«Павловизация» дрессировки и мифология инстинкта

А Б. Р. Мандель в аналогичном пособии 2015 года ни разу не упомянул его. (Мандель Б. Р., 2015)

В книге «Генетика собак» под редакцией E. A. Ostrander and A. Ruvinsky изданной в 2012 году величиной в 537 страниц и содержащей главу «Генетика поведения» термин «инстинкт» был использован всего 4 раза. (The genetics of the dog, 2017)

А в книге «The Domestic Dog: Its Evolution, Behavior and Interactions with People.» (2017) термин инстинкт был использован только один раз.

И. И. Шереметьев считает, что «…сегодня сложилась ситуация, когда авторы научных публикация избегают использовать термин инстинкт и, что более важно, полагаться на саму концепцию инстинкта, как на полезный инструмент для анализа поведения животного и уж тем более людей». И дело не в том, что маститые ученые не используют термин «инстинкт», дело в том, что, описывая поведение животных можно обойтись без него, не теряя сути предмета. (Шереметьев И. И. Критика концепции инстинкта. http://ethology.ru/library)

А полезно ли пользоваться понятием инстинкт как инструментом объяснительным?

Давайте сделаем шаг назад во времени и пространстве и обратим внимание на представления известного исследователя ХХ века Л. В. Крушинского.

В след за Дарвиным, Л. В. Крушинский (2009) считал, что при изучении поведения можно выделить «три основных элементарных типа поведенческих актов (Рис. 1):

1. «Инстинкты. Адаптивные, шаблонно выполняющиеся акты поведения, которые проявляются в ответ на воздействие специфических (ключевых) раздражителей внешней среды.» Однако при этом Л. В. Крушинский подчеркивал, что: «Характерной особенностью инстинктов является то, что они, как правило, осуществляются при первой встрече животного со специфическим раздражителем.»

2. «Акты поведения, сформировавшиеся на основе обучения… Ведущая основа обучения – память.»

Рисунок 1. Структурные элементы поведения животных по Л. В. Крушинскому.

3. «Элементарная рассудочная деятельность. При ее помощи может осуществляться адаптивное поведение при первой встрече животного с многообразием внешнего мира. Основная особенность рассудка – эвристическая форма поведения.»

По мнению Л. В. Крушинского «Все эти три основных типа поведенческих актов, хотя и могут быть расчленены в экспериментальных условиях, тем не менее тесно взаимодействуют друг с другом.» То есть, во-первых, эти три поведенческих акта могут быть расчленены, т.е. отделены друг от друга и опознаны в экспериментальных условиях и значит в полевых условиях, в условиях обычного наблюдения определить принадлежность воспроизводимого поведения к тому или иному типу не представляется возможным. Таким образом классифицировать наблюдаемое поведение по визуальным признакам не корректно. Во-вторых, реально наблюдаемое поведение представляет собой не сумму указанных актов, а результат их взаимодействия, что также не способствует вычленению того или иного компонента этого взаимодействия.

И далее Л. В. Крушинский разъясняет: «Понятие о норме реакции снимает вопрос о том, какие факторы – генотипические или средовые – имеют большее или меньшее значение в формировании признаков организма. Наследуются не определенные признаки организма, а лишь определенные нормы его реакций. Фенотип формируется в результате взаимодействия генотипически обусловленных норм реакций и тех внешних условий, в которых развивается животное.»

Развивая представление о норме реакции в развитии, например, оборонительного поведения Л. В. Крушинский писал следующее: «…Выяснилось, что наследуется не оборонительное поведение как таковое, а лишь определенная норма реакции организма на окружающие условия. Мало обогащенная среда создает условия для проявления трусости, а обогащенная среда способствует формированию агрессивного поведения. Однако условия воспитания оказывают свое влияние на характер формирования оборонительного поведения в пределах генотипически обусловленной нормы реакции.»

Далее, давайте обратим внимание на характеристику Л. В. Крушинским элементарной рассудочной деятельности. Он же пишет вот что: «При ее помощи может осуществляться адаптивное поведение при первой встрече животного с многообразием внешнего мира.»

Элементарная рассудочная деятельность это на самом деле акт и причем единичный. Проявившись однажды в ситуации, для разрешения которой у животного не было соответствующих алгоритмов ни во врожденной, ни в приобретенной памяти, новый алгоритм тут же фиксируется в памяти и переходит в разряд опыта. То есть происходит научение на основе акта элементарной рассудочной деятельности.

Но то же самое Л. В. Крушинский пишет и об инстинкте, если вы помните: «Характерной особенностью инстинктов является то, что они, как правило, осуществляются при первой встрече животного со специфическим раздражителем.»

Такого же мнения придерживается и А. С. Батуев (2008), считая, что: «Если под инстинктом понимать лишь генетически детерминированную программу сложных поведенческих действий, то в строгом смысле слова истинные инстинктивные акты мы можем наблюдать у животных только при первом их проявлении. Ибо при каждой последующей реализации возникает множество новых только что приобретенных условных рефлексов, приводящих к индивидуальным модификациям наследственно запрограммированного поведенческого акта.»

Таким образом, если на минуту допустить что инстинкты у млекопитающих существуют, то и инстинкт, и элементарная рассудочная деятельность исчезают не просто после первого их осуществления, а благодаря обратной афферентации, исчезают уже в самом процессе осуществления приспособительного поведения. Они сразу включаются в опыт благодаря механизму научения и перестают существовать как самостоятельные сущности. В качестве подтверждения приведу наиболее распространенное представление о научении: «Научение (у животных) (англ. learning ) – индивидуальное приспособление животных к среде обитания. Путем Н. животные приобретают и накапливают в ходе онтогенеза индивидуальный опыт. Этот процесс всегда совершается на инстинктивной основе и состоит в достройке, совершенствовании или переделке врожденных элементов поведения (видового опыта), в их приспособлении к конкретным условиям жизни особи. В результате в каждом случае формируется единый поведенческий акт, который содержит как врожденные, генетически фиксированные (инстинктивные, видовые), так и индивидуально‑изменчивые, благоприобретенные компоненты.» Таким образом мы можем конечно предполагать о существовании инстинктов и элементарной рассудочной деятельности, как теоретических конструктов, но реально имеем дело с поведением, как отражением имеющегося у субъекта опыта, полученного в результате научения.

И так существует мнение, что термин «инстинкт» потерял свое объяснительное значение. А было ли значение изначально? Напомню слова В. А. Иванникова (2010): «… понятие «инстинкт» было введено как понятие объяснительное, как теоретический конструкт, призванный объяснить поведение животных. Но сформировавшиеся позже зоология и психология стали рассматривать инстинкты как реальность, подлежащую изучению, и исследования инстинктивного поведения продолжались до 50-х годов XX века, когда было осознано, что понятие «инстинкт» не в состоянии объяснить поведение животных в свободных природных условиях». То есть, для обозначения некой реальности казавшейся цельной и неделимой, был придуман термин, но по мере исследования этой реальности она оказалась не только делимой, но и противоположной своими компонентами. Таким образом термин потерял свое значение так как исчезла, распалась та реальность, которую он обозначал.

А Г. Г. Филиппова (2004) в своей книге «Зоопсихология и сравнительная психология» после продолжительного анализа этого придуманного явления природы, так прямо и пишет «… понятия «инстинкт», «инстинктивное поведение» в современной этологии практически лишены смысла».

Известный современный этолог Д. Мак-Фарленд (1988), анализируя наследственную детерминацию поведения подчеркивает: «Примитивное представление об инстинктивном поведении сводилось к тому, что детальные инструкции по реализации поведения и раздражители, которые вызывают это поведение, закодированы в генах организма… Представление о том, что гены определяют поведение, наивно, так как в генах не может содержаться подробной информации для конкретных видов поведения.

Для исследователей, изучающих поведение, удобно использовать термин врожденное поведение как сокращение для обозначения «поведения, которое развивается без очевидного влияния окружающей среды».»

А R. Coppinger и M. Feinstein в своей книге «How Dogs Work» (2015) признавая что термины «инстинктивный» (instinctive) и «врожденный» (innate) некорректно отражают причинность поведения и поэтому являются спорными, для анализа поведения собак предлагают вместо них для обозначения видотипичного поведения использовать такие определения как свойственное (intrinsic) поведение, аккомодационное (accommodation) поведение, как поведение сформированное в результате взаимодействия наследственно обусловленных факторов и факторов окружающей среды и результирующее (emergence) поведение, как сложное поведение образующееся в результате не простого суммирования, а взаимодействия более простых частей.

Они пишут: «Мы действительно должны быть очень осторожными и щепетильными, когда говорим, что все поведение определяется генетически. Поведение, демонстрируемое животными не написано на языке ДНК, оно не представлено как таковое в молекулярном коде как единственный ген… Все поведение действительно имеет, – и должно иметь – генетическую основу. Но в то же время, как это не парадоксально звучит, никаких генов для поведения нет. То есть нет никакого гена, определяющего выбор полового партнера, нет никакого гена управляющего сложным поведением хищника. Есть только целые организмы (и мозги) которые построены всем генотипом, форма которым и учитывает особые виды поведения.»

Специалист в области сравнительной психологии Н. Хейс (Хейс Н. Принципы сравнительной психологии. М.: Когито-Центр, 2006) вообще считает «что «чисто» врожденное поведение является в значительной степени фикцией… генотип содержит идеализированную форму генетической программы, но реализация этой программы всегда происходит во взаимодействии организма со средой и зависит от этого взаимодействия» особенно у высших животных.»

По мнению психолога с мировым именем А. Анастази (2001) наблюдения за различными видами животных также показывают, что уже во время пренатальной жизни происходит значимое развитие поведения плода, соответствующее влиянию специфических условий пренатальной окружающей среды. «Нулевая точка», с которой начинается развитие поведения индивида, возникает до момента его рождения; «поведенческий возраст», который имеет индивид на момент своего рождения, сильно отличается у разных видов.

С точки зрения А. Анастази возможным вариантом трактовки отношения между наследственностью и окружающей средой является теория совместного вклада. Согласно этому подходу и наследственность, и окружающая среда влияют на все поведенческое развитие и итоговые поведенческие свойства могут рассматриваться как результат их совместного влияния. А. Анастаиз подчеркивает, что поведение определяется и наследственностью, и окружающей средой, но теория совместного вклада утверждает, что эти факторы редко проявляются сами по себе. Концепция взаимодействия предполагает, что точным выражением взаимоотношения между наследственностью и окружающей средой является не арифметическое действие сложения, но арифметическое действие умножения. Полученные индивидуальные признаки могут рассматриваться скорее как результат, чем как совокупность действия факторов наследственности и окружающей среды.

А. Анастази считает, что «…некорректно рассматривать поведение, не являющееся результатом научения, как наследственное. Во-первых, поведение в принципе не может быть наследственным. Это только структурные характеристики, определяемые генами. Во- вторых, структурные условия, детерминирующие поведение без научения, могут сами появляться в результате действия наследственных факторов, или факторов окружающей среды, или их комбинаций.»

И на самом деле, исследования показывают, что даже нормальное развитие таких по общему представлению врожденных форм поведения, как например, полового (которое часто называют половым инстинктом), требует определенного влияния внешней среды на ранних этапах индивидуального развития. Так в исследованиях М. М. Хананашвили (1978), посвященных половому поведению собак, щенки росли в разных условиях внутривидовой изоляции, кроме того, была проведена серия опытов по содержанию щенков с кошкой. Особое внимание в этих исследованиях уделялось вопросу о выраженности и направленности полового поведения. М. М. Хананашвили (1978).

Работа состояла из 6 серий опытов. В первой – контрольной – серии щенки росли с матерью и сверстниками; во второй – без общения со щенками, но с матерью; в третьей – без матери, но со щенком-самкой (щенки отнимались от матери с момента начала открывания глаз – в среднем на 13–15-й день); в четвертой – в полной визуальной изоляции от собак того же возраста; в пятой – щенков с момента начала открывания глаз отнимали от матери и подсаживали к взрослым самцам, по два щенка к одному самцу. Пятая серия предназначалась для того, чтобы отдифференцировать те компоненты полового поведения, которые формируются под влиянием специфических взаимоотношений с матерью, от тех, для формирования которых необходим лишь контакт со взрослой собакой. И, наконец, в шестой серии щенков сразу после рождения – еще до первого акта сосания – подсаживали к лактирующим кошкам, которые и выкормили их своим молоком.

Методика изучения полового поведения состояла в следующем. Самца помещали в экспериментальную комнату, где находились три самки, из которых лишь одна была в состоянии охоты. Половое поведение самца исследовали по двум параметрам: 1) по способности найти в группе самок самку в состоянии течки и проявить половое возбуждение; 2) по способности осуществить половой акт.

Поведение самцов четвертой серии отличалось от поведения других собак наличием резко выраженной пассивно-оборонительной реакции по отношению к собакам. Так, они во время первых контактов с самками почти все время сидели в углу, отвернувшись от собак, и убегали при их приближении. Лишь постепенно оборонительная реакция сменялась осторожным проявлением интереса к другим собакам. Половое возбуждение после обнаружения у одной из самок течки значительно ускоряло этот процесс.

Как показали опыты, ни замена матери взрослым самцом, ни полное отсутствие общения со взрослыми собаками, ни исключение контакта с самками в раннем возрасте не сказались отрицательно на копулятивном поведении самцов по сравнению с животными первой серии (контрольной).

Резко отличалось от описанного выше поведение самцов, воспитанных без общения со сверстниками (вторая серия). Из них только двум собакам несколько раз удавалось достичь интромиссии. Но и эти животные совершали много наскоков сбоку и спереди, а также не координировали при наскоке своих мышечных усилий. Так, наскакивая на самку, они часто не удерживали равновесия и переваливались через нее или сжимали ее передними лапами с такой силой, что самка визжала и вырывалась. Один из самцов этой серии проявил две формы копулятивных реакций: первая была в виде наскока спереди, сбоку, сзади; вторая форма состояла в попытках сосать соски у самки. При этом он подсовывал голову ей под брюхо и стремился захватить в рот соски. Во время этих попыток он, стоя всеми лапами на полу, совершал копулятивные движения. Такие попытки сосания проявлялись примерно в два раза чаще наскока. Заслуживает особого внимания то, что даже после успешных спариваний поведение этих животных почти не изменялось в лучшую сторону. Самки очень скоро переставали подпускать к себе этих самцов, огрызаясь на них.

Поведение собак четвертой серии, т. е. выросших в полной изоляции, также было резко нарушено: самцы наскакивали на самку исключительно сбоку, ставя передние лапы ей на спину, и в этом положении совершали копулятивные движения.

Один из самцов этой серии, впервые обнюхав гениталии самки в состоянии течки во время девятого испытания, положил голову ей на спину (рудимент наскока) и начал дергать зубами за шерсть. Это повторялось несколько раз. В результате самка стала огрызаться и в конце концов укусила его. После этого всякие попытки к спариванию прекратились и отсутствовали на протяжении последующих опытов: самец лишь изредка обнюхивал гениталии самки и сразу же отходил. Замена самки картины не изменила.

На основании проведенных исследований М. М. Хананашвили приходит к выводу, что изоляция щенков от сверстников даже в условиях их воспитания со взрослыми, в том числе с матерью, ведет к ряду изменений копулятивного поведения, что выражается в неправильных наскоках, а в результате в невозможности интромиссии. Эти нарушения не являются результатом недоразвития, например, двигательной функции в целом: животное проявляет высокую двигательную активность, направленную к совокуплению, и эти движения хорошо координированы. Создается впечатление об отсутствии информации именно о характере движений, необходимых для спаривания, о фиксации неадекватных движений. Эти результаты позволяют рассматривать два компонента полового поведения взрослых собак-самцов – независимый и зависимый от внутривидового взаимодействия со сверстниками. К первому относятся половое возбуждение на специфические половые раздражители, эрекция, наскоки, характерные копулятивные движения. Эти реакции имеют место и у собак, выросших в условиях полной внутривидовой изоляции. Ко второму компоненту относится, правильная ориентация тела во время наскока. Он формируется только при наличии определенных условий внутривидового взаимодействия в онтогенезе. К ним прежде всего относится общение со сверстниками в раннем онтогенезе.

Убедительные наблюдения, указывающие на роль влияния внешних факторов в формировании полового и материнского поведения, сделаны на обезьянах. Так Н. Harlow и М. Harlow (1966) (Harlow H. Harlow M. K. Effects of various – infant relationships on rhesus monkey behaviors. – In: Determinants infant behavior. London, 1965, p. 283–295.) показали, что формирование у макак-резусов материнского и полового поведения, требует активных воздействий определенных факторов внешней среды, что факторы эти имеют прежде всего социальный характер и что исключение этих социальных факторов приводит к серьезному нарушению психи и поведения особи.

Харлоу с одной из своих обезьянок и суррогатной матерью

Изучая развитие способностей макак-резусов к научению, Харлоу изолировал молодых обезьян от взрослых, с тем, чтобы исключить влияние последних на формирование навыков. Детенышей отнимали от матерей через несколько часов после рождения и держали в индивидуальных клетках. Сравнивая затем животных, полностью изолированных в течение 3, 6 и 12 мес, исследователи установили факт инвалидизации, углублявшейся пропорционально длительности пребывания в одиночестве. Если обезьяны, изолированные на 3 мес, будучи выпущены в вольеру, проявляли признаки сильнейших эмоциональных расстройств, но все же в конце концов адаптировались к жизни среди сородичей, то обезьяны, изолированные на 6 мес и выпущенные к сверстникам, уже не могли оправиться до конца своей жизни: они сидели, сжавшись в комок, обхватив себя руками и раскачиваясь, полностью уйдя в себя. За 8 последующих месяцев они так и не смогли войти в контакт со своими нормальными ровесниками, и лишь немногие иногда проявляли интерес друг к другу и пытались вступить в игру между собой. Что же касается 12-месячной полной изоляции, то у таких животных, полностью отсутствовали какие бы то ни было зачатки исследовательской или игровой активности. Через 10 недель пришлось прекратить наблюдения над содержанием этих животных в общем вольере, так как нормальные обезьяны буквально разрывали 12-месячных изолятов на части, а те не делали никаких, попыток защищаться.

По окончании опытов, связанных с социальной изоляцией животные, достигшие физической зрелости, были переведены в стадо производителей. И оказалось, что эти животные не спаривались, они оказались «ненормальными в половом отношении».

Часть самок, воспитывавшихся в полной изоляции, были затем искусственно оплодотворены, и тогда исследователи обнаружили, что ими создан новый вид животного, который, получил у них название «безмамной мамы». Такая обезьяна-мать, выросшая без матери и не знавшая материнской любви, и сама не испытывала любви к своим детям. Многие такие обезьяны-матери не обращали на своих детенышей никакого внимания, но были и такие, которые обращались с ними необычайно жестоко – придавливали малыша лицом к полу, откусывали у него пальцы и кисти, а одна из них даже вложила голову младенца себе в рот и раскусила ее.

На основании этих фактов Харлоу с сотрудниками пришли к выводу, что для нормального становления материнского поведения необходимо наличие специфического взаимодействие с матерью начиная с ранних стадий онтогенеза.

Эксперименты показали, также что длительная, изоляция от представителей своего вида в раннем возрасте приводит к неадекватному реагированию на потенциальных половых партнеров: проявлению по отношению к ним агрессивности или страха. Копулятивное поведение этих животных носило сильно искаженный характер. Только один из 16 выращенных таким образом самцов смог достичь интромиссии. Однако в опытах по выращиванию резусов без матерей, но со сверстниками обоих полов, их копулятивное поведение формировалось нормально и агрессивность была низкой. Исследователи заключают, что для формирования нормального полового поведения требуется общение с молодыми животными той же возрастной группы. Что касается специфической роли самки-матери в формировании полового поведения, то эта роль, видимо, не столь велика и может быть заменена контактом со сверстниками.

Харлоу также отмечал что полная социальная изоляция в течение первых шести месяцев жизни приводит к серьезным дефицитам практически во всех аспектах социального поведения. Радикально нарушались: способность к научению, память, социальное поведение, половое поведение, родительское поведение. При попытках реабилитации, изоляты, достигали лишь ограниченного восстановления простых социальных реакций.

Если говорить о так называемом «охотничьем инстинкте», то даже поверхностный анализ пищевого и охотничьего поведения волка заставляет сомневаться в его наличии (Руковский, Н. Н., 1985; Корытин С. А., Бибиков Д. И., 1985). Ареал распространения волка сопоставим разве что с ареалом распространением человека. По специфике кормовой обстановки и связанным с ней поведением в трофической деятельности, в частности в приемах охоты в ареале волка можно выделить шесть следующих регионов: тундровый, северотаежный, южнотаежный, западный лесостепной, пустынный и горнолесной. В ареале волка практически нет таких позвоночных, которые не служили бы ему пищей. Кроме того, волк ловит насекомых, не брезгует падалью, поедает ягоды и фрукты. По мнению С. А. Корытина и Д. И. Бибикова (С. А. Корытин, Д. И. Бибиков, 1985) приемы охоты волка более разнообразны, чем у любого другого близкого вида семейства Canidae.

Среди охотничьих приемов волков выделяют охоту с подхода, нагон, облаву или загон, оклад, подкарауливание. Волки часто мышкуют, а в сезон активно занимаются поиском новорожденных. Способы добывания домашних животных также разнообразны.

В своей охоте волки успешно используют особенности местности: наличие глубокого снега, наста, топких солончаков, обрывы, овраги, крутые склоны, каменистые россыпи, заросли и буреломы.

Но охотничье поведение волка определяется не только видом животного-жертвы и особенностями местности, оно зависит также от того охотится ли волк один, в паре, в малой или большой группе.

Если подразумевать под «охотничьим инстинктом» совокупность этапов выделяемых при охотничьем поведении волков, например, таких как поиск, обнаружение, скрадывание, преследование и/или нападение и поедание, то в конкретных условиях местности, вида животного-жертвы и состава охотящихся хищников тот или другой этап может отсутствовать и удается, выделить всего два-три.

Следует подчеркнуть, что выделяемые элементы – это не столько этапы конкретного (охотничьего) поведения, сколько поведенческие модули, которые используются не только для удовлетворения пищевой потребности.

Кроме того, С. А. Корытин и Д. И. Бибиков (1985) выделяют еще одну форму поведения, широко распространенную при добывании волками животных, находящихся в группе – расчленение группы или стада, которое предшествует преследованию и нападению. При этом волки стремятся разогнать стадо или отбить из группы одну или несколько особей. Конкретные приемы достижения этой цели варьируют: отвлечение внимания вожака, неожиданный бросок, атака с противоположных сторон, проникновение внутрь стада для создания паники, но наиболее часто – нападение на отдалившихся от группы животных.