлович категорически возражал: позора не оберёшься! Он когда-то планировал направить сына в самую престижную в городе школу с углублённым изучением иностранных языков – а тут такое!

В конце концов, Федя пошёл учиться в самую обычную школу N 36 по месту жительства, располагавшуюся на Филейке – заводском микрорайоне. Дорогие репетиторы, нанятые отцом, чтобы мальчик не отставал от одноклассников, с утра до вечера заставляли паренька зубрить науки. Игорь всё ещё грезил, что когда-нибудь сможет гордиться сыном.

Горбачёвская перестройка повела страну к «свободному рынку», где каждый сам за себя. Отец всё повторял:

– Хорошее образование необходимо для успешного старта.

Но к наукам Федя особого рвения что-то не проявлял. Всё чаще жаловались репетиторы, пытаясь оправдать траченные на них деньжищи неусердием подопечного, а хорошая отметка в дневнике была такой редкостью! Обычно учителя из жалости ставили Феде трояки, хоть и на них он явно не тянул.

Зато когда по телевизору показывали концерт с народными танцами, мальчишку просто невозможно было отодрать от экрана, до истерики доходило. Отец брызгал слюной:

– Лучше б ты к математике так тянулся, бездельник, а не к этой ерунде!

– Оставь его, пусть смотрит, – вступалась за сына Ольга. Она радовалась: хоть что-то по-настоящему интересует их Федю – но и её иногда пугало, с какой жадностью впивался в такие минуты мальчишка в экран.

Игорь Михайлович, махнув рукой, хлопал дверью, а Федя, как только заканчивалась передача, долго пытался повторить запомнившиеся движения. Он жил этим.

Однажды, когда Федя учился в пятом классе, родители привели его на концерт в празднично украшенный заводской Дворец Культуры. С мальчишкой такое случилось впервые. До этого момента Ольга специально не водила сына на подобные мероприятия, опасаясь, что увиденное вживую зрелище может слишком сильно потрясти ребёнка. Но в этот раз обстоятельства так сложились: сам генеральный директор лично пригласил их семью на смотр-конкурс, где две песни должна была исполнять его внучка, ровесница Феди.

Всё шло своим чередом. Переполненный зал рукоплескал сменявшим друг друга артистам самых разных жанров. Вначале выступали самодеятельные коллективы заводских цехов. Но чем дальше, тем выше становился уровень мастерства выступавших. Родители с некоторой опаской посматривали на Федю, которого всё больше завораживало происходящее на ярко освещённой сцене. Директор, невысокий полный мужчина в золотых очках, рядом с которым сидел Игорь Михайлович, немного нервничал, но внучка выступила замечательно, и на радостях генеральный с отцом даже обнялись. Для Фединого папы и его дальнейшей карьеры сей маленький эпизод значил весьма многое: дружба с директором поднимала возможности служебного роста на небывалую высоту.

Под громкие аплодисменты ушли со сцены артисты известного на всю страну хора мальчиков «Орлята». Концерт, завершать который должен был знаменитый песенный коллектив «Хлыновские бояре», близился к концу. Но до «бояр» под яркие софиты высыпал детский хореографический ансамбль «Родничок». Зазвучали первые аккорды русской народной плясовой. Одного взгляда на Федю в тот момент хватило бы, чтоб понять: сейчас случится нечто из ряда вон! Мальчик пристально таращился на сцену; пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресла, побелели от напряжения. Мать, беспокоясь, прижала крепче Федю под локоть. Отец, отвернувшись, болтал с директором – и не видел, что творится с сыном.

Когда номер только подбирался к середине, Федя не выдержал и рванул что есть мочи на сцену. Мать только охнула, отец впал в ступор. Зрители вначале ничего не поняли, но вскоре разобрались. Дружный хохот разрывал зал и сердце Игоря Михайловича. Сотни людей смеялись над его бегавшим по сцене сыном. Слегка рассмеялся, не удержавшись, и директор. Между тем номер нарушился, юные танцоры, выряженные в косоворотки и сарафаны, застыли на месте. Вот уж и музыка стихла, а Федя всё прыгал, прыгал. Люди растерялись; никто не мог понять, что делать. Неловкое молчание. Игорь и Ольга испытывали только одно на двоих жгучее желание: сию секунду прямо сквозь пол провалиться под землю – и как можно глубже. Тягостную тишину, повисшую в зале, нарушал лишь топот ног мальчика, который всё пытался выплясывать среди расступившихся артистов. Зрелище не для слабонервных!

Игорь Михайлович сидел, потупившись. Краснея и сгорая от стыда, уставился он в потёртые доски. Наконец, не выдержав позора, вскочил и начал пробираться к выходу. До Ольгиных ушей долетело лишь одно короткое слово, сорвавшееся с его языка: «Идиот!» Ей стало дурно, слёзы размыли тушь. «Это он о сыне так! Что же делать? Надо взять себя в руки!» Ольга скомандовала себе посмотреть на сцену. Тишина. Зрители с выпученными глазами и отвисшими челюстями – шок! Её мальчик изо всех сил старается, пляшет. Артисты, стоя вокруг в недоумении, смотрят на него, как на придурка. Её сын нуждается в поддержке. Ольга прошептала:

– Федя, танцуй, – и принялась тихонько хлопать в ладоши.

Мгновения тянулись невыносимо, словно кадры замедленного повтора. Директор, сидя рядом, посматривал, насупившись, то на неё, то на сцену. Вдруг, сам того не ожидая, он поднял руки и принялся хлопать вместе с Ольгой. Примеру шефа последовали многочисленные окружавшие его подчинённые. Через минуту-другую в такт хлопал весь зал. Стали хлопать и оттеснённые Федей в сторонку юные артисты «Родничка».

Эти хлопки задали ритм танцу – и Федя разошёлся не на шутку. Его движения обрели уверенность и чёткость. Он шёл прямо над первыми рядами по бровке подмостков, наступая на краешек стопы. Делал шаги, выдвинув левую ногу вперёд, отталкиваясь правой, находящейся сзади. Вдруг, прыгнув в центр сцены, начал «дробить», делая быстрые движения ногами то стоя на одном месте, то продвигаясь вперёд. А дальше и вовсе принялся выделывать такие коленца, что у зрителей дух перехватило!

Теперь вряд ли кто-то усомнился бы в том, что выступает танцор-профи, а всё произошедшее – оригинальная задумка руководителя ансамбля. От этого невероятного танца у зрителей волосы вставали дыбом и мурашки шли по спине. Не танец – вихрь! А когда Федя с поклончиком закончил, зал взревел от восторга. Огромная люстра вибрировала, готовая обрушиться на головы зрителей. Кулиса за сценой оборвалась из-за оглушительных децибелов. Таких оваций заводской Дворец культуры ещё не знал!

Мама была вся в слезах – теперь от счастья. Её сыном восхищались! После концерта к ним подошла красивая подтянутая женщина, руководитель «Родничка». Поправляя каштановые кудри, она тараторила:

– Ваш мальчик потрясающе танцует, у него талант! Где он занимается?

– Федя – самоучка.

– Не может быть, просто невероятно! Ему обязательно нужно расти под руководством опытного наставника. Мальчика ждёт большое будущее. Приводите его в наш коллектив, с удовольствием им займёмся.

– Большое спасибо; я посоветуюсь с мужем – и, скорее всего, мы к вам придём.

Но радостный рассказ окрылённой Ольги не вызвал у Игоря Михайловича ничего, кроме раздражения. Он очень злился за случившееся и отреагировал весьма жестоко: запретил Феде не то что танцевать, но даже смотреть концерты по телевизору, стал с ещё большим остервенением принуждать ребёнка заучивать непонятные предметы. Постоянно теперь попрекал и сына, и жену: мол, оба они – глупые бездари. Всё чаще Игорь Михайлович жаловался на жизнь: за что ему такое наказание – мучиться с ними.

Вскоре мамино сердце не выдержало. Она слегла, и её отвезли в больницу.

Федя ходил к маме после уроков каждый день. Мальчик с грустью подмечал те изменения, что происходили с самым близким человеком. Лёжа в этом сером, пропахшем лекарствами здании, мама увядала. На красивом, несмотря на болезнь, лице появились чуть заметные морщинки; всё реже она улыбалась. Игорь из-за своих многочисленных обязанностей по работе нечасто навещал Ольгу. Иногда не появлялся по нескольку дней.

– Папа у нас теперь важная шишка, работает допоздна, – оправдывала отца перед Федей мама. Сама же после ухода сына подолгу плакала.

Как-то в школе отменили два последних урока. Успев на этот раз смыться от одноклассников, желавших, как обычно, поизмываться над ним, Федя явился домой раньше. Думал, придётся торчать до похода к маме в пустой квартире, но ошибся: отец почему-то оказался дома. Он слегка нервничал, выглядел чуть усталым. С ним была ярко накрашенная молодая тётя, она тоже немного нервничала, хоть и пыталась как-то шутить. Отец сказал, что это его секретарь с работы, она здесь помогает ему готовиться к совещанию – и дал сыну пригоршню шоколадных конфет. Федя и удивился, и обрадовался такой неожиданной щедрости.

– Только матери ничего не говори, она огорчится. Понял? – попросил папа.

– Про конфеты? Я не скажу, – заверил сын.

– И про конфеты тоже, – отец горько вздохнул, сознавая, что тугоумие сына теперь ему на руку.

… Стояла поздняя осень. Полуобнажённые берёзки стыдливо покачивали верхушками, а злодей-ветер всё трепал их. Дождь лил как из ведра. Промокший до трусов Федя, зайдя в больничную палату, увидал, что мама совсем плоха. Он не знал, что делать, и просто спросил:

– Мама, как тебе помочь?

Ольга долго задумчиво смотрела на сына, ощупывая его лицо взглядом, полным боли.

– Спляши для меня, как тогда, на концерте, – тихо попросила она.

Федя растерялся. Плясать здесь, посреди больничной палаты, в окружении хворающих тёток? Но одна из маминых соседок, чуть улыбнувшись, поддержала:

– Порадуй маму, сынок. Она столько рассказывала про твои танцы; и нам хочется посмотреть. А вдруг она всё выдумала?

Принялись уговаривать Федю и другие пациентки. Мальчишка сидел на краешке маминой кровати, а несколько женщин, сгрудившись вокруг, всё упрашивали и упрашивали. Федя смотрел на них снизу вверх; на серый линолеум падали капельки, стекавшие с его мокрых волос; по ржавому подоконнику барабанил дождь; на столе покоилась только что распечатанная пачка салфеток. Хлопнула форточка, и в палату ворвался свежий ветерок.

За шумными женщинами увидал паренёк незнакомца. Высокий светловолосый мужчина с короткой бородкой, одет в ослепительно белую одежду – наверное, врач. Пациентки не обращали на него ровным счётом никакого внимания, словно не замечали, всё настойчивее продолжая уговоры. А Федя не слышал их, он уставился на врача. Мальчишке было важно, что тот скажет: всё-таки он здесь главный, ему решать. Доктор, скрестив на груди руки, долго слушал, как бабы уговаривают паренька; а потом, улыбнувшись, тихо молвил:

– Танцуй, Федя, – и стал притопывать.

– Хорошо, – обрадовался мальчонка и, легко поднявшись, начал пританцовывать в такт.

Постепенно ритм его движений ускорился, и Федя пустился в пляс. Мама, лёжа в постели, улыбалась. Её соседки по палате хлопали в ладоши, разинув рты. Такое они видели впервые. Не танец – буря! Кровати словно сами собой разъехались в стороны. Пациентки прижались к стенам палаты. А посреди комнаты двигался Федя.

Он выплясывал и так, и этак. Вращался на двух прямых ногах, с руками, вытянутыми для равновесия в стороны. Потом вертелся на одной ноге, упёршись в пол пяткой и отталкиваясь другой.

Сквозняком распахнуло дверь и сдуло со стола пачку салфеток. Десятки белых бумажек кружили по всей палате, словно получая энергию от танцора. А Федя зажигал по полной. Хлопал, топал, приседал, крутился безостановочно на носке левой ноги, приподняв наполовину согнутую правую. Кувыркнувшись под конец, паренёк коротко поклонился. Финиш!