- -
- 100%
- +
Лет семь тому назад в литературных и поэтических кругах и кружках Петербурга как-то вдруг заговорили о новом и несомненном таланте – Анне Ахматовой. За разговорами пришел и успех, сначала все в тех же кружках, а потом и в публике – вообще, как известно, настолько же скупой на лавры, насколько кружки на них расточительны. И Ахматовой стали рукоплескать не потому, разумеется, что вдруг прозрели или выучились за одну ночь хорошему вкусу. Были разные причины ее успеха. О более глубоких – позже, а пока назову одну из внешних, но важных: литературная улица всегда охотно подхватывает малейший намек на «эпатацию буржуа». В первое мгновение она сама чувствует себя эпатированной, но еще минута, и она понимает, что удобнее и почетнее присоединиться к эпатирующим: ведь союз с недавними врагами всегда был и будет непременным условием жизни улицы во всех ее видах. Элементы эпатации в мирке Ахматовой были, но враги и друзья еще усиливали их. Например, из стихотворения о русалке выхватили начало: «мне больше ног моих не надо – пусть превратятся в рыбий хвост» – и глумясь, относили их к автору. Во главе враждебно-дружеской улицы шел старый большевик русской критики – Буренин[1].
Вечер – первая книжка Ахматовой – вышел при хороших ауспициях[2]. Лансере нарисовал фронтиспис, Кузмин рекомендовал молодого поэта публике в остроумном, хотя и излишне манерном предисловии. Впрочем, и без рекомендаций успех был бы обеспечен. За этот успех испугались те, кто успел уловить в молодом таланте признаки вечной поэзии. Ахматова сразу выделилась из суетливой и суетной толпы «молодых» – выделилась и благородством всего поэтического облика, и особенно – искренней настороженностью голоса и смелыми приемами стихотворного мастерства. В меткости эпитетов, в экономном – до скупости – расходовании поэтических средств видна была уверенная и искусно-легкая работа, невидная широким кругам «ценителей», но очевидная глазу специалиста.
Мне пришлось быть в числе тех, кто приветствовал в печати выход в свет «Вечера». В моем привете была и боязнь, что поэт, соблазнившись упоительными похвалами, забудет свою, уже явно намечающуюся «большую тему» для эффектных и хорошо ему удающихся пустячков. Опасения эти не сбылись: – «большая» лирическая тема окрепла в следующем сборнике – в «Четках» и всеми звуками изобразилась в лучшей книге Ахматовой – в «Белой стае». Словесные игрушки отошли в тень, их заслонили живые создания.
Мало-помалу и дешевый успех стал сменяться серьезным вниманием: за успехом в публике пришел успех в обществе. Настало время спросить – в чем тайна этого успеха? Потому что «общество» притязательнее «публики», хотя его требования и не те, что у специалистов. За одно художественное совершенство и оно не сделает поэта своим любимцем – ему нужно, чтобы любимец тронул какие-то его струны и какие-то его задания исполнил.
Чем же притягивают к себе стихи Ахматовой? Не силой мысли – для этого они слишком эмоциональны, не стойкостью мировоззрения – для этого они слишком жизненны и хрупки. Я вижу разгадку успеха и влияния Ахматовой (а в поэзии уже появились ее подголоски!) и вместе с тем объективное значение ее лирики в том, что эта лирика пришла на смену умершей или задремавшей форме романа.
Рядовой читатель мог недооценить звукового и ритмического богатства таких, например, строк: «и столетие мы лелеем еле слышный шорох шагов»[3] – но не мог не плениться своеобразием этих повестей-миниатюр, где в немногих строках рассказана драма. Такие миниатюры – рассказ о сероглазой дочке и убитом короле и рассказ о прощании у ворот[4], напечатанные в первый же год литературной известности Ахматовой.
Потребность в романе – потребность, очевидно, насущная. Роман стал необходимым элементом жизни, как лучший сок, извлеченный, говоря словами Лермонтова, из каждой ее радости, и не только радости. В нем увековечивались и современные сердца с непреходящими особенностями, и круговорот идей, и неуловимый фон милого быта. Ясно, что роман помогает сознательно жить. Но роман в прежних формах, роман, как плавная и многоводная река, стал встречаться все реже, стал сменяться сперва стремительными ручейками («новелла»), а там и мгновенными гейзерами. Примеры можно найти, пожалуй, у всех поэтов; так, особенно близок современности лермонтовский «роман» – «Ребенку», с его загадками, намеками и недомолвками. В этом роде искусства, в лирическом романе-миниатюре, в поэзии «гейзеров» Анна Ахматова достигла большого мастерства. Вот один из таких романов:
Как велит простая учтивость,Подошел ко мне, улыбнулся.Полуласково, полуленивоПоцелуем руки коснулся.И загадочных, древних ликовНа меня посмотрели очи.Десять лет замираний и криков,Все мои бессонные ночиЯ вложила в тихое словоИ сказала его напрасно.Отошел ты. И стало сноваНа душе и пусто и ясно.[5]Роман кончен. Трагедия десяти лет развязана в одном кратком событии, одном жесте, взгляде, слове. Закон экономии средств не позволяет произнести этого слова.
Вот роман, в котором больше действующих лиц, и фон более широк и четок:
Там тень моя осталась и тоскует,В этой светло-синей комнате живет……И в доме не совсем благополучно:Огонь зажгут, а все-таки темно…Не оттого ль хозяйке новой скучно,Не оттого ль хозяин пьет вино?..[6]И мне думается, что в поразительном своеобразии. в бесспорной своевременности такого романа – разгадка хорошего успеха Ахматовой. Конечно, не этим одним ценна ее поэзия: есть в ней и чисто лирические струны, и звучат они часто и сильно и нежно. Так, в «Белой стае» лирика даже преобладает над «романом», но и лирические признания кажутся здесь разрозненными страницами какого-то одного романа:
Как невеста получаюКаждый вечер по письму.Поздно ночью отвечаюДругу моему…[7]Некоторые критики, еще при появлении «Вечера» сочли нужным обвинить Ахматову в том, что поэзия ее «миниатюрна» в дурном смысле, то есть по содержанию и по чувствам, что автор не умеет выйти из тесноты собственного «я». Критика этого рода нас не обманет: мы знаем из практики, что подобные «знатоки» предпочитают румяна и картонные мечи с ламентациями о страданиях человечества подлинному искусству и искренним словам о себе. Но и помимо того, обвинение критиков оказалось несостоятельным в корне, это подтвердили «Четки», а особенно «Белая стая». В миниатюрах Ахматовой отразилась не только ее душа, но и души ее современников, и быть (может. – М. Б.), и природа (особенно четок и уверен пейзаж в стихах «Белой стаи»). Иногда эти черты соединяются в одной картине – поразительной по правдивости:
И те неяркие просторы,Где даже голос ветра слаб,И осуждающие взорыСпокойных, загорелых баб.[8]Далеко не всякий реалист сумел бы так кратко, метко и наглядно пояснить старое задание («интеллигенция и народ»). Стихотворения «Белой стаи» в особенности доказывают, что лиризм Ахматовой, развиваясь, и расширяется, и углубляется до религиозного чувства родины:
Дай мне горькие годы недуга,Задыханья, бессонницу, жар,Отыми и ребенка, и друга,И таинственный песенный дар.Так молюсь за Твоей литургиейПосле стольких томительных дней,Чтобы туча над темной РоссиейСтала облаком в славе лучей.[9]Благородство – и душевное и словесное – этих строк, которые теперь должны стать нашей общей молитвой, – лучший ответ на упреки глухонемых критиков.
Сноски
1
Виктор Петрович Буренин (1841-1926) – русский поэт, публицист, прозаик, драматург. Литературную деятельность начал в 1861 году. Сотрудничал во многих журналах второй половины XIX – начала XX века.
2
Предзнаменования, виды на будущее (лат.)
3
«…и столетие мы лелеем еле слышный шорох шагов» – неточная строка из стихотворения «Смуглый отрок бродил по аллеям…», впервые опубликованного в книге «Вечер».
4
«…рассказ о прощании у ворот…» – речь идет о стихотворении «Сжала руки под темной вуалью…» (1911).
5
«Как велит простая учтивость…» – третье стихотворение цикла «Смятение» (1913).
6
«Там тень моя осталась и тоскует…» – фрагмент стихотворения, созданного в январе 1917 года в Слепневе.
7
«Как невеста получаю…» – первая строфа стихотворения (октябрь 1915 г., Хювинккя под Хельсинки).
8
«И те неяркие просторы…» – последняя строфа стихотворения «Ты знаешь, я томлюсь в неволе…» (осень 1913).
9
«Дай мне долгие годы недуга…» – стихотворение «Молитва» (май, 1915. Петроград).